Кассирша приняла платежку и пробежалась по ней глазами. Затем протянула платежку Пахомову, снова как-то неуместно и нервно подмигнула ему, словно у нее был нервный тик, и произнесла дрогнувшим голосом:

— Вы не поставили дату и подпись.

— Правда? Ай-яй-яй. И как это я мог забыть.

Пахомов взял со стойки ручку, подмахнул листок и снова пододвинул его девушке. Она продолжала смотреть на него странным напряженным взглядом.

— Подпись на месте, — насмешливо проинформировал девушку Пахомов. — Вы так и будете на меня смотреть или сделаете свою работу?

Практикантка взяла листок и, так и не садясь в кресло, быстро пробила платеж.

«А девочка ничего, — думал Пахомов, искоса поглядывая на высокую грудь и ухоженные, красивые руки кассирши. — Я бы с ней того… Может, пригласить ее куда-нибудь? Хотя… Выслушивать приглашение от мужчины с автоматом как-то странно. Это может повергнуть в шок. Особенно девушку, страдающую нервным тиком».

Кассирша между тем быстро рассчитала Пахомова. Она больше не улыбалась и не пыталась ему подмигивать.

«И на том спасибо», — мысленно поблагодарил старший сержант, несколько удивляясь тому, что девушка не проверила тысячные купюры в аппарате и даже не глянула их на свет, как это обычно делается.

— Такое ощущение, что вы меня боитесь, — с улыбкой сказал он. — Вас, наверное, пугает эта штука? — Пахомов похлопал ладонью по черному стволу АКСУ. — Так вы ее не бойтесь. Это просто аргумент законности и порядка.

Кассирша отсчитала сдачу и положила деньги на стойку кассы.

— Зачем же тогда вы, господин герцог, явились за мной в галерею?

— В любом случае, к вам это не относится, — продолжал заигрывать Пахомов, сгребая сдачу со стойки и пряча ее в карман. — Я бы никогда не смог направить оружие на такую красивую девушку, как вы. Ни при каких обстоятельствах.

— По приказу короля, сударыня.

— Даже если бы я была грабительницей банков? — спросила вдруг девушка, глядя Пахомову в глаза.

Все это не вязалось со вчерашними обещаниями его величества. Мне хотелось вспылить, но я сдержалась: надо было досмотреть этот спектакль до конца.

— Даже тогда, — кивнул он. — Кстати, а до которого часа вы работаете?

— Что ж, господин Бонтан, раз я должна следовать за вами, проводите меня.

— Я…

Женщины за спиной у девушки что-то приглушенно зашептали. Она нахмурилась и, не закончив фразу, отошла от стойки.

Камердинер не заставил себя упрашивать и повел меня по лабиринту совершенно темных, наполненных смрадом коридоров, не рассчитанных на платья, подобные моему; наконец, мы добрались до маленькой двери, расположенной в тупике, в той части дворца, что была предназначена лишь для слуг и куда не ступала моя нога. Я задыхалась от гнева и раз десять за время пути собиралась покинуть своего спутника. Когда мы подошли к этому входу, Бонтан остановился, достал ключ и открыл дверь; снова поклонившись, он сделал мне знак войти и произнес шепотом: — Король там.

— Жаль, — игриво посетовал Пахомов. — Такая красивая и такая немногословная. Если вы думаете, что молчание украшает женщину, вы ошибаетесь.

Я вошла. В самом деле, я увидела государя, который сидел в некоем подобии кабинета с весьма роскошным убранством, но погруженного во мрак; свет проникал в комнату сверху, сквозь оконные решетки и стекла. Король пошел мне навстречу, протягивая руку; я не дала ему своей руки, ограничившись строгим реверансом.

— Да чтоб тебя, — услышал Пахомов у себя за спиной.

— Ах, сударыня, вы красивее всех красавиц на свете, до чего же я рад видеть вас опять! Я снова сделала реверанс.

Он повернулся и увидел, что толстяк Левкус, вспотев и покраснев от злости, возится у банкомата.

— В чем дело? Вы ли это? Вчера вы были совсем другой! Вы уже передумали? Неужели вы забыли…

— Что там у тебя?

— Да не хочет, зараза, карточку принимать, — прорычал Левкус. — Как можно какой-то железяке деньги доверять? — с досадой добавил он.

— Я ничего не забыла, ваше величество, но, по-моему, об этом помню я одна. Король покраснел и попытался улыбнуться:

— А ты все правильно делаешь?

— Ах, да, вчера! Вы нетерпеливы, сударыня; я вижу, что меня не обманули: честолюбие у вас сильнее любви.

— Я всегда все правильно делаю, — огрызнулся сержант. — Не веришь — попробуй сам.

Это неожиданное высказывание, отнюдь не похожее на то, что я слышала накануне, озадачило меня. Мои враги не теряли напрасно время: они ухитрились все изменить за каких-нибудь несколько часов! Я еще не знала тогда, что накануне вечером Лавальер подстерегла своего августейшего любовника после того, как мы с королем расстались, и они пробыли вместе еще очень долго. Ее слезы, отчаяние, мольбы, не до конца угасшая страсть, боязнь скандала, а более всего привычка — все это способствовало моему поражению. К тому же — я скажу это, потому что об этом следует сказать, — король желал меня, но отнюдь не любил. Молодость и страсть влекли его ко мне, а сердце и разум отталкивали его от меня. Моя семья была слишком значительной, фаворитка из рода Грамонов, к тому же фаворитка с моим складом характера могла стать грозной силой. Король это понимал, а прежде всего он понимал, что многие этому воспротивятся, и это вызывало в нем крайнюю досаду.

