— Не спорь, Кетлин, но сначала зайдем в мою комнату.
Пустыня.
Несколько минут спустя они уже плыли на моторной лодке к острову, рассекая темные волны, Куин — у руля, Кетлин — рядом. Девушка подумала, что никогда еще не видела его таким решительным и собранным. Последние двадцать минут многое объяснили ей в прошлом отца, она поняла, почему правительство нуждалось в его услугах.
Поезд.
Этой ночью море словно взбесилось. В окружающей темноте их со всех сторон обдавало брызгами. Кетлин хорошо знала эти воды, но теперь радовалась тому, что рядом был Куин.
— Это недалеко, — крикнула она. Куин заглушил двигатель.
И что достойно, и что есть справедливость, и что суть слова на закате дня?
— Чтобы не спугнуть их своим появлением, мы подплывем здесь.
Вставай на ноги, Хоуп Арден. Живо, живей, зараза!
Кетлин согласно кивнула, моля Бога, лишь бы с Нико ничего не случилось.
Я приползла обратно на край кровати, глотнула воды, я – воин, я – бегунья, я – профессионал, я – дисциплина, я – свобода, пошли вы все, разыскала стихотворение на «Ютьюбе».
Его читало много людей, я выбрала декламацию в исполнении женщины, записавшей стих для своего сына как часть семейного фестиваля на острове Скай.
Глава 10
– Нам нельзя полуночных гуляний, – говорила она хотя и не поставленным голосом, но смысл был ясен. – От клинка протираются ножны, от страстей разрывается грудь.
а я сидела на полу у телевизора и плакала, сама не зная, почему.
Фонарь на столе освещал двух мужчин, стоявших в центре темной комнаты. Прижавшись к полу за пыльной кушеткой, Нико подслушивал их разговор, не смея поверить в свою удачу. Здесь был не только Ретиг, но и его главный канадский партнер Маркус Козера. Этих людей никогда раньше вместе не видели.
— Этот остров — самое подходящее место, — говорил Козера. — Мы сделали две удачные ходки, но сегодняшняя — самая крупная, поэтому я сам решил проконтролировать. Все отлично.
Часы, потерянные за секунду.
— Я же тебе говорил, — удовлетворенно произнес Ретиг. — Здесь никто не живет, остров лежит в стороне от морских путей. К тому же здесь есть этот дом, — он рассмеялся.
Я снова прослушала стихотворение, но на этот раз надела на запястье резинку и щелкала ей изо всех сил, чтобы жгло кожу, а чтица твердила:
— А как там Дифренца? Я буду спать спокойнее, когда его, наконец, убьют и похоронят.
– От страстей разрывается грудь.
Я стояла на балконе, выйдя из номера, и глядела на бегущую за соснами автостраду сто один, запястье у меня покраснело и распухло, а прошло всего тридцать минут.
— Возле дома крутилось слишком много людей. Я же хочу обставить все, как несчастный случай, чтобы полицейские ни к чему не могли придраться. Дифренца осталось жить совсем немного. Обычно он гуляет по одному и тому же маршруту. Думаю, будет легко достать его там.
— Отлично.
Опять.
Ретиг рассмеялся.
Снова.
— Прежде, чем убить, мне нужно поблагодарить его за то, что он привел нас к этому острову.
Я щипала себя так, что вскрикивала от боли, а она повторяла:
От этих слов Нико весь напрягся за кушеткой, еще крепче сжав в руке пистолет.
– От страстей…
и вот я уже на полу, хватая ртом воздух, и я явно включила телевизор, но это нормально, потому что прошло всего пятнадцать минут, а на экране мужчина говорил:
Неожиданно заговорила рация, в комнату ворвался чей-то резкий и громкий голос.
– Вот взяли двести долларов, а мы превратили их в шестьсот, и это сноровка, дорогой мой, это опыт, это мы пользуемся случаем, когда очень надо…
— Ретиг?
Опять.
— Да.
Опять, опять, опять, пока не закончится, опять, выгоняя эту штуку у себя из головы, опять, опять, опять!
