– Я выиграл немного времени, но это всего лишь один завтрашний день. Если в течение этого времени мне не удастся выяснить действительного положения вещей, то этим займутся представители властей… если так случится, то и дело Макио-сана, и дело о пропавших младенцах – все, что они найдут относящимся к расследованию, – будет, скорее всего, одновременно предано огласке. И это напечатают не в подобных низкопробных журналах, а в газетах. Даже если ваша семья ни в чем не виновата, она будет уничтожена.

– Моя семья уже уничтожена, – сказала Рёко. – Я больше не понимаю, во что мне следует верить. Может быть, то, что написано в этом журнале, – правда. Такие мысли меня тоже посещают. Нет, если так, то лучше уж… если мы, если моя семья – это не боящиеся Небес бесчеловечные преступники… я призна́ю это и буду счастлива, если нас приговорят к смертной казни.

На лбу Рёко выступила вена. Между бровей появилась страдальческая морщинка.

– Рёко-сан, вы обратились ко мне с просьбой. Я все еще исполняю порученную мне работу. Я не могу махнуть на все рукой и сдаться. Только…

– Только… что?

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне правду о том, что знаете. Мне слишком многое неизвестно. Я думаю, что из-за этого я бессмысленно ходил кругами. Вы… вы не лгали?

И вот теперь – чем я был лучше Энокидзу?!

Рёко отвернулась и прижала правую руку к своей левой груди.

– Что касается происшествия с младенцами… конечно, я слышала то, что говорили люди, и мне также было известно, что приходила полиция, но… полагая, что это не имеет прямого отношения к тому делу, с которым я к вам обратилась, я не стала об этом рассказывать. Да я ведь и не знала действительного положения вещей… только… – То ли из-за того, что у нее болела рана, то ли заболело сердце, страдальческое выражение на лице Рёко стало еще отчетливее. – Если я и солгала о чем-то, что могло иметь решающее значение… то лишь о ночи происшествия.

– Что?! – воскликнул я, хотя это было именно то, что я больше всего ожидал услышать.

– Если честно, то я не знаю, где была в ту ночь.

– Не знаете?

– Как и моя младшая сестра, я не помню.

Я был глубоко потрясен.

– Я… не могу сказать, с какого именно времени… но у меня неоднократно случались приступы полной потери памяти. Как будто наступает помрачение сознания… а когда я прихожу в себя, то обнаруживаю, что прошел уже целый день. Но я совершенно не помню, что делала в течение этого времени и где была.

– В какие моменты с вами случается подобное?

Некоторое время Рёко молчала, подбирая слова, затем с выражением решимости на лице подняла глаза:

– Хотя мне непросто об этом говорить… но это часто происходит во время месячных. К тому же у меня они бывают крайне редко, не чаще чем несколько раз в год… – отрывочно проговорила она.

– А-а… в ту ночь… это…

– Я не помню ничего с полудня предыдущего дня. Я была в этой комнате, когда у меня помутилось в голове, а когда пришла в себя, то все еще лежала в кровати. Но дата поменялась и была глубокая ночь. Прошло уже больше суток. Никто из семьи, кажется, меня не видел… Вероятно, все это время я пробыла в этой комнате… и все же я солгала вам, это было дурно с моей стороны. Но семья, которая не видела своей дочери в течение целого дня и даже не обеспокоилась по этому поводу… это выглядело бы довольно странно, не так ли?

Не зная, что на это ответить, я лишь пристально смотрел на заднюю часть шеи Рёко[114], видневшуюся над воротом пижамы. Затем подумал: «Это все не так уж важно. То, где была эта женщина, не могло сильно повлиять на загадку запертой комнаты».

– Я… больна? Все же подобные вещи нельзя назвать нормальными, верно? Правда, именно по этой причине, когда младшая сестра сказала, что она ничего не помнит, мне легко было ей поверить…

– Подобное нельзя назвать каким-то особенным заболеванием. На самом деле, у всех время от времени могут происходить те или иные нарушения памяти. В любом случае, если исключить причину, человек от этого излечится.

Всякий раз, когда встречал эту женщину, я выслушивал лишь ее горькие признания.

– Вот как?.. Я тоже думаю, что это не просто болезнь. Сэкигути-сама… вам ведь уже известно? О про́клятой крови Куондзи…

«Проклятая кровь Куондзи…

Род с наследственной одержимостью…»

– Если вы говорите про одержимость, то это суеверие. Вздор и бредни, в которые нельзя верить ни минуты. Не понимаю, как можно подобным вещам позволять разрушать человеческие жизни. Мы живем в эпоху Сёва, в просвещенном мире, в эпоху демократии и науки. Это не темные века, когда над людьми властвовали колдовство и древние заклятия.

– Но… – протестующим тоном возразила Рёко. – Пожалуйста, взгляните на это.

Она достала из ящика буфета, стоявшего подле ее изголовья, какой-то клочок бумаги и протянула его мне:

– Это нашел Найто; оно было приколото иглами к дереву гинкго на территории храма Кисимодзин.

Это было похоже на специальную бумагу кайси, предназначенную для написания стихов, вырезанную в форме человеческой фигуры. Конечно же, она была изрешечена множеством крохотных отверстий. Подобно храмовому амулету – о‐мамори или го-фу, – бумага была исписана иероглифами и какими-то непонятными символами, но настолько плотно, что невозможно было прочесть написанное или хотя бы уловить его суть – все было черным-черно. Единственное, что можно было разобрать, – это строчку из пяти иероглифов в самом центре фигуры. Там было написано: «Макио Куондзи».

– Это амулет, насылающий проклятие?