Пахомов шутливо помахал девушке рукой, повернулся и двинулся к банкомату. Угрюмый Левкус пыхтел возле аппарата как рассерженный еж. Несмотря на царящую в зале прохладу, пот с него лился ручьем.

— Ты, наверное, троллейбусный талон с карточкой перепутал, — поддел коллегу Пахомов, приближаясь к толстяку сержанту. — Дай-ка посмотрю.

Госпоже де Монтеспан пришлось проявить волю и упорство, которыми я отнюдь не обладала, чтобы утвердиться там, где она все еще пребывает, хотя и, по правде говоря, лишь в качестве изваяния. Господа де Мортемар столь же знатные господа, как и мы, но они лишены того умения плести интриги и добиваться своего силой, которым наделены мой отец и мои дяди. Толстяк Вивонн позволил своей восхитительной сестре с помощью ее чар сделать его маршалом Франции, командующим галерным флотом и губернатором Шампани, но он никогда не пытался никем повелевать, никогда не давал советов и помышлял только о том, как хорошо повеселиться и поухаживать за г-жой де Людр. Мой отец на его месте думал бы совсем о другом!

Я оказалось низвергнутой с неба на землю. Как вам известно, я гордячка и не терплю ни принуждения, ни даже тени презрения, и потому направилась к двери.

Тут и тощий Степанцов поднялся со своего дивана. По его довольной физиономии было заметно, что он рад шансу позубоскалить над Левкусом и не собирается этот шанс упускать.

— Куда же вы? — спросил король, весьма удивившись.

— Что, Гена, сложная наука? — иронично осведомился он.

— Мое место уже не здесь, раз ваше величество меня осуждает, и вы сочтете уместным, что я немедленно ухожу.

Пахомов протянул руку, чтобы взять у Левкуса карточку, но тут брови его резко взлетели вверх, а зрачки расширились.

— Напротив, княгиня, садитесь и давайте поговорим. То был приказ, и я повиновалась.

— Гильза, — тихо прошептал он, глядя куда-то на пол.

Король не умел шутить и даже не умел притворяться, что он шутит. Он решил меня перехитрить, но я тотчас же поняла это и удвоила бдительность.

— Чего? — не понял Степанцов.

— Послушайте, — сказал он, — я очень виноват в ваших глазах, не так ли? Мне следовало сегодня утром, раздав орденские цепи и совершив обряд посвящения в кавалеры ордена, взять госпожу Монако за руку и провозгласить ее королевой красоты и влюбленных, как это делали во времена моего предка Филиппа Августа. Вот чего вы желали.

Пахомов, не слушая его, нагнулся, чтобы поднять с пола гильзу и, едва коснувшись ее пальцами, увидел невдалеке еще две.

— Вы отменно шутите, ваше величество, но вам незачем извиняться и тем более вас не за что прощать; соблаговолите не прогневаться за эти слова и это мнение.

— Я вовсе не извиняюсь, потому что я ни в чем не виноват, сударыня. Я весьма деликатен в любви, возможно, даже чересчур, но, в конце концов, я сделал бы все, что обещал вчера, если бы одно слово, одно лишь слово не заставило меня воздержаться от этого.

«Черт!» — он резко выпрямился и передернул затвор автомата. И в то же мгновение тишину банка взорвал грохот выстрелов. Краем глаза Пахомов успел заметить высокую худую фигуру, в вытянутых руках которой, как два маленьких злобных пса, залаяли пистолеты.

— Позвольте спросить, какое именно?

Он увидел, как на лбу у рядового Степанцова появилась маленькая черная дырочка и как тот стал медленно заваливаться набок. Увидел, как дернулась в сторону голова сержанта Левкуса и как из его шеи ударил фонтан алой крови.

— Я только что вам это сказал, сударыня: я опасаюсь, что меня не любят, во всяком случае не любят настолько сильно, как бы мне того хотелось, и так, как бы мне хотелось.

Все это заняло не больше двух секунд. Пахомов бросился на пол и перекатился по полу за диванчик, чтобы использовать его как укрытие. Где-то закричали, раздался пронзительный женский визг. Пахомов вскинул автомат. Палец коснулся спускового крючка, но выстрелить старший сержант не успел. В затылок ему ткнулся ствол пистолета, а хриплый мужской голос властно приказал:

— Я не понимаю вас, ваше величество.

— Руки за голову.

— Словом, я боюсь увидеть в вас скорее честолюбивую, жаждущую почестей женщину, нежели нежную возлюбленную. Вероятно, я ошибаюсь, и вы вправе мне это доказать.

Голос принадлежал к разряду тех, которым невозможно не повиноваться. Пахомов послушно опустил автомат и закинул руки за голову.

— Каким образом?

— Молодец, — похвалил голос. — Будешь слушаться — останешься жив.

— Согласитесь хранить все в секрете, довольствуйтесь моими чувствами и ничего больше не требуйте. Будьте моей тайной подругой, приходите в это никому неизвестное место, чтобы доставить мне блаженство, которого я от вас жду, а для всего двора мы останемся посторонними друг другу людьми. Если вы согласитесь, я признаю, что вас оклеветали, и буду верить вам как самому себе.

Пластиковый хомут крепко стянул запястья старшего сержанта.

Я почувствовала себя так, словно у меня горит под ногами земля: надо было либо остаться, либо погибнуть — выбора у меня не было. Я решительно ответила:

— Вставай, усатый!

— Я согласна, ваше величество.

Пахомов, морщась от боли, поднялся на ноги. Перед ним стоял высокий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти. У него было добродушное лицо с крупными чертами, однако в синих глазах присутствовало нечто такое, что не оставляло сомнений — спорить с этим парнем себе дороже. Пахомов тотчас его узнал: тот самый здоровяк, который сидел на диванчике и рассеянно изучал какие-то документы.