— Мы поймали мужчину и женщину. Кажется, они собирались помешать нашей вечеринке.
Я слушаю запись и теперь
— Кто они?
на кровати, молча, глаза открыты, лежа на спине, я сосчитала сорок три вдоха и выдоха и вроде бы считаю от ста до одного, а кто знает, куда делись еще пятьдесят семь вдохов и выдохов?
— Никогда раньше не видел их, но вот с женщиной хотел бы познакомиться поближе.
Опять, душа живая – грудь, и
Нико покрылся холодным потом. Кетлин и Куин — это, конечно, они! Проклятье! Нужно срочно что-то предпринять. Теперь ему придется изменить план действий. С Кетлин ничего не должно случиться…
читаю Библию, теперь спокойно, спокойнее, хотя ладонь левой руки покраснела и распухла от вонзенных в нее ногтей, а вокруг локтей на обеих руках царапины, возможно, оттого, что я слишком сильно их сжимала, но
— Веди их сюда, — приказал Ретиг. — Козера, может, это твои люди?
опять
— Нет, но мне это все не нравится.
и сердце, переставшее дышать,
— Не беспокойся. Мы о них позаботимся. Нельзя рисковать, когда в деле замешаны такие деньги.
и восходит солнце, занимается прекрасный калифорнийский день, не серый, не как дома, не утренняя заря туманов и рваных туч, но божественно-золотая, которой поклоняются Аматерасу, Баст, Бригита, прогоняющие тьму.
Прежде, чем Козера ответил, дверь распахнулась.
Опять
— Не прикасайтесь к ней! — услышал Нико голос Куина.
Я подпеваю строчкам безо всякой мелодии, танцуя по номеру:
Нико снял пистолет с предохранителя и осторожно выглянул из-за кушетки. Ему были видны только силуэты Кетлин и Куина. Стрелять пока Нико не мог из-за темноты и постоянно двигающихся Ретига и Козеры. Мысль о том, что он может случайно попасть в Кетлин, заставила его остаться на месте.
— Со мной все в порядке, — успокоила Куина девушка.
– От страстей разрывается грудь, оу, йеа!
Последний раз, когда она смогла хорошо рассмотреть его, по лицу отца текла кровь. Человек, который привел их сюда, ударил Куина за то, что он пытался защитить ее.
— Где ты нашел их, Ларри? — спросил Ретиг.
и спотыкаюсь, но не падаю, голова кружится и болит, голова убивает меня, но пошло оно все, пошли вы все, я – Хоуп, я – Уай, я – воровка, я – забыта, я есть я, я, зашибись, я, а сейчас – это теперь, и сейчас я танцую и пою опять, опять, опять
— Джон сообщил мне по рации с лодки, что заметил этих двоих, когда они подплывали к берегу с восточной стороны острова.
Опять!
— Отличная работа. Итак… кто вы?
– От клинка протираются ножны…
«Будь осторожна в своих словах!» — безмолвно умолял Нико любимую. Он не знал, хуже будет или лучше, если Кетлин скажет, что она — Деверелл, но, если девушка спросит о нем, это означает конец. Ретигу ответил Куин.
На этот раз слегка спотыкаюсь, слегка ахаю, прижимаюсь на секунду к стене, жду, пока секунда истечет, потом снова и снова кручусь, пляшу на одном месте, безумно, машу руками, задыхаюсь, сгибаю колени, от клинка протираются ножны, а я танцую, танцую, танцую, мое тело – камень, я – танцующий камень опять!
— Я Куин О\'Нил, а это моя дочь Кетлин. Наша лодка заглохла, поэтому мы решили переждать до утра на острове.
– …От страстей разрывается грудь, нужен сердцу покой невозможный, да должна и любовь отдохнуть, ХЕЙ, МАКАРЕНА! От страстей разрывается грудь, хей, Макарена!
— Они лгут, — сказал Козера.
— Подумай своей головой, — огрызнулся раздраженно Ретиг. — Зачем им влезать в это дело?
Слова заменяются, пошли все эти танцы, пошло все это, страсти, грудь, замена, повтор, повтор, пока не прекратится Макарена!