– Я не знаю. Только вот если люди вешают на деревья подобные предметы, разве не означает это, что мы живем в мире, где ни демократия, ни наука не имеют никакой реальной силы? – грустно проговорила Рёко.

Я сказал ей, что проконсультируюсь на этот счет с экспертом, и попросил ее на время одолжить мне бумажную фигурку.

Рёко продолжала:

– Моя мама, моя бабушка и ее мама… их жизни были разрушены этим так называемым «суеверием». Сэкигути-сама, вы говорите: «Не верьте в это», – но вне зависимости от того, верим мы в это или не верим, все семьи с наследственной одержимостью подвергаются подобным гонениям. Когда мы покинули Сануки и перебрались в Токио, наша ситуация нисколько не улучшилась. Поэтому… – взгляд Рёко обратился к журналам, лежавшим на столешнице, – как вы видите, сейчас происходит все то же самое. У меня больше не остается жизненных сил и воли, чтобы противостоять этим обстоятельствам.

– Рёко-сан…

– Когда мой папа… вошел в нашу семью, он был убежденным рационалистом, питавшим глубокое отвращение ко всякого рода суевериям. Я слышала, что сначала он очень сердился из-за того, каким гонениям подвергалась семья Куондзи в прошлом. Однако, незаметно для самого себя, устал бороться с этим, и ему пришлось признать действительность такой, какая она есть. Поэтому папа надеялся, что я стану врачом. По-видимому, он считал, что я в любом случае не смогу вступить в достойный брак. Но я не питала склонности к медицине. С моей болезненностью я не могла даже посещать школу. И хотя я училась немного на фармацевта, это все же было напрасно.

«Так, значит, Рёко имеет некоторые знания о приготовлении лекарств? Возможно, даже из дурмана…»

Мои раздумья были прерваны неожиданным признанием Рёко:

– Я всегда хотела изучать классическую литературу… Лишь когда читала средневековые произведения, я могла отвлечься от реальности.

Она бросила взгляд на книжный стеллаж рядом с ее кроватью. За стеклянными дверцами этого маленького стеллажа действительно виднелся ряд подобного рода книг. И это были не те тексты, которые мог бы для развлечения или отдыха читать непрофессионал. Знаменитые «Удзи сюи моногатари», или «Рассказы, собранные в Удзи», написанные в эпоху Камакура[115], древнейший сборник буддийских рассказов «Нихон рёики», или «Японские легенды о чудесах», а также составленное в эпоху Хэйан «Кондзяку моногатари-сю», или «Собрание стародавних повестей»… эти названия мне еще были известны, но остальные я не смог бы прочесть без помощи Кёгокудо, такими сложными иероглифами они были написаны, – и уж тем более не представлял, в какое время они были созданы и каково было их содержание.

– Но, размышляя об этом теперь, я понимаю, что это было всего лишь бегством от действительности. Можно подумать, что мир, в котором хозяйничали и всячески вредили людям мстительные духи умерших – онрё и демоны – они, очаровывал потому, что меня влекла к нему моя собственная про́клятая наследственной одержимостью кровь. Единственным человеком, который спасал меня в то время, была моя младшая сестра…

«Младшая сестра. Кёко Куондзи».

Хрупкая шея Рёко повернулась, и она посмотрела на стену.

– Младшая сестра была жизнерадостной и пользовалась популярностью, она всегда блистала. Прикованная к кровати, я слушала рассказы сестры про школу, про то, как она ходила в гости к друзьям, про их развлечения, и радовалась. Я гордилась ею – она всегда была полна энергии. Наши родители, видя это, начали возлагать надежды на будущность семьи Куондзи на младшую сестру, а не на меня – слабую и болезненную старшую. Нам казалось, что младшая сестра обязательно станет той, кто прервет нашу зловещую и отвратительную карму. Что же касается меня, то я чувствовала, будто с моих плеч сняли возложенный на меня тяжелый крест и что я должна принять это с благодарностью.

Сказав так, Рёко тихо высвободила ноги из-под шерстяного одеяла, села на краю кровати и закрыла лицо ладонями.

– Однако результатом всего этого стала нынешняя трагическая ситуация. Я больше не могу смотреть на то, как моя младшая сестра слабеет, становится изможденной и безобразной. Если это по вине проклятия, довлеющего над семьей Куондзи, то разве состояние моей младшей сестры – это не то, что на самом деле должно происходить со мной? Это проклятие. И я, и моя младшая сестра, и весь род Куондзи – все мы прокляты. Этому нет иного объяснения… я…

И Рёко заплакала.

Плачущие люди некрасивы… так я раньше думал.

Однако плачущая Рёко…

была прекрасна.

– Сэкигути-сама… – проговорила она и бросилась в мои протянутые к ней руки.

Я заключил ее в объятия. Прижавшись лицом к моей груди, Рёко продолжила плакать.

Как некогда раньше, я вновь обнимал эту женщину.

Нет, это было безумной фантазией.

Смутным воспоминанием словно из далекой прошлой жизни, и все же – поистине обольстительной, эротической безумной фантазией.

Я медленно сомкнул вокруг нее руки, вбирая в себя тепло ее кожи.

– П… простите меня… я… – Хотя Рёко так говорила, она не пыталась от меня отстраниться.

«И все же я знаю ее. Я знаю эту женщину».

– Как в занимательных рассказах отоги-дзоси, – сказала Рёко. – Подобно оммёдзи из рассказов отоги-дзоси…

– Что?

– Пожалуйста, освободите меня от этого проклятия.



Спасите… меня.



Наконец ко мне вернулся рассудок. Я отстранился от Рёко.