— Как? Хранить все в секрете? Согласиться на редкие тайные свидания? Как? Покориться, отречься от своих склонностей, пожертвовать всем, что вам дорого?

— Не дергайся — хуже будет, — посоветовал верзила.

Затем протянул руку, быстро, но без суеты снял с Пахомова рацию, поднял с пола автомат и резко, не замахиваясь, ударил Пахомова прикладом по голове. Перед глазами у старшего сержанта повисла желтая пелена, и он потерял сознание.

— Да, ваше величество.

Здоровяк внимательно посмотрел на Пахомова, затем повернулся и спросил у высокого жилистого парня, который открыл пальбу:

— Стало быть, вы меня любите?

— Ты зачем стрелял? Ты не понял, что нам нужны только деньги? Какого хрена ты тут устроил?

Жилистый недобро усмехнулся и ответил:

Я в самом деле любила короля или, скорее, обманывалась на этот счет, поэтому мне было нетрудно ввести в заблуждение и его. Я говорила необычайно красноречиво, и это поразило его величество; полчаса спустя он стал проявлять по отношению ко мне ту же нежность и то же доверие, что и накануне; он вернулся к той же теме, к прежним предложениям и умолял меня их принять. Будучи хитрее его и лучше владея собой, я отказалась:

— А что, надо было подождать, когда они начнут палить? Они ж все со стволами. Гром, в натуре, если бы не я…

Договорить он не успел. Верзила врезал ему кулаком под дых, и жилистый подавился собственными словами. Он согнулся пополам и застонал. Однако Гром на этом не остановился. Он схватил сообщника за волосы и ударил лбом о столешницу. Действовал по-прежнему уверенно и спокойно, хотя в глазах его пылала ярость.

— Нет, ваше величество, когда я докажу, кто я такая, и уличу во лжи тех, кто меня обвиняет, тогда я соглашусь, чтобы меня увенчали лаврами победы, если только не откажусь от этого. По мере того как вы будете меня лучше узнавать, я постараюсь вам показать, насколько подлы и трусливы мои враги. Не омрачайте радость, которую я испытываю, напрасными настояниями, а не то вы лишите меня всякого желания возвращаться сюда, чтобы испытать ее снова.

Все еще держа жилистого за волосы, здоровяк ровным голосом, словно учитель, отчитывающий мальчишку-хулигана, спросил:

Король был покорен моими просьбами, искусным притворством и показными чувствами. Я же была не на шутку обижена. Мы пробыли в этом дивном кабинете очень долго; вернувшись к себе, я почувствовала себя чрезвычайно обессиленной оттого, что принуждала себя, сдерживая свои чувства, и мне пришлось лечь в постель. Блондо не спала всю ночь, ухаживая за мной.

— Ты понимаешь, гнида, что завалил двух ментов? Мы просто так не убиваем людей. Ты понимаешь, что ты нас всех подставил? — Он хорошенько встряхнул жилистого и сухо поинтересовался: — Скажи честно, Костя, ты специально это сделал?

На следующий день я встала отдохнувшей, уверенной в себе, готовой дать отпор врагам и победить. Маршал явился в мои покои узнать, что произошло на самом деле, так как слухи, ходившие при дворе со вчерашнего дня, внушали ему беспокойство. Он тщетно меня расспрашивал: я ничего ему не сказала.

Костя попытался было что-то ответить, но Гром приставил к его голове пистолет, и он испуганно заткнулся.

— Я была больна, сударь, а сейчас все в порядке — вот и вся хитрость. Король возил меня в карете, это так, но он часто берет с собой разных дам, подобное желание возникает у него каждый день, и никто не злословит по этому поводу, для чего же людям злословить обо мне? Я скоро покажусь в обществе, скажу всем то, что говорю вам, и на этом все закончится.

Сзади к Грому подошел третий грабитель. Этот был пониже, но такой же широкоплечий, как и главарь. Приземистый, коротко стриженный крепыш. Он положил Грому руку на плечо и тихо сказал:

Действительно, как я и обещала, все закончилось именно так. Я держалась естественно, с достоинством, живо, как того требовали обстоятельства, и ни у кого не нашлось повода в чем-либо меня упрекнуть. Я встречалась с королем почти каждый день в нашем тайном убежище, куда меня приводил Бонтан. Господин де Марсильяк не принимал в этом участия — он был слишком известным лицом. Я мужественно молчала и никому не открывала своих чувств. Я оставалась невозмутимой, когда надо мной подшучивали, и вела себя столь сдержанно, что все усомнились в очевидном. Король похвалил меня за это, он собирался даже, в порыве великодушия и любви, объявить меня своей возлюбленной и тем самым унизить моих недоброжелателей, но я снова отказалась. Мне требовалось большее.

— Гром, завязывай. Ситуацию уже не исправишь. По-любому надо заканчивать.

В конце концов, нашему роману пришел конец, и я прекрасно помню это до мельчайших подробностей. В тот день произошло одно событие, о котором я хочу рассказать, потому что оно делает честь королю — он проявил при этом твердую волю, необыкновенную прозорливость и мудрость.

Гром еще несколько секунд держал пистолет у головы Кости, затем опустил руку и отшвырнул парня от себя.

Это случилось перед мессой. Господин де Данжо уже мало-помалу становился кем-то вроде фаворита его величества. Он кичился своей любовью к литературе и тем, что опекал служителей словесности. Он сообщил королю, что г-н де Корнель находится в галерее и желает с ним немного побеседовать. Это было отнюдь не принято, но в ту пору король не был столь строгим в отношении этикета, каким он стал впоследствии.