— У мужчины пистолет, — вставил Ларри. Тон Ретига стал угрожающим.
– Нужен сердцу покой невозможный, пошли вы все, прошли вы все, пошли вы все, пошли вы все на хрен, на хрен, на хрен Макарена!
— Неужели?
В дверь колотят, свет зари пробивается сквозь тонкие синтетические занавески.
— Акулы! — выкрикнула Кетлин, справившись с охватившей ее дрожью. — Я видела, как двигаются ваши челюсти, но я не боюсь вас! Если вы сейчас же нас не отпустите, мы…
– Что тут вообще творится?! – визжит менеджер мотеля, а потом, когда я открываю дверь, лоснящаяся от пота, хохочущая, дрожащая, он хрипло спрашивает: – Ты кто такая, чтоб тебя?
Козера рассмеялся.
– Я – Хоуп! – восклицаю я, еле сдерживая взрыв хохота. – Я – Хоуп!
— Что вы? Вернетесь назад, откуда приехали, и по первому же телефону позвоните в полицию? Не думаю, что у вас это получится.
Глава 71
— Ты слишком много болтаешь, Козера, — холодно проговорил Ретиг. — Неважно, откуда они прибыли и куда направляются. — Он достал пистолет. — Ларри, иди и проследи за погрузкой. Нам нельзя долго задерживаться. Мы позаботимся об этих двоих, а затем присоединимся к вам.
Вопрос всем, заданный еще в Сан-Франциско мужчиной, ожидавшим автобуса:
Ларри вышел из комнаты. Нико приготовился за кушеткой, готовый ко всему.
– Откуда вы знаете, что вы не сумасшедшие?
Кетлин задрожала от страха, но постаралась взять себя в руки. Нельзя было терять ни минуты, иначе она никогда не узнает, где Нико. Нужно постараться выбраться отсюда! Кетлин хорошо знала остров и была уверена, что это поможет им спастись.
— Может быть, мы сможем договориться? — начала она.
Ему, наверное, чуть за тридцать, но из-за затравленной наивности во взгляде он выглядит куда моложе. Он крепко держится за чемодан небесно-голубого цвета, на нем серый свитер с капюшоном и рваные туфли. Он с серьезным видом утверждает, что изучал философию, но философы упустили нечто главное, и касалось это не правил, а исключений из них, и мест, где правила нарушались – вот в чем истина, вселенская истина.
В темноте блеснули зубы Ретига.
– Мы все делаем вид, что мы не сумасшедшие, – прошептал он, – но только потому, что мы боимся!
— Я бы рад, дорогая, но, к сожалению, бизнес для меня важнее всего, — он взвел курок пистолета.
* * *
— Нет! — крикнула Кетлин.
Над этим вопросом я размышляла, когда ехала в автобусе, прижав к себе тощую дорожную сумку, в грязной одежде, с растрепанными волосами и каменным лицом. Откуда ты знаешь, что ты не сумасшедшая?
— Беги отсюда, Кетлин! — Куин оттолкнул девушку в сторону и бросился на двух мужчин.
Потеряв равновесие, Кетлин упала на пол, одновременно раздался выстрел. В ту же секунду Нико выскочил из-за кушетки и оказался прямо перед Козерой и Ретигом. Рукояткой пистолета он стукнул Ретига в висок, а Козеру «вырубил» приемом каратэ. Через минуту с ними было покончено, и Нико подбежал к Кетлин.
Сколько жизней я поломала у людей, которые сейчас считали себя безумными? У своих родителей, медленно забывавших свое дитя и заново клеивших обои в моей спальне, что они всегда хотели сделать. Люди, у которых я воровала, полицейские в допросной – она же к вам подошла, она же с вами говорила, как это вы ее не помните? Принцесса Лина в Дубае. Гоген, наставивший на меня нож. Люди, которых я грабила и которых покупала. Поддельщица паспортов на яхте в Мраморном море, игравшая в видеоигры девчонка в Токио, пьяный любовник на кровати в почасовой гостинице. Мужчины, которых я прижимала к себе: Паркер из Нью-Йорка, учитель математики, спрашивавший, считаю ли я карты. Общество, тепло, близость, общение – дисциплина.