– Увы, я не колдун и не занимаюсь изгнанием злых духов. Не говоря уже о…

…Абэ-но Сэймэй.

Вот оно. Почему мне до сих пор не пришло это в голову? Он…

Разве это не было его основным занятием?

Я крепко сжал Рёко за плечи.

Мой взгляд скользнул вниз от ее подложечной ямки и лишь на мгновение задержался на ложбинке между пышными белыми округлостями ее грудей.

Я с силой встряхнул Рёко за плечи.

– Рёко-сан, у меня есть идея. Завтра – завтра мы освободим этот дом от его проклятия.

– Сэкигути-сама?..

– Завтра я с вами свяжусь. – Сказав так, я, не попрощавшись, выбежал из комнаты.

Прямо за дверью стояла старшая госпожа Куондзи, выглядевшая ошеломленной. Возможно, она беспокоилась и хотела узнать, что происходило в комнате. Но я больше не мог обращать внимание на подобные вещи.



На улице уже стемнело. Лес Дзосигая был погружен в смоляную черноту – такую плотную, что я не мог увидеть мою собственную руку, поднесенную к лицу.

Я бросился бежать.



Он…

Кёгокудо…

Кёгокудо может снять проклятие!



Я мчался во весь дух вверх по головокружительному склону. Стояла глубокая безлунная ночь.

5

Я добрался до «Кёгокудо» буквально за мгновение до того, как сменилась дата в календаре. Как раз тогда непогода полностью скрыла луну за непроницаемой пеленой, и на лишенном уличных фонарей и каких-либо других источников освещения головокружительном склоне царила такая кромешная тьма, что я, как говорится, не сумел бы ущипнуть сам себя за нос.

Конечно, магазин уже должен был быть закрыт, так что я сразу направился к входу в жилую часть дома. К несчастью для меня, ночник, висевший над дверью, был также не зажжен, и, хотя за это время мои глаза должны были уже привыкнуть к темноте, я был окутан тьмой столь непроницаемой, в которой было не разобрать ни единого очертания окружающих предметов, что упал не один, а несколько раз, прежде чем наконец добрался до его двери.

Казалось, я запинался о саму темноту.

Падая в четвертый раз и выставив перед собой руки, я наконец коснулся кончиками пальцев раздвижной двери прихожей-гэнкана. Она издала громкое дребезжание. Поднявшись на ноги, я попытался ее открыть. Естественно, дверь была заперта на ключ. Я принялся стучать в нее, выкрикивая имя моего друга.

Изнутри послышался какой-то звук. Однако это не был голос хозяина дома – увы, это была всего лишь кошка с горы Цзиньхуа, принявшаяся в ответ громко мяукать и царапать дверь с другой стороны.

«Его нет дома».

Еще в студенческие времена сон у Кёгокудо был таким поверхностным, что его мог бы разбудить и зевок кошки. К тому же он был слишком замкнут и угрюм, чтобы предаваться каким-либо ночным развлечениям.

«Храм».

Почему-то я был убежден, что Кёгокудо находился именно там, и, резко развернувшись, вновь бросился в непроглядную тьму. Моя память была моим единственным провожатым.

«Мимо магазина – в лес, окружавший храм…»

Почему ночь была такой темной? Я, выросший в относительно городской среде, еще никогда не оказывался в подобной темноте. В лесу шелестели деревья. Они жили там своей потаенной жизнью. Внезапно страх проник в самую глубину моей души.

Всегда ли темнота была…

настолько пугающей?

Неужели лишь из-за отсутствия света мир мог настолько измениться? Быть может, при свете дня он также внушает смутную тревогу, но мы живем беззаботно, закрывая глаза и делая вид, будто всё в порядке?

Мою правую ногу пронзила сильная обжигающая боль, сообщавшая о том, что на моем пути встретился какой-то искусственный выступ. По инерции я рухнул вперед и уперся обеими руками в то, что, по всей видимости, было каменной лестницей, ведущей к храму. Поднявшись на четвереньки, посмотрел вверх.

Ночное небо, заключенное в четырехугольник, безмолвно плыло над моей головой.

Как я осознал несколько мгновений спустя, этот вход в потустороннюю страну мертвых в действительности был воротами-ториями[116]. Их грозный силуэт – высокие, стоящие слегка под углом столбы и едва заметно наклоненная поперечная перекладина – ограничивал четырехугольником сумеречный пейзаж за ними.

Храм… это был храм Мусаси Сэймэй.

Я ринулся вверх по ступеням.

Два бумажных фонаря, каждый с изображением колокольчика Сэймэя, расцвечивали светом небольшой фрагмент совершенно черного мира вокруг них.

Пятиконечная звезда, отгоняющая злых духов.

Кёгокудо дал мне тогда точно такой же фонарь.

Храм был маленьким, так что в нем, должно быть, не было отдельной храмовой канцелярии, где мог бы находиться священник. Если так, то он был… в хайдэнэ[117] – в молельном зале.

Через отверстия в деревянной решетке створчатой храмовой двери струился оранжевый свет. Не снимая ботинок, я, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал по лестнице и оказался там, где категорически не мог бы оказаться в обычной ситуации: в пространстве между дверями храма и сайсэнбако – большим деревянным ящиком с прорезями для сбора пожертвований. Стоя в этом неположенном месте, я заглянул внутрь святилища.

На полу перед алтарем, освещенный мерцающим светом масляных ламп, лежал на боку настоятель храма, подперев голову рукой.

– Эй! Кёгокудо! Это я, Сэкигути! – крикнул я и дважды с силой ударил в дверь.