— Иркут, ты как? — спросил он крепыша. — Цел?

— Пригласите господина Корнеля, — сказал он.

— Я в порядке, — ответил тот.

Гром повернулся к сгрудившимся в кучу сотрудникам банка:

— У кого ключи?

Старика позвали, и он вошел, обрадованный этой милостью; король принял его с почтением, которого тот заслуживал. Талант Корнеля был уже не таким, как в пору его молодости, его стали забывать, отдавая предпочтение Расину, чья звезда только восходила, и это сказывалось на благополучии старика.

Те продолжали испуганно жаться друг к другу. Костя подскочил к пожилому мужчине с бейджиком, на котором было написано «Старший менеджер», схватил его за ворот и истерично проорал:

— Ну, и что же вам от меня угодно, господин Корнель? — спросил король.

— Давай ключи, сука! Быстро!

Пожилой мужчина посмотрел на него испуганно и удивленно.

— Ваше величество, моя пенсия чрезвычайно мала, мне ее не хватает, и я очень бедствую.

— Ка… какие ключи? — выдавил он прерывающимся от страха голосом.

— Какие? — Костя усмехнулся и влепил ему звонкую пощечину. Голова мужчины мотнулась в сторону, как тряпичная.

— Как! Разве господин Кольбер не дал вам сколько требовалось? Я бы такому не поверил. Я люблю гениев, господин Корнель, а вы один из тех, кто составляет славу моего царствования.

— Не надо, — простонал менеджер. — Ключи не у меня.

— А у кого?

— Господин Кольбер даже не удостоил меня ответом, ваше величество.

Менеджер повернул голову и уставился на женщину лет сорока в зеленом костюме. Сотрудники банка машинально отодвинулись от нее, как от чумной.

Иркут слегка качнул стволом пистолета и приказал:

— Вы правильно сделали, что обратились ко мне, всегда поступайте так впредь, я не желаю, чтобы вы нуждались.

— Проверь эту — в зеленом.

Костя выпустил пожилого менеджера и прыгнул к женщине:

Корнель так разволновался, что потерял дар речи. Король стал задавать старику вопросы на посторонние темы, чтобы дать ему время успокоиться. Тот отвечал ему чуть ли не со слезами на глазах. Его величество был настолько растроган, как и все, кто при этом присутствовал, что забыл о времени мессы и о том, что придворные ожидают его в коридоре. И тут вошел придверник; он поклонился королю, давая ему понять, что пора идти в церковь.

— Ну, ты! — заорал он. — Где ключи?

— Не кричите, молодой человек. Я старший кассир, и ключи у меня. — Она протянула Косте связку. — Вот, возьмите!

Его величество встал, взял г-на Корнеля под руку и, самолично толкнув двустворчатую дверь, прежде чем придверник успел к ней прикоснуться, предстал перед лицом всего двора вместе с автором трагедий.

Гром оттолкнул Костю и, пристально глядя на женщину, велел:

— Откроешь сама.

— Господа, — произнес он зычным голосом, звук которого доносился и до тех, кто стоял позади, — господа, вот король и великий Корнель!

Та, однако, продолжала стоять. Тогда Гром повернулся к Косте:

— Отведи ее к сейфу.

Благоговение перед королем удержало придворных от рукоплесканий, но всеобщее волнение достигло предела; что касается г-на Корнеля, он впоследствии нередко говорил, что то был самый прекрасный миг в его жизни.

Костя, словно только и ждал этого приказа, схватил кассиршу за руку, резко развернул и подтолкнул к двери:

— Шевели батонами, тетка!

После мессы (а точнее, во время нее) король сделал мне условный знак, чтобы я отправилась в наш приют любви, как я назвала тот уголок, о котором знали тогда мы одни, но позже там оказалась и г-жа де Субиз; я уверена в этом, и мне известно, что она до сих пор встречается там с королем, поскольку эта его благосклонность остается непреходящей, ничто над ней не властно, и она превозмогает все.

Женщина медленно тронулась к двери, но Костя снова ее подтолкнул, да так, что она едва не налетела на дверь лицом. В этот момент тишину зала взорвал звон сигнализации. Костя от неожиданности подпрыгнул на месте и принялся испуганно озираться по сторонам:

— Что? Где?

Пусть же эта особа и впредь пребывает там, где оставалась последние десять лет, назло г-же де Лавальер и г-же де Монтеспан, наряду с г-жой де Ментенон, которая делает первые шаги и далеко пойдет. Мне все известно, и я все вижу со своего одра.

Иркут склонился над охранником, нажавшим на кнопку сигнализации, и молча ударил его рукоятью пистолета по голове.

— Гнида, — тихо произнес он.

Как я уже сказала, Лозен уже давно говорил со мной исключительно для того, чтобы окружающим не показалось, будто он относится ко мне с пренебрежением. В то утро, едва закончилась служба, Мадам направилась к королю по какому-то делу, и пока я, подобно многим другим, ожидала в коридоре, граф подошел ко мне и заявил тоном, каким никогда со мной не разговаривал:

— К сейфу. Быстро! — приказал Гром.

Костя схватил женщину за шиворот и потащил ее в сейфовую комнату. Гром шагнул следом.

— Сударыня, вы так возгордились, что даже не замечаете своих друзей.

Сейф кассирша открывала трясущимися руками. По лицу ее тек пот, тушь размазалась по щекам.

— Живее, Пьеро! — поторопил ее Костя.

— Сударь, если мои друзья хотят, чтобы я их заметила, они должны всего лишь не прятаться от меня.