— О мой Бог, с тобой все в порядке?
А я сумасшедшая?
— Да, — ушибленный локоть болел, но это было неважно. — Я так рада, что ты здесь. Мы боялись за тебя. О Боже, что с Куином?
Для защиты у меня есть дисциплина. Дисциплина поставленных под сомнение мыслей, поисков спутников, еще одна пара глаз, другой взгляд на мир – они суть моя дисциплина, человечество есть моя дисциплина, Лука Эвард есть…
— Куин? — позвал Нико, прижав к себе Кетлин.
…ошибка в суждении.
— Он попал в меня, но это не опасно, — голос Куина звучал спокойно и твердо.
Я это знаю, всегда это знала, и сейчас вижу очень ясно. Не дисциплина. Антидисциплина. Взрыв нерационального влечения, который за неимением долговременного опыта для сравнения я назвала любовью. Как же он мне сейчас нужен. Как же он, наверное, меня ненавидит, если хоть что-то помнит о том, кто я такая.
— Тебя ранили? — спросила Кетлин, пытаясь что-нибудь разглядеть в темноте.
Я считала до тех пор, пока не остался только счет.
— Оставайся на месте, — ответил он. — Все будет в порядке. Кстати, ты выглядела великолепно!
Неожиданно дверь распахнулась, и луч фонаря прошелся по комнате.
Глава 72
— Нико? — позвал кто-то низким голосом.
Байрон в квартире не оказалось. Ну конечно же.
— Ты как раз вовремя, — съязвил Нико. Какой-то человек пересек комнату, направляясь к ним.
На стене у двери она оставила приклеенный скотчем конверт с написанным огромными буквами словом «ХОУП».
— Дай мне объяснить. Сюда приплыли две лодки, в каждой по два человека, всего четыре, если ты еще не разучился считать. Думаешь, мне легко было примчаться из Техаса?
Луч фонаря скользнул по полу, осветив сначала Куина, потом лежащих без сознания бандитов и, наконец, добрался до Нико и Кетлин.
Дорогая Хоуп!
Похоже на то, что или Вы исчезли, или же я прекратила записывать наше общение. В первом случае, мне неизвестно, почему Вы уехали, хотя я и догадываюсь. Во втором случае, Вам следует знать, что страх из-за того, что я не знаю, кто Вы, или почему больше не записываю наши разговоры, и подтолкнул меня к отъезду. Если я Вас бросила, надеюсь, что я заранее поставила Вас в известность о том, что Вы проходили процедуры. Не полный цикл, как предписано Филипой или Рэйфом, не «Совершенство». А экспериментальный комплекс исследований и приемов, разработанных в целях распознания и изменения вашей нейрохимии. Мы о них просили. Вы также можете не в полном объеме ощущать их эффект, поскольку методика все еще находится в стадии разработки.
Если же Вы меня бросили, то это, вероятно, является результатом побочного эффекта, заставившего Вас уехать. Если так, то надеюсь, Вы верите мне, что я никоим образом не желаю Вам зла, и для меня станет честью продолжить работу с Вами, дабы понять Вашу особенность, а со временем желать, что мы, возможно, снова будем сотрудничать.
Многое из содержащегося в этом письме Вам может быть известно или же неизвестно. Вы, возможно, знаете больше или думаете, что знаете больше, или же, вероятно, Вам все равно. Я могу воспринимать Вас только через свои записи, но они весьма скудны. Из этих записок мне ясно, что Вы как-то сказали, что Вам нужно встретиться со мной лицом к лицу, чтобы узнать меня. Я разделяю Ваше стремление, но, в отличие от Вас, не могу составить Ваш образ или представление из этого общения. Поэтому то, кто Вы есть, мне совершенно не ясно, а я не могу верить неясному. Говорю это без всякой злобы. Однако моя миссия очень важна, а ее секретность стоит на первом месте, так что поэтому итог именно таков.