Кёгокудо обернулся с таким лицом, будто я отвлек его от важного дела, и, даже не вставая, произнес:

– Глупец. Тебе известно, сколько сейчас времени? И к тому же понимаешь ли ты, где находишься? Ты являешь в столь нелепый час в священный молельный зал синтоистского храма, окруженного священным лесом, населенным охраняющими божествами, где следует соблюдать тишину, и вдобавок ко всему ты, даже не сняв грязной обуви, орешь во всю мочь своих легких и колотишь кулаками в храмовые двери… Я не могу удержаться от мысли, что подобное может вытворять только сумасшедший.

– Что ты… да разве ты сам не ведешь себя непочтительно и нескромно? Разве то, чем ты занимаешься, – не богохульство? В каком это мире принято, чтобы настоятель храма лежал развалясь на полу перед алтарем? Если кого и постигнет кара высших сил, то это тебя самого!

– Глупости. Вера заключается не в стиле. Для меня подобная поза более чем убедительно выражает мою набожность и благочестие. Можно медитировать, сидя со скрещенными ногами в позе сэйдза[118], имея в глубине души непочтительные мысли, – это будет кощунством и богохульством; и, напротив, можно стоять вверх ногами в одной только набедренной повязке фундоси – если при этом в сердце есть вера, то это и будет самым правильным способом служения. Прежде всего формальности и стиль имеют значение лишь в тех случаях, когда они являются строго оговоренными и общепринятыми. Взять хотя бы практику касивадэ – синтоистских ритуальных хлопков в ладоши, которые совершаются для того, чтобы привлечь внимание ками-сама. В обычном храме принято хлопать в ладоши один или два раза, и если ты хлопнешь в ладоши четырежды, то тебя сочтут дураком. Однако в храме Идзумо-тайся, который называют «Великой святыней Идзумо», где почитают изначального божественного правителя Японии – Окунинуси, а также в святилище Уса-дзингу, посвященном богу войны Хатиману, хлопать в ладоши четыре раза не только позволено, но и является само собой разумеющимся[119]. Но при том, что касивадэ, без сомнения, является выражением почтения, – если хлопнуть в ладоши перед буддийским алтарем, то, пожалуй, заслужишь этим неодобрительные взгляды. Так что мое поведение здесь совершенно прилично.

– К сожалению, у меня нет свободного времени, чтобы выслушивать твои софизмы, – угрожающе прошипел я. Ящик для сбора пожертвований упирался мне в спину; со стороны, должно быть, выглядело так, будто я разговариваю непосредственно с самим храмом. – У меня к тебе просьба. Впусти меня.

– Дурак. Ты хочешь, чтобы я впустил в молельный зал человека, который не принадлежит к местной родовой общине и не является ни прихожанином этого святилища, ни синтоистским жрецом? – ответил мне храм.

Я как будто слушал прорицания от самих божеств.

– Тогда выйди ты.

– Отказываюсь.

В сравнении с моим слабым, срывающимся голосом с выговором слегка в нос уверенный голос Кёгокудо, напротив, отдавался в стенах молельного зала гулким эхом.

– Если ты пришел по поводу дела Куондзи, то с ним кончено. Я больше не хочу иметь к нему отношения, уволь, – ворчливым тоном сообщил мне угрюмый прорицатель.

– Кончено? Кёгокудо… ты… выяснил истину?

– Истину? Что ж, здесь нет ничего сложного. Я просто заметил, что это дело подобно древнеиндийской притче, в которой несколько слепцов ощупывали слона, притом каждый из них трогал разные части его тела, и один говорил, что слон похож на веер, ощупав ухо, а другой, ощупывавший ногу, – что слон похож на дерево; третий же, которому достался хвост, утверждал, что слон похож на веревку. Чтобы сложить из этого картину того, как выглядит целый слон, нужно расспросить каждого, кто трогал слона, а на это требуется время. Но если заметить, что это слон, и сказать: «А-а, это слон!» – то на этом дело будет завершено. А ты, Сэкигути, ты действительно смотришь прямо на слона, но у тебя нет свободного времени на то, чтобы это заметить. Я хочу, чтобы ты уже наконец прекратил этот фарс.

– На что я смотрю?! Ты что, теперь тоже пытаешься сделать из меня дурака, как это делал Энокидзу? Я ничего не вижу. Или я просто сошел с ума, или…

– Пора тебе уже открыть глаза!

В какой-то момент Кёгокудо поднялся и подошел прямо вплотную к двери. Не ожидавший услышать его голос так близко, я попятился.

– В зависимости от того, как на это смотреть, ты, возможно, действительно сошел с ума.

– Да. Я – сумасшедший. Если ты и Энокидзу – разумные и здравомыслящие люди, то я – конченый безумец! Хорошо, пусть так. Но если ты – каннуси, синтоистский священник, то разве не можешь выслушать рассказ заблудшей души?

– Синтоистский жрец – это не католический патер.

– Какая разница!

Затем, не задавая больше вопросов, я начал говорить. Я рассказал ему про Гоити Харасаву, Токидзо Саваду и его жену Томико, про то, что вспомнила Цунэко Умэмото, про намерения Кибы и про то, что поведала мне Рёко о семье Куондзи…

Было совершенно непонятно, слушает ли меня мой друг, стоявший по ту сторону дверей. Когда я закончил говорить, на меня опустилась тишина столь абсолютная, что я почувствовал себя так, будто остался единственным человеком во всем мире. Это была зловещая тишина, словно в сгустившейся вокруг темноте притаилось нечто, готовое в любой момент подкрасться сзади и схватить меня за шею.

Затем тишина была словно отброшена прочь голосом Кёгокудо:

– Сэкигути, ты ведь не собираешься ко всему прочему вмешаться в дело о пропавших младенцах?