Наконец тяжелая дверь сейфа открылась, и взорам грабителей предстали стопки денег в пластиковой упаковке.

— Па-бам! — торжественно пропел Костя.

— Превосходно, сударыня, они не станут прятаться, будьте покойны. В этих словах сквозила угроза, и я смутно это чувствовала.

Гром, глядя на деньги, протянул к нему руку:

— Сумку!

— Если они не станут прятаться, сударь, я обещаю вам обратить на них внимание.

Костя торопливо достал из-за пояса объемную сумку с гербом СССР. Гром глянул на сумку, усмехнулся.

— Незаметная, — тихо и насмешливо проговорил он. — Держи зал. И тетку захвати.

— Ну что ж, ну что ж! Возможно, это не так просто, как вам кажется, сударыня.

Костя кивнул, снова схватил кассиршу за шиворот и выволок из сейфовой комнаты. Гром, не тратя ни секунды, стал сбрасывать деньги в сумку, широко загребая по полкам ладонью и стараясь не смотреть на навязчиво мигающую красную лампочку сигнализации. Лицо его было спокойным, однако на широком лбу, выдавая волнение, поблескивали капельки пота.

А в паре километров от банка две милицейские машины, мигая огнями и отчаянно вереща сиренами, встали в пробке. Встали намертво.

Затем он принялся насмехаться по поводу моей прически, зеленого платья, которое было на мне в тот день, и говорить всякий вздор, что привлекало к нам внимание. Вначале я слегка встревожилась, но тут меня позвала Мадам, и я не стала придавать этому никакого значения. Принцесса сказала мне, что мы проведем весь день в Сен-Клу и вернемся завтра и что король отменяет свои распоряжения придворным из-за какого-то известия, которое он получил. Я поняла, что таким образом он извещает меня о том, что наше свидание переносится на следующий день. Нередко Мадам, ни о чем не подозревая, служила нам вестницей и посредницей. Ах! Если бы только она об этом знала!

— Что делать? — спросил шофер у старшего опера. Тот поиграл желваками и коротко приказал:

— Давай на тротуар!

Когда стало известно о переменах в планах на следующий день, Лозен пришел в отвратительное расположение духа и принялся со всеми ссориться, нападая на всех подряд. Его обступили, чтобы послушать, как он бранится, а мы с Мадам стали громко смеяться, однако я догадывалась, что граф затаил на меня злобу. Госпожа де Монтеспан толкала его на поприще, где она блистала, где ей не было равных, они явно были заодно, и королю следовало предостеречь своего любимца от подобного поведения. Лозен особенно нападал на красивых мужчин, которых он называл альковными Адонисами. Сам же он, как я говорила, был белобрысым коротышкой, и в его внешности не было ничего привлекательного, но он напускал на себя столь важный и многозначительный вид, что казался красивее всех красавцев и выше всех рослых людей, когда ему хотелось их затмить.

Шофер кивнул и, взревев мотором, вывернул машину на тротуар, прямо на спешащих по своим делам пешеходов. Люди брызнули в разные стороны, и вслед удаляющейся милицейской машине понеслась отборная брань.

Итак, мы отправились в Сен-Юту; стояла такая жара, что все вокруг плавилось. У Мадам случались подобные причуды, когда ее сердечные дела не ладились. Она взяла с собой Лозена и множество других придворных; за ней тянулась длинная вереница карет. На место мы прибыли опаленные солнцем и отнюдь не расположенные к придворным церемониям.



Между тем Костя, орудуя пистолетом как дубинкой, быстро согнал сотрудников банка и клиентов в одну кучу и весело объявил:

У Мадам была одна хорошая черта: они (я имею в виду церемонии) ей совершенно не нравились, и она охотно от них отказывалась, когда Месье, придававшего им важное значение, не было рядом. Принцессе взбрело в голову сесть прямо на пол, чтобы было прохладнее, и все придворные, по крайней мере дамы, последовали ее примеру, а кавалеры порхали вокруг них. Лозен принялся ухаживать за самыми красивыми из фрейлин; он вертелся и расхаживал повсюду, скромно подыскивая себе место; я полулежала, откинув руку назад; кузен подошел ко мне, как бы отвечая княгине Тарантской, подшучивавшей над ним, всей своей тяжестью наступил каблуком на мою ладонь, сделал пируэт и удалился.

— Господа, убедительная просьба всем сесть на пол! Происходит обычное перераспределение собственности. Деньги не ваши, так что нечего париться.

Люди послушно расселись на полу. Костя удовлетворенно на них посмотрел и усмехнулся.

Я почувствовала страшную боль, но удержалась от крика, опасаясь нежелательных последствий; отдернув руку, я спрятала свои раздавленные пальцы под сборками платья и промолчала. Я думала, что мне станет дурно; если бы я стояла, то упала бы; мне стоило невероятных усилий не потерять сознание. Несмотря на мою стойкость, некоторые заметили произошедшее и немедленно доложили обо всем Мадам, которая в ту пору уже не относилась ко мне с прежней любовью. Мой брат тогда находился в изгнании; для нее, более чем для кого-либо еще, виноваты были отсутствующие, и она изводила Варда, который позже… мы еще об этом узнаем.

«Круто!» — подумал он, чувствуя себя героем кинобоевика.

Как только принцессе передали, что произошло, она позвала меня. Мне пришлось поспешить, хотя я едва держалась на ногах.

Слева послышался какой-то шум. Костя быстро обернулся. Старший сержант Пахомов, похоже, пришел в себя. Кряхтя и постанывая, он поднялся на колени и затряс головой.

— Сударыня, — произнесла Мадам, — меня уверяют, что вы ранены.

— Иркут, мент ожил! — крикнул Костя и навел пистолет на Пахомова.

— Я, сударыня? Вовсе нет.

Иркут встал между старшим сержантом и Костей.

— Убери ствол, — сухо произнес он. — Я разберусь.

— Ах! Я очень рада, было бы гадко, если бы вам нанесли подобное оскорбление.

— Уж конечно, — усмехнулся Костя.

Принцесса говорила со мной очень громко, и я почувствовала себя настолько униженной и оскорбленной, что готова была провалиться на месте. Я чуть было не сказала ей в ответ дерзость, но у меня хватило сил сдержаться в надежде на иную, более значительную месть.

— Ствол убери, — спокойно повторил Иркут.

«Ах! — подумала я. — Завтра король обо всем узнает, и, чтобы разделаться с этими наглецами, я соглашусь на то, от чего столько раз отказывалась».

Костя нехотя отвел пистолет в сторону.

Из сейфовой комнаты выскочил Гром, таща на плече набитую деньгами сумку. Сирена сигнализации продолжала верещать. Но теперь к ней прибавилось завывание милицейской машины.

Моя душа успокоилась, удовольствовавшись таким решением; я принялась шутить и смеяться и стала вести себя с Мадам так кротко, что она начала обращаться со мной ласково, как в добрые старые времена, несмотря на то что де Вард сердито смотрел на нас; вокруг меня собралась толпа, я оказалась в центре внимания и превзошла всех остроумием. Вернувшись к себе, я почувствовала, что мне душно; я не стала ложиться в постель, а отправилась бродить по аллеям парка, взяв с собой Блондо и одного лакея, — я задыхалась.

Гром глянул на стеклянную дверь банка и быстро распорядился:

Мы должны были вернуться в Версаль рано утром, что вполне меня устраивало; я надеялась встретиться с королем и получить у него аудиенцию, по выражению г-жи де Бове, его первой любовницы. Мадам, как обычно, усадила меня в свою карету. Я надела на свою руку, сильно распухшую и причинявшую мне адские муки, перчатку. Мадам бросила на нее взгляд, но ничего не сказала. Мы благополучно добрались до Версаля; г-н де Марсильяк потрудился встретить нас на полпути, чтобы сказать, что король ждет нас с нетерпением и что ему не терпится поделиться с принцессой своими многочисленными замыслами. Мне трудно было не понять, о чем идет речь, и я осторожно приняла это к сведению.

— Берем заложников!

В самом деле, мы увидели, что его величество прогуливается по парку, под солнцем, вместе с Ленотром и несколькими садовниками. Они оживленно беседовали и, казалось, не заметили, как мы подъехали; между тем они нас прекрасно видели: у короля была хорошо мне известная привычка смотреть искоса, говорившая о многом. Я ушла к себе и стала ждать. Мне не пришлось долго ждать, так как вскоре явился Бонтан; он сообщил мне, что встреча состоится в известном мне месте.

Иркут кивнул, наклонился к милиционеру, схватил его за ворот кителя и рывком поставил на ноги.

Я набросила на себя мантию и пошла за камердинером, закутавшись не столь тщательно, как обычно, но как никогда горя желанием видеть короля. Мы петляли по коридорам, чтобы взойти на вершину, дорогу к которой жаждали узнать многие. На лестничной площадке, напротив благословенной двери, я заметила отхожее место, на которое прежде не обращала внимания. Мне почудился тихий звук с той стороны, но я не придала этому значения, ожидая, когда Бонтан совершит свои обычные подготовительные действия.

— С нами пойдешь, — сказал он.

Как правило, приходя, король открывал дверь, оставлял ключ в замочной скважине и затворял за собой дверь; к нашему приходу ключ уже был на месте. На этот раз Бон-тан тщетно искал, тщетно напрягал зрение и тщетно оглядывался по сторонам — ключа нигде не было; между тем король находился в кабинете и ждал; мы не знали, что делать.

Грабитель подтолкнул Пахомова к служебному выходу.

— Наверное, его величество забыл открыть дверь, — предположил Бонтан. Он постучал, сначала тихо, а затем стал стучать все громче и громче, пока, наконец, король не пришел и не спросил, кто там.

— Это я, государь, — отвечал камердинер.

Костя, раскрыв рот, уставился на семенящего к выходу милиционера, перевел взгляд на Грома и, истерично повысив голос, спросил:

— Один?

— Гром, чё за бодяга? На кой хрен тебе заложники? Не уйдем с ними! Иркут, скажи ему!

— Нет, ваше величество.

— Я сказал — заложники, — прорычал Гром.

— Что ж, входите.

Проходя мимо сидящих на полу служащих банка, он на ходу схватил одну из кассирш, поднял ее на ноги и потащил за собой. Это была та самая практикантка, которая обслуживала старшего сержанта Пахомова.

— Невозможно, государь, ключ у вашего величества.

— Я не пойду! — закричала девушка, пытаясь вырваться. — Отпустите меня!

— Я оставил его в двери, как всегда.

Гром на секунду остановился, сгреб в охапку руки заложницы, набросил ей на запястье пластиковый хомут и рывком стянул его.

— Могу заверить короля, что его там нет.

— А-а! — вскрикнула девушка.

— Я его там оставил.

Не обращая внимания на стоны кассирши, он подтолкнул ее к выходу.

Действовал Гром быстро, умело, без лишних движений, словно всю жизнь занимался тем, что брал пленных и заложников.

— Не соблаговолит ли ваше величество нам открыть? Король попытался, но безуспешно.

«У них заложники! — пронеслось в голове у Кости. — И мне надо!»

Костя повертел головой, выискивая в сгрудившейся на полу кучке людей подходящий экземпляр. Потом, услышав какое-то шевеление, перегнулся через стойку и увидел двух прижавшихся друг к другу молоденьких девушек. Одна из них, смазливая шатенка с перепуганными глазами, держала в руке мороженое. На нее и пал выбор Кости.

— Дверь заперта на два оборота ключа; должно быть, тут что-то нечисто. Что за наглец посмел это сделать?..

— Самая хитрая? — усмехнулся он. — Перехитрила ты сама себя, лахудра. Теперь пойдешь с нами!

Таким образом, мы переговаривались через запертую дверь, оказавшись в крайне нелепом положении. Если бы мы только знали, в чем дело!

Он протянул руку и схватил девушку за волосы.

— Я случайно зашла! — закричала девушка, пытаясь ударить Костю по руке. — У меня тут даже денег нет! У меня вообще нет денег!

— Хорош базарить! — криво ухмыльнувшись, отрезал Костя. — Иди сама, или я тебе башку оторву!

— Лена! — крикнула девушка, морщась от боли. — Лена, скажи ему! Я ведь сюда с тобой за компанию!

Сидящая под стойкой рыжеволосая конопатая девушка закрыла лицо ладонями и отвернулась.

XXI

— Стерва! — крикнула шатенка и швырнула в нее растаявшим мороженым.

Костя быстро связал шатенке руки, подобрал с пола автомат. Из другого, валяющегося рядом, вынул обойму и запихнул в карман ветровки.

Признаться, я не припоминаю ничего более нелепого и смешного, чем этот разговор через запертую дверь — столь ничтожную преграду, не позволявшую нам встретиться. Подобная помеха не давала величайшему в мире королю осуществить свое желание! Бонтан продолжал искать злополучный ключ на полу, король упорно пытался открыть замочную задвижку, а я стояла с весьма озабоченным видом, не зная, что за этим последует. Я сдерживала свой гнев, готовый вырваться наружу, как вдруг король очень сухо бросил мне: «Спокойной ночи!», и за дверью воцарилась тишина.

Иркут, держа милиционера за ворот кителя и прижав пистолет к его затылку, молча наблюдал за сообщником.

— Давай, лахудра! Топай! — Костя толкнул девушку к служебному выходу.

— Государь сильно рассердился из-за этого, — сказал мне Бонтан, — я советую госпоже княгине попытаться встретиться с ним завтра и поговорить; я знаю короля, для него это серьезное происшествие. У него возникнут подозрения относительно какого-нибудь тайного любовника, а такого он не прощает.

Иркут дождался, пока Костя и девушка пройдут мимо, затем, пропустив вперед милиционера, двинулся следом.

Я ничего не ответила: мне никоим образом не подобало извиняться перед доверенным слугой Людовика XIV, и камердинер проводил меня в мои покои. Мне очень хотелось сказаться больной и не показываться в свете, но я подумала, что если со мной сыграли скверную шутку, то таким образом я невольно позволю злоумышленникам одержать верх и насмешники станут торжествовать вместе с ними.

Как только грабители покинули зал, народ на полу зашевелился.

И я правильно подумала, как вы сейчас убедитесь, ибо вот что произошло. Лозен разузнал неизвестно как о моих встречах с королем и выяснил, по какой дороге я туда хожу; в тот день он прежде всего обследовал все вокруг нее в поисках нашего приюта любви, обнаружил отхожее место, пробрался туда и закрылся на крючок. Не прошло и десяти минут, как он увидел, что король открыл дверь, оставил ключ снаружи и вернулся к себе. Граф, недолго думая, вышел из своего укрытия, взял ключ, бросил его в нужник, чтобы его ни в коем случае не нашли, и затаился в том же месте, под защитой дверного крючка.

— Кошмар! — тихо воскликнул кто-то.

— А где мои очки? — спросил другой.

В итоге Лозен оказался свидетелем всех наших волнений; он не стал это разглашать, но позже рассказал мне обо всем во время нашего недолгого примирения; я не могу сказать, будто простила кузену то, что он поставил меня в глупейшее положение, так же как я свято верю, что он мог оказаться в Пиньероле из-за этой и многих других выходок, однако данный случай нисколько ему не повредил.

— Господи, я чуть не умерла от ужаса! — плаксиво пожаловалась третья.

Вечером, во время игры, король, всегда беседовавший со мной, не сказал мне ни слова — он лишь приветствовал меня с присущей ему учтивостью. Он необычайно азартно играл в реверси вместе с Лангле и Данжо, а также с моим дядей, который, по своему обыкновению, то и дело произносил глупые шутки. Я хотела присоединиться к игре на стороне графа де Грамона, чтобы сесть за карточный стол.

И тут все разом загалдели, поднимаясь с пола, и, толкая друг друга, кинулись к стеклянной двери банка. Не прошло и минуты, как в банке осталась одна-единственная старушка. Она устало поднялась с пола, посмотрела в сторону сейфовой комнаты, вздохнула и печально прошептала:

— Нет, никаких дам сегодня вечером, это слишком опасно, — промолвил король, — они будут нас отвлекать, и партия может оказаться скверной, я этого не хочу.

— Денег жалко…



Мне стало ясно, что Бонтан был прав, но, хотя мне свойственно сильнее дорожить тем, что от меня ускользает, отнюдь не в моих правилах пытаться это удержать. Я обижаюсь, но не потакаю ничьим прихотям, даже если это прихоти короля. Я ни в чем не провинилась и решила ждать. При этом я не казалась ни встревоженной, ни озабоченной, хотя и жестоко страдала.

Коридор был узкий и темный. Трое грабителей бежали по нему, подгоняя к выходу своих заложников.

Прошла целая неделя, а до меня не доходили никакие разговоры. Нашу историю рассказывали, не называя имен — никто не смел заподозрить, что речь идет о короле, а если и подозревали, то об этом не говорили; имя дамы не называли тем более, но все вслух смеялись над ней и запертым любовником. Происшествие обсуждали даже в карете королевы, в присутствии самого короля. Мадам без конца шутила на этот счет, что было для меня пыткой:

— Не толкайте меня! — верещала смазливая шатенка, все время пытаясь вырваться. — Никуда я с вами не пойду, слышите!

— Вы можете себе представить: любовник томится за дверью, красотка ждет в коридоре, наперсник ищет ключ, а ревнивец с наслаждением наблюдает за всем этим из своего укрытия? Превосходное зрелище! — Как же они вышли из положения? — спросила королева.

Костя легкими подзатыльниками заставлял упрямицу следовать вперед и, поглядывая на ее аппетитные ягодицы, обтянутые короткой джинсовой юбкой, приговаривал:

— Я это знаю, — отвечал король, — ибо мне доподлинно известна вся эта история.

— Топай-топай, лахудра.

— Вам, государь? — вскричала Мадам, с подозрением глядя на меня. — Каким образом?

Кассирша, высокая, худая, с длинными белокурыми волосами, обернулась на ходу и бросила Пахомову страдальческим голосом:

— Вы же милиционер, сделайте что-нибудь!

— Ни для кого не секрет, что я очень скрытный человек; кроме того, ни для кого не секрет, что мои соглядатаи доносят мне обо всем, что творится во дворце. Я знаю обо их любовников. Я знаю, кто эта дама; она получила отменный урок, и дай Бог, чтобы он пошел ей на пользу! Я читал в детстве одну испанскую книгу, герой которой беспрестанно изрекает пословицы; я запомнил одну из них, и этой особе тоже будет полезно ее запомнить: «За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь».

Старший сержант хотел было ответить, но Иркут свирепо шикнул на него, и он захлопнул рот, так и не произнеся ни слова.

— В самом деле, пословицы — очень полезны, — произнесла ничего не подозревавшая королева, — и я знаю, о какой книге вы говорите: это наш «Дон Кихот»; мы все в Испании весьма почитаем этот роман, и я удивляюсь, что вы не приказали перевести его на французский язык, ведь он еще не переведен?

Наконец в торце коридора показалась дверь. Однако не успели они добраться до нее, как по ту сторону двери взвыла милицейская сирена, а вслед за тем яростный голос прокричал:

Никто не произнес ни слова. Я получила удар, король дал мне пощечину, и мне стоило невероятных усилий не взорваться. Мадам догадывалась, в чем дело, и я это понимала. Даже если бы меня в это время убивали, я умерла бы с улыбкой на устах.

— Убери грузовик с дороги! Быстрей, идиот!

— Да уж, поистине бедная женщина сильно испорчена, — заметила я, — и ей представился случай оставить такую жизнь, теперь или никогда.

— Щас сделаю! — отозвался басовитый голос.

Эта дерзость спасла мою репутацию в глазах окружающих; что касается короля, то я не знаю, как он отнесся к моим словам.

Тихо зарычал мотор грузовика. Гром подскочил к двери, приник к щели и осторожно выглянул наружу. Борт грузовика стремительно надвигался на дверь. Гром инстинктивно отшатнулся.

— Вам легко это говорить, госпожа герцогиня, — продолжал государь, — но женщина не всегда может делать то, что ей хочется; у нее есть муж, семья, какие-то обязанности и, вполне возможно, должность, которую надо сохранить. Мы имеем дело с порядочным человеком: каким бы оскорбленным он ни был, он молчит, так как уважает окружающих гораздо больше собственной персоны; он довольствуется тайным презрением и держит свое пристрастное мнение при себе.

— Куда ж ты прешь, дурак, — беззвучно, одними губами прошептал он.

Госпожа де Монтеспан рассмеялась; она скрывала злорадство, и это злорадство дало о себе знать:

Задний борт грузовика подъехал к двери почти вплотную. Милицейские машины, заливаясь соловьями, проехали мимо и скрылись за поворотом. Водитель грузовика заглушил двигатель. Гром подал знак, и грабители приставили стволы пистолетов к затылкам заложников.

— Как, ваше величество? Вы так просто на это смотрите? А как бы вы поступили на месте любовника?

Открылась дверца, водитель грузовика спрыгнул на землю.

— Какого любовника? — осведомилась Мадам. Яд продолжал сочиться по капле.

— Орут, орут… — пробурчал он. — А чего орать? Что я, без их воплей дорогу не освобожу? Еще и идиотом обозвали. Не, ну что за народ, а?

Голос водителя затих вдали.

— Да того самого, что томился за дверью, сгорая от нетерпения. Можно себе представить, какое лицо у него при этом было! Ха-ха-ха! Какие забавные люди! Король мог бы ответить: Не думал я, признаться, Что так забавен я!.. note 12

Гром поднялся во весь рост и надавил на дверь плечом. Дверь немного приоткрылась, но тут же замерла, наткнувшись на задний борт грузовика.

— Каким бы забавным ни был этот человек, сударыня, — произнес король, с трудом сдерживаясь, — я бы поступил так же как он. Я был бы выше своего презрения и оставил бы женщину с тем, кого она предпочитает, никого за это не наказывая. Месть — слишком ничтожное действие, она недостойна того, чтобы великодушный человек опускался до нее. Ну вот, по-моему, довольно обсуждать эту глупую историю: поговорим о чем-нибудь другом.

— Ну водила, ну пидор, — в сердцах выругался Костя.