Знайте, что я желаю Вам всего самого наилучшего и умоляю Вас избегать всяческих процедур и манипуляций, за исключением протоколов, которые мы вместе с Вами модифицировали. Ваши жизнь и душа слишком драгоценны, чтобы их разрушило «Совершенство».
Искренне Ваша,
Байрон.
— Это и есть Кетлин? — спросил неизвестный низким голосом. — Рад познакомиться с вами, сударыня. Амарилло Смит к вашим услугам.
…Винт вертолета, приземлившегося на остров, чтобы забрать пассажиров, с шумом разрезал воздух. Склонившись над носилками, Кетлин бережно держала Куина за руку.
В конверте оказалась еще и флэшка. Я забрала ее с собой в гостиницу, подключила к компьютеру, надела наушники и прослушала записанный на ней звуковой файл.
— Мы обязательно сообщим Джулии. Она встретит тебя в госпитале.
Ничего удивительного, что при первых же звуках у меня засосало под ложечкой, но я не дернулась, не шевельнулась и не побежала.
— Спасибо, — Куин попытался пожать ей руку, но сморщился от боли.
– От клинка протираются ножны, – твердил голос Байрон, ровный и тихий. – От страстей разрывается грудь. Верьте мне. Я – ваша единственная надежда. Вы придете ко мне.
— Куин, когда тебя выпишут из госпиталя, я хочу, чтобы ты приехал в Суонси.
Она несколько раз повторила последнюю фразу, потом все стихотворение, а я слушала совершенно бесстрастно и чувствовала себя нормально. Хей, Макарена.
— Ты уверена, Кетлин? — спросил Куин, испытывающе глядя на дочь.
Кетлин смахнула слезы и улыбнулась.
Я отправилась в Дейли-Сити к пустому офису по короткой, вымощенной бетонной плиткой дорожке. «Гидропонные удобрения, Лтд.», Вода – наше будущее. Вывеска осталась, но офис совершенно опустел. Я проникла туда через черный ход, прошла мимо кабинета, где стояло кресло Байрон, где царили иголки, препараты и…
— Конечно, уверена, — бросив быстрый взгляд на вертолет, она заметила, что врачи уже готовы погрузить раненого на борт, и быстро поцеловала Куина в лоб. — Скоро увидимся!
…прочее, что я забыла.
Когда вертолет поднялся в светлеющее предрассветное небо, Нико крепко взял девушку за руки и повернул к себе лицом.
Ощутила ли я ужас?
— Ты поступила очень смело, Кетлин, решившись приплыть сюда за мной, и, может быть, я оценю это, если сумею забыть свой страх при виде того, в какое опасное дело ты влезла. Поехали домой. Я хочу тебе кое-что показать.
Я проводила рукой по стенам и под подоконниками и не чувствовала его. Мне казалось, что надо бы ужаснуться, заставить себя ощутить тошноту или злобу от случившегося, но впустую. Я искала хоть что-то, какой-то след или намек, но не нашла ничего, кроме следов тщательной уборки и пятен от отбеливателя.
На чердаке перед одним из окон Кетлин выбрала местечко, нагретое солнцем, и опустилась на пол. Недалеко от нее Нико рылся в сундуке.
— Бот она — Библия Елены. Там внутри ты найдешь письмо, которое все объясняет, и свидетельство о браке.
Я поискала «Гидропонные удобрения, Лтд.» в Сети, но компания исчезла так же быстро, как и родилась, никаких следов отчетности. Я стучалась в соседние дома и спрашивала, видел ли кто-нибудь переезд, грузовики или чьи-нибудь лица, но никто ничего не видел, кроме страдающей бессонницей пожилой дамы, которую в три часа ночи разбудил отъезжавший белый фургон. Она сперва подумала, что это воры, но нет, не бывает здесь воров, не тут, где все так славно и спокойно.
— Значит, это правда…
— Боюсь, что да.
В конце концов, я снова возобновила наблюдение.
— Боишься? Почему?
Две недели я просидела у дома Агустина Карраццы, профессора сомнительных наук из Массачусетского технологического института, к которому Байрон приезжала во время нескончаемо долгих недель экспериментов. Я следила, как он приходил, уходил, «вела» его на встречи и ужины и пряталась. Не от него, а от камер наблюдения и мобильных телефонов, пряталась от машин, ведь они никогда ничего не забывают.