– Если у всех этих происшествий общий корень, то собираюсь. А в чем дело? Ты ведь уже во всем разобрался, верно? Ты уже знаешь истинный облик того… чудовища, которое ощупываем мы, слепцы?

– Что ж… в отличие от тебя я не видел его лицом к лицу. Что остается для меня загадкой, так это твое отношение…

Бросив эти слова, каннуси повернулся ко мне спиной.

В это мгновение я сунул руку в карман и нащупал кончиками пальцев лежавшую там походившую на некий амулет сложенную бумажку. Надеясь привлечь внимание моего друга, просунул ее через узкое отверстие в дверной решетке.

– Кёгокудо, взгляни на это. Ты знаешь, что это такое? Для чего это используется?

– А?.. Это энми. Записывается двумя иероглифами, один из которых – «страдать кошмарами», а другой – «околдовывать». Иными словами, это проклятие. Анахронизм… что-то вроде вара-нингё – куклы из соломы, сделанной в форме человека, которую в Древнем Китае использовали в погребальных обрядах. В древней Японии существовала связанная с ней традиция изготовления уси-но-коку-маири – куклы из соломы, обладавшей сходством с человеком, которого хотели проклясть. Такую куклу прибивали к священному дереву на территории храма в час Быка – «уси-но-токи» – это примерно между часом и тремя часами дня. Но сейчас ведь на дворе не эпоха Хэйан. Невероятно, что подобный обычай все еще существует.

– Кукла с проклятием… вот оно что. А оно… действительно эффективно? То есть… может ли существовать в этом мире такая вещь, как проклятие?

«Точно. Проклятие. Исчезновение Фудзимаки, пропавшие младенцы, вся история отвратительных издевательств над семьей Куондзи – все это случилось по вине проклятия. Если только такое… действительно существует».

– Проклятия существуют. Более того, они эффективны. Проклятия и благословения – это, в сущности, одно и то же. Они придают смысл явлениям, которые сами по себе смысла не имеют. Магия заключается в наделении слов ценностью, значимым содержанием. В случае если оно положительное, мы называем эти слова благословением, а если отрицательное, то речь идет о проклятии. Проклятия – это слова. Культура.

– Я не хочу слушать про теорию культуры. Я хочу узнать, можно ли с помощью так называемых «проклятий» навлечь на человека несчастье или убить его.

– По крайней мере, внутри сообщества с общими языком и культурой они определенно эффективны.

– Они обладают сверхъестественной силой?

– Никакой такой дурацкой силой они не обладают. Проклятия, если так можно выразиться, это установленная в мозге бомба замедленного действия. А-а… ты что, не понимаешь?

Какая была разница, понимал я или не понимал. Если этот человек сказал, что они работали, – то они работали. Я только это и хотел выяснить.

– Кёгокудо, я понял, о чем ты говоришь. Но ты можешь снять это проклятие?

Ответа не последовало.

– Ты не можешь?! В чем дело?!

– Я могу. Ты, собственно…

– Семья Куондзи… Освободи семью Куондзи от их проклятия!



На мгновение ночь озарилась ярким светом, и все вокруг стало ослепительно-белым.

Текстура выгоревших на солнце деревянных дверей храма отчетливо вспыхнула у меня перед глазами. Послеобраз, отпечатавшийся на сетчатке, все еще продолжал некоторое время мерцать у меня перед глазами после того, как меня вновь поглотила темнота.

Послышались раскаты грома. Затем небо как будто разорвалось и полил дождь. Его крупные капли ожесточенно бились о мою кожу, словно наказывая меня за мою глупость.

– Отказываюсь, – отчетливо прозвучал голос Кёгокудо на фоне приглушенных громовых раскатов.

– Почему?! Разве это – не одна из твоих обязанностей?! Ты что, отказываешься исполнить мою просьбу?!

– Послушай меня, Сэкигути. Я не хочу, чтобы в результате моих действий погибли или пострадали люди. Оставь в покое это дурацкое дело, и оно уладится само собой.

– Что в нем дурацкого?!

Очередная вспышка молнии вернула мне возможность видеть. Лицо моего друга, похожее на призрак умершего, за деревянной решеткой двери, – послеобраз на сетчатке, медленно растворяющийся в темноте.

Все было сказано. Кёгокудо – дух старинного храма – завершил свои прорицания.

– Пока ты не возьмешься за эту работу, я отсюда ни шагу не сделаю! Ты понял меня, Кёгокудо?! Я серьезно! – Я изо всех сил повысил голос, так что в нем отчетливо проступило отчаяние, и уселся на пол. Скорее, это выглядело так, будто у меня подогнулись колени. Я прислонился спиной к ящику для сбора пожертвований, и все суставы и каждый мускул в моем теле наконец расслабились.

Теплый дождь ударялся каплями о мою разгоряченную кожу.

Может быть, я сходил с ума?

Аманда Престон

…он сумасшедший.

Просто скажи люблю

Тогда…

Пролог

— Эй, сестрица! Что это за кружева ты плетешь? То нитка черная шла, то вдруг побелела. Так разве бывает? Черное — оно черное и есть. Вот как у меня — все сплошь черное… Черное кружево — это красиво. Или вот, у сестры. Нитка черная, нитка белая. Тоже ничего, хотя пестровато выходит. А у тебя вечно все не как у богов…

Почему тогда я так испугался той девочки?

Три мойры, богини судьбы, сидели у камина с негаснущим огнем, в креслах-облаках, принимающих форму божественных тел. Ох, и удобные креслица, нам бы такие! Спина не затекает, нигде ничего не давит: хочешь — откинься, хочешь — наклонись, со всех сторон поддержит тебя мягкая и упругая воздушная масса. Да иначе и быть не могло. Как бы иначе плели они кружева судеб, неустанно, день за днем, век за веком…

Тогда…

Та, которую только что раскритиковала сестра, подняла голову от вязания широкого ажурного полотна, и на строгом темном лице сверкнули голубые, бездонные, как простирающееся вокруг небо, глаза.

Девочка смеялась.

— Что это ты говоришь, сестрица? Не бывает, чтобы черное становилось белым? Ты бы поменьше за людьми подглядывала. Вишь, стереотипов нахваталась. «Не бывает»… Ты богиня или нет?! Что захочешь, то и будет. У меня вот сегодня настроение хорошее, на черное не тянет. Да и хватит с нее черного-то, хорошая девчонка, пусть порадуется. Знаешь ведь: как выплетешь нитку жизни, так и проживет твой человечек…

— Ой уж! Больно они за ниткой-то следуют! Бывает, какой-нибудь так все нити жизни перепутает, что и не вспомнишь, что за узор для него придумала…

Белая кожа – как у восковой куклы.

— Вы бы, сестры, не спорили, а за нитями лучше следили, — вмешалась третья богиня судьбы, отрываясь на миг от своего вязания, где черное равномерно перемежалось с белым. Глядите-ка, кружева-то ваши между собой переплелись…

Губы цвета сакуры.

1

Кто бы мог подумать, что эта пикантная кружевная накидка, нечто среднее между пеньюаром и воротником, доставит ей столько хлопот! Если бы не это, Марджи Мерано не знала бы никаких проблем, так как ее жизнь в последнее время протекала мирно, без всяких потрясений. Впрочем, проблемы время от времени возникают у всех… Собственно говоря, вряд ли она могла бы обойтись вообще без проблем, став не так давно хозяйкой небольшого магазина изящного дамского белья.

Белая блузка.

Так вот, о накидке…

— Итак, она висела здесь? — Агент сыскной полиции Ник Райлэнд фамильярно похлопал по плечу хорошенькую куклу-манекен. Лишенная верхней одежды, если таковой мог считаться пропавший воротничок… э, то есть пеньюар, та красовалась теперь в одном кружевном белье, почти не прикрывавшем то, что должно было прикрывать. Голубые кукольные глаза мечтательно смотрели вдаль.

Темная юбка.

— Да, там, — ответила Марджи, с трудом удержав смешок.

Уж очень забавно выглядел элегантный блюститель порядка рядом с полуобнаженной девицей, пусть даже искусственной.

Выглядывавшие из-под нее две белые голени.

Она давно заметила, что мужчины при виде женского белья разделяются на две категории. Одни превращаются в хихикающих развратников, в чьих глазах, как на экране, мелькают непристойные картинки. Вторые немеют и каменеют; над их верхней губой выступают капельки пота, а глаза наполняются ужасом.

Агент сыскной полиции Райлэнд, видимо, относился ко второй категории. Глядя на манекен, он на некоторое время замер, задумчиво потирая челюсть. Весьма мужественную челюсть, мельком отметила Марджи.

И красная линия, ярко-красная…

— У вас есть какие-то соображения по этому поводу? — нетерпеливо спросила она.

– Мм хмм хм.

— Боюсь, пока мне не чем вас порадовать, — проговорил детектив, медленно переводя на нее взгляд. — Я не хочу, чтобы мои поспешные выводы ввели вас в заблуждение или, не дай Бог, обидели. Единственное, что пока бросается в глаза, это некоторое сходство между вашим сложением и фигурой этой очаровательной куклы. Из чего следует вывод, что его могла похитить женщина, похожая на вас. Думаю, это не те соображения, которые вы хотели бы услышать. Так что, боюсь, вам придется потерпеть…

– Поиграем?..

Кажется, он смеется над ней…



Шептала похотливо, в мое ухо…

Пока детектив, стоя рядом с Марджи, рассматривал ограбленный манекен, хозяйка магазина с не меньшим интересом рассматривала его самого. За тридцать лет своей жизни Марджи встречала многих мужчин и в некоторых даже влюблялась, но ни один из них не вызывал у нее такого интереса. Во-первых, Ник Райлэнд был очень хорош собой: высокий, с темно-рыжими волосами и зелеными глазами. Во-вторых, его великолепную фигуру облекал в высшей степени элегантный костюм цвета асфальта, который, несомненно, обошелся его владельцу в кругленькую сумму. Уж в чем, в чем, а в одежде Марджи знала толк. Интересно, где мог раздобыть такую сумму обыкновенный полицейский? Впрочем, подобные вопросы не относились к теме их беседы.

— Знаете, у вас невероятно озадаченный вид, — отомстила Марджи. — Похоже, вы столкнулись с довольно нетипичным случаем воровства? Должно быть, дамское белье крадут далеко не каждый день.

нет, неправда. Это не девочка была развратной,

Принадлежавший ей магазин был единственным торговым предприятием такого рода в этой черте города. «Кружева, кружащие голову» лишь недавно присоединились к лидирующим бутикам, сеть которых была разбросана по кварталам вокруг Оксфордского университета.

это был я.

— Откровенно говоря, грабежей в этом районе вообще бывает не так уж много. — Детектив небрежно сунул руку в карман пиджака и задумчиво приподнял красиво очерченную бровь. — Крадут в основном велосипеды хороших моделей. Иногда сумочки и кошельки, оставленные в незапертых автомобилях. Время от времени мы ловим воришек с дорогими часами прямо на выходе из ювелирных магазинов. — Он усмехнулся и медленно перевел взгляд с изящных ручных часиков на лицо. — Что ж, это не удивительно. Город наш небольшой, но изысканный и не бедный. Людям, нечистым на руку, здесь есть чем поживиться.

Тогда я овладел ею…

Марджи улыбнулась. Ей понравилось то, как детектив охарактеризовал Оксфорд. Сама она была влюблена в этот город и, прежде всего, в его центральную часть, где на всем лежала печать старины и от замшелых стен и готических шпилей, от уютных внутренних двориков с зелеными лужайками и тенистых парков, дававших приют оленям и птицам, веяло каким-то неизъяснимым покоем и умиротворением. Разумеется, достопримечательностью номер один в городе был Оксфордский университет. Состоящий из десятка колледжей, которые были сооружены еще несколько веков назад, он слыл самым знаменитым среди высших учебных заведений в англоговорящих странах. Марджи это почему-то льстило.

Кёко Куондзи –

Было начало июня; воздух с каждым днем прогревался все сильнее, и поднимавшаяся от земли влага все больше отяжеляла его, будто наполняла какой-то вялой усталостью. Эта ранняя летняя жара была для оксфордцев неожиданной и непривычной. Взглянув на детектива, Марджи заметила, что его волосы от жары стали мокрыми и что он расчесывает их пальцами — просто взял и откинул всей пятерней назад с широкого лба. Несмотря на манеру причесывать волосы, он выглядел интеллигентно. По существу, именно это привлекало к нему внимание Марджи. Что-то не часто она встречала интеллигентов среди людей его профессии. И еще ее притягивали глаза Ника. Темно-зеленые, они излучали какое-то необычное сияние, и их взгляд пронзал до самого сердца…

— Но подобные случаи воровства, действительно, регистрируются крайне редко, — продолжал свои рассуждения объект ее внимания. — Э-мм… простите, как называется эта вещь, которую выкрали прямо из вашей витрины? — Детектив кивнул в сторону манекена и достал из кармана записную книжку. — Повторите, пожалуйста.

ощущение, будто я сжимаю ее в своих объятиях, не было воспоминанием из прошлой жизни. Девочка, о которой мечтал мой сэмпай, в той клинике, перед стойкой регистрации, ее белые голени, и красное, красное…

— Эта вещь называется, а вернее… — ее взгляд случайно скользнул по его руке, и она с совершенно необъяснимым удовлетворением отметила, что он не носит обручального кольца, — называлась несколько минут назад э-э… пеньюаром.

— Ах да… Значит, вы обнаружили его исчезновение всего несколько минут назад?



— Да, только пропажу заметила моя помощница Ансельма, и она сразу сообщила мне об этом. — Господи, какие у него глаза! — Я в это время была занята с молодой клиенткой, выбиравшей перед своим медовым месяцем мужские трусы маленького размера.

— Мужские трусы?

– А-а-а!

— Именно. Если их надеть под брюки, те будут сидеть идеально, на бедрах у девушки не будет видно ни одной складочки. Поэтому обтягивающие мужские трусики пользуются огромной популярностью у женщин, — сообщила хозяйка «Кружев, кружащих голову» и добавила: — И у их мужей тоже. Во всяком случае, это очень практично, не правда ли?



— Думаю, что да. — Детектив Райлэнд улыбнулся и внимательно посмотрел на свою собеседницу.

А у нее весьма интересное лицо, отметил он. Прямой римский нос, большие глаза шоколадного цвета, персиковые щеки, малиновые губы… Да, одно только личико Марджи Мерано, обрамленное облаком черных волос, выглядело весьма аппетитно и маняще. Не говоря уже о симпатичной гибкой фигурке с красивым бюстом и тонкой талией. Детективу было приятно и смотреть на хозяйку магазина дамского белья, и беседовать с ней. Она казалась такой искренней и непосредственной… И совершенно не смущалась из-за пикантной темы их беседы. Да, Марджи Мерано выгодно отличалась от светских львиц, с которыми ему пришлось долгое время общаться в силу определенных обстоятельств. И он продолжил беседу:

Вот почему я убежал. Разве девочка, которая не была проституткой, могла развратно шептать: «Поиграем?..»

— Послушайте, а почему бы вам не рассказать мне еще что-нибудь об этой пропавшей вещи?

— Вещица, о которой мы говорим, представляет собой коротенький кружевной пеньюар свободного покроя, — начала объяснять Марджи, но перебила сама себя: — Послушайте, детектив Райлэнд…

Развратным, развратным был…

— Просто Ник, — с улыбкой прервал он ее, и на его щеке появилась ямочка. — Оксфорд не такой уж большой город. Мне иногда бывает приятно от мысли, что все здесь, возможно, так или иначе знают друг друга.

— Все может быть, Ник. Во всяком случае, воровство в любом городе — дело обычное, и если из магазина исчезает какой-то один предмет одежды, это не столь уж и важно. Но дело в том, что из моей витрины один и тот же злосчастный товар пропадает уже третий раз.



— Должно быть, в нем есть какая-то особенная изюминка?

— Хотите сами взглянуть? — спросила она и, не дожидаясь ответа, направилась в небольшую комнату, где хранились предметы женского белья.

Что я наделал?!

Когда агент сыскной полиции вошел вслед за Марджи Мерано в тесное, но очень уютное и тщательно прибранное бельехранилище, у него зарябило в глазах. На столах, полках, в выдвижных ящиках, на бесчисленных плечиках и всевозможных подставках, установленных вдоль стен, лежали или висели полупрозрачные бюстгальтеры, кружевные трусики, расшитые бисером маечки, коротенькие гофрированные юбочки и прочие изделия из многоцветного арсенала дамского белья. Нику показалось, что он попал на феерический показ самых ярких и самых изощренных предметов нижней одежды, которыми украшают свои тела самые любвеобильные женщины всех эпох и всех областей земли.

Марджи наклонилась, взяла с нижней полки стеллажа облачко нежно-алых кружев, встряхнула его и показала детективу коротенький пеньюар-распашонку.



— Вот, полюбуйтесь. Перед вами точно такой же пеньюар, как тот, что был украден с витрины.

Ник с удовольствием проследил за красивыми линиями ее фигуры, пока она нагибалась и выпрямлялась, затем вздохнул и прикоснулся к кружевному изделию с такой осторожностью, с какой натуралист прикасается к какому-нибудь редкому виду животных. Взглянув на ценник, прикрепленный к вещице, он присвистнул:

Я бросился бежать изо всех сил.

— Ого! Да он стоит целое состояние! Не такая уж это пустячная пропажа!

Глядя на его озабоченное лицо, на сильные руки, в которых как-то трогательно выглядела невесомая алая тряпочка, Марджи поймала себя на странных и неуместных мыслях. Ей вдруг захотелось прикоснуться к руке Ника Райлэнда и сказать, чтобы он не волновался так из-за этого несчастного пеньюара. Захотелось предложить детективу чашечку кофе. И сказать ему: «Знаешь, давай проведем следующие выходные вместе. В каком-нибудь маленьком коттедже на берегу моря. В нем будут розовые обои и голубые цветы на подоконниках. И мы не будем спать всю ночь, будем слушать шепот волн и разговаривать до самого рассвета…». Господи, неужели люди и в самом деле говорят друг другу такие вещи?

Я сошел с ума? Нет, я не сошел с ума. Что же это было? Я бежал. Через территорию храма Кисимодзин. В лесу Дзосигая шелестели деревья. Темнота. Кромешная темнота. Я бежал через кладбище. Но куда я возвращался? В лечебницу для душевнобольных в Сугамо? Нет. Я возвращался в наше общежитие. В студенческое общежитие, где меня ждали Тюдзэндзи, Энокидзу и Макио Фудзино.

Детектив Райлэнд поднял на нее глаза и, казалось, приготовился что-то сказать.

Дверь открылась.

Может быть, о чем-то сокровенном, что сразу всколыхнет ее душу?

— Знаете, Марджи, в данный момент я уверен только в одном: что пришел в ваш магазин для исполнения своего служебного долга. Не так ли? — спросил странный полицейский и посмотрел ей прямо в глаза.

На пороге стоял Тюдзэндзи.

— Разумеется. — Марджи сделала глотательное движение и усилием воли отбросила мысль о коттедже на берегу моря. — Так приступайте к его исполнению.

«Да. Я все ему расскажу. Если я так сделаю…»

Ник вернулся в салон и снова подошел к витрине. Он отодвинул стекло и еще раз окинул взглядом место преступления. Там были выставлены три манекена: в данный момент один из них томно демонстрировал длинный изысканный пеньюар цвета чайной розы, на другом была надета лимонно-желтая фланелевая пижамка с медвежатами, а третий привлекал внимание прохожих соблазнительной фигуркой, едва прикрытой двумя нежно-алыми кружевными лоскутками. Именно к нему был прикован взгляд сыщика. Пижамные утки его не заинтриговали.

– Тюдзэндзи! Я… я… девочка, которую любил Фудзимаки-сэмпай… Кёко Куондзи…

«Что я сделал с Кёко Куондзи?»

Зато Марджи, стоявшая рядом с детективом, с изумлением подумала, что ее саму заинтриговал необычный полицейский. Признаться, он интересовал ее сейчас гораздо больше, чем кража в ее магазине. Она почти с отчаянием отметила, что ей нравится даже его походка. Такого с ней еще не было…

– Не нужно больше ничего говорить. Фрагмент реальности, вырезанный из нее двенадцать лет назад… подобные вещи никому не следует видеть.

Ник Райлэнд взглянул на Марджи через плечо своими невыносимо зелеными глазами и деловито спросил:

Тюдзэндзи – нет, Кёгокудо – стоял там, держа в руке переносной подсвечник с горящей свечой.

— Этот очаровательный манекен… не был ли он сдвинут с места или опрокинут?

Словно скатившись со склона холма, я возвратился в действительность из 16 сентября 1940 года – 15 года эпохи Сёва.

— Нет. — Она попыталась прийти в себя. — Этот манекен как стоял, так и остался стоять на своем месте, словно к нему никто даже не прикасался.

— Хорошо. Не прикасайтесь к нему и впредь, — сказал Ник. — Я пришлю нашего сотрудника, чтобы он взял с него и с пола около его ног пробу пыли. Надо снять возможные отпечатки пальцев грабителей.

– Я… я…

Детектив огляделся вокруг. В магазин ввалилась ватага студенток и ринулась к тому месту, где висели боксерские шорты из черного шелка. Он нахмурился и слегка придвинулся к Марджи. Ее ноздри ощутили какой-то легкий цитрусовый запах, а через секунду она поняла, что вдыхает аромат розового грейпфрута.

— Они для мужчин или для женщин? — Ник кивнул в сторону черных шортов.

– Что ж, судя по всему, тот, кто в первую очередь нуждается в экзорцизме, – это ты, Сэкигути. – Сказав так, Кёгокудо присел и осветил мое лицо. Затем он продолжил: – Пожалуй, твои слабые нервы не выдержат еще трех дней в подобном состоянии. Ты доставляешь очень много хлопот, сэнсэй. Несмотря на то что сейчас лето, ты подхватишь простуду.

— Для тех и других. Хотите посмотреть поближе?