— Кетлин, хочу тебя заверить, что Дифренцам ничего не нужно от Девереллов. Понимаю, в это трудно поверить и тебе, и твоей семье. В мире не много людей настолько богатых, как Девереллы, но мы также достаточно состоятельны. Этих денег хватит и следующим поколениям. Но есть еще Елена, понимаешь? Все эти годы она упрямо хранила свою тайну, а теперь хочет, чтобы мы узнали правду. Я обещал помочь ей найти этот пакет и очень рад, что сумел выполнить просьбу. Ты выйдешь за меня замуж, Кетлин?
Дисциплина, превыше всего – дисциплина.
— Да, мой дорогой. Я хочу, чтобы свадьба состоялась в Суонси, в кругу наших семей. А самым почетным гостем будет Елена, пусть для этого потребуется нанять целую армию докторов, сиделок и карет скорой помощи.
Если он работал с Байрон, то никак этого не выказал, пока однажды в среду днем не отправился в безымянную лабораторию в промзоне рядом с автострадой двадцать четыре, где молодые дарования в просторных брюках бросились его встречать и жать руку, прежде чем провести внутрь, чтобы он восхитился их операциями, хорошо охраняемыми операциями за закрытыми дверьми. А когда в лаборатории погасли огни, я прокралась туда и обнаружила то самое кресло, те самые иголки, те самые препараты, все то же самое. Ту же самую электронную аппаратуру, меняющую мозг, что стояла в небольшом офисе Байрон в Дейли-Сити, грязные кофейные чашки и посуду в раковине, стакан с моющим средством, уже начавшим засыхать от давности, календарь с «Нью-Йорк джаентс», потому что все там болели за одну футбольную команду, и защищенный паролем компьютер, который не реагировал на элементарные приемчики вроде password1, 123456, Giants001, и т. д. А в хирургическом утилизаторе – иголки со свежезапекшейся кровью, ждавшие, чтобы их увезли прочь и уничтожили.
Еще через три дня наблюдения за этим домом я узнала имена и род занятий всех, кто работал в лаборатории. Пара студентов выпускного курса, двое исследователей, которым не мешало бы хорошенько подумать, во что они ввязались, и трое старшекурсников из Беркли, подписавшихся на это ради строчки в резюме. Я к ним ко всем подкатывалась, болтала с ними в столовой, терлась рукавами в библиотеке, и через несколько дней вполне могла дружески их приветствовать и по прозвищам спрашивать, как себя чувствуют их любимые кошечки, ящерки, паучки и рыбки.
Во главе группы стояла Мередит Ирвуд. Два года специализировавшаяся на психологии и попутно изучавшая английскую литературу, она стала подопытным кроликом в процедурном кресле, это ее кровь была на иголках в хирургическом утилизаторе. Волосы ей покрасили, уложили и спрыснули лаком – пять долларов за каждый щелчок ножниц. Ее идеальные зубки сверкали во рту, словно крохотные луны. Родом она была из Западной Виргинии, амбициозно мечтала стать психологом-консультантом знаменитостей в Лос-Анджелесе, ее резюме пестрело наградами за победы в конкурсах, ее живот представлял собой образец идеальной мускулатуры, она обеспечила себе место старшины группы поддержки, она кульбитами и сальто прокладывала себе путь к популярности и славе, но все было недостаточно, недостаточно, всегда недостаточно.
Я завязала разговор с ней на выходе из библиотеки, начав с простого захода: у тебя есть «Совершенство»?
Конечно, было, дома она набрала пятьсот сорок три тысячи баллов, никто у нее на родине так высоко не поднимался, и тут вдруг она на удивление неожиданно произнесла:
– Но я этой пакостью больше не пользуюсь.
Я приподняла брови, присела рядом с ней на парапет, притянула поближе к себе свою студенческую сумку, купленную три часа назад в магазине неподалеку и истертую о кирпичную стену, чтобы она выглядела более-менее поношенной, и спросила: