– Ни минуты слабости, Мария! – проговорил муж еще более холодным тоном, – Смерть – естественный процесс. Через шестьдесят минут я превращусь в ничто. Так сказал врач. Хорошо ли веселятся наши гости?

— Идем, — сказал директор Шелдрейку. — Разделаемся с ним.

Она молча кивнула.

Сунув телефон обратно в карман пиджака, он достал пистолет. Когда они направились к лестнице, ведущей наверх, в апартаменты Сильвера, внезапно погас свет. Затем заработало аварийное освещение, окутав весь цифровой город красноватым призрачным сиянием.

– Пусть веселье продолжается. Пусть никто не тревожится, не уезжает. Все, кто приехал на совет, пусть останутся и на тризне. Церемонию похорон я уже давно продумал. Из двух гробов выберете тот, что отделан под черный мрамор. Положите со мной саблю с инкрустациями из платины. Кисти савана пускай несут четыре исправника. Погребальный хор должен состоять из дебреценских семинаристов. Никаких светских мелодий. Только старинное церковное пение. Надгробную речь в церкви будет произносить епископ, в доме – викарий. Наш местный священник пусть прочтет лишь молитву на кладбище, и ничего более. Вы поняли меня?

60

Жена глядела прямо перед собой в невидимую точку.



– Послушайте, Мария. То, что я сейчас говорю, я не смогу больше повторить. Будьте же так добры, сядьте за стол у кровати на нем. вы найдете все нужное для письма. Запишите все, что я вам сказал и что скажу.



Она послушно исполнила этот приказ, села за столик и записала распоряжения мужа.

На мгновение наступила темнота. А потом включилось резервное освещение.

— Что случилось? — спросил Лэш. — Сбой питания?

Когда она кончила, умирающий продолжал:

– Вы всегда были верной и покорной женой, Мария. Выполняли каждое мое желание. Еще только час я останусь вашим мужем. Но того, что я прикажу вам за этот час, хватит чтобы заполнить всю вашу дальнейшую жизнь. Таким образом, я и после своей смерти останусь вашим повелителем. Повелителем, мужем, тираном. Ах, меня что-то душит! Налейте мне шесть капель вон из того флакона.

Никто не ответил. Тара внимательно всматривалась в экран. Сильвер оставался за плексигласовой перегородкой, едва видимый в слабом свете. Подняв руку, он набрал на клавиатуре короткую команду. Не получив никакого результата, он попытался еще раз. Затем он сел, устало спустил ноги на пол и встал. Механически, словно лунатик, он снял со лба датчики, отцепил от воротника микрофон.

В маленькой золотой ложке жена подала ему лекарство. Больной опять заговорил:

– Пишите же мое завещание. Пусть никто, кроме вас, никто не увидит и не услышит его. Я воздвиг большое здание, и оно не должно рухнуть, рассыпаться прахом вместе со мной. Я б хотел, чтобы земля не вертелась, а стояла на одном месте. А если даже вся земля вдруг придет в движение, пусть этот край, где мы хозяева, останется незыблемым. Понимают-то меня многие, но как мало таких, что могут, а еще меньше таких, что смеют что-либо предпринять. Записывайте каждое мое слово, Мария.

— Что случилось? — повторил вопрос Лэш.

Она молча писала.

– Ось выпадет из колеса, – продолжал умирающий. – Я уже слышу, как по крышке гроба стучит воронье. Но не желаю этого слушать. Трое наших сыновей заменят меня, когда я превращусь в прах. Пишите, Мария, что должны делать сыновья после моей смерти. Но прежде передайте мне, пожалуйста, одну мускусную пилюлю. Спасибо. Садитесь и продолжайте писать.

Сильвер открыл дверцу и вышел на негнущихся ногах. Казалось, он ничего не слышал. Лэш положил руку ему на плечо.

Она снова взялась за перо.

— Вы хорошо себя чувствуете?

– Наши сыновья еще слишком молоды, чтобы заменить меня. Пусть сначала они приобретут жизненный опыт; до тех пор вы не должны их видеть. Не вздыхайте, Мария! Они уже взрослые; вы не должны нянчиться с ними. Старший, Эден, остается при санкт-петербургском дворе. Пока он только секретарь посольства, но со временем добьется большего. Эта служба будет для него хорошей школой. Природа и дурные наклонности заронили в его душу немало вздорных мечтаний, которые не делают чести нашему роду, В России его вылечат от них. Да, императорский двор – отличная школа. Там его научат твердо стоять на ногах. Там он поймет, что женщина – ничто в сравнении с мужчиной. Там, бог даст, рассеются его бредни, и когда он вернется, то будет уже зрелым мужем и сможет стать у кормила власти, которое я сейчас выпускаю из рук. Постоянно снабжайте его деньгами в достаточной мере, чтобы он ни в чем не уступал знатной молодежи русского двора. Дайте ему выпить до дна чашу жизненных радостей. Прощайте ему все причуды, даже самые сумасбродные: через это должен пройти тот, кто хочет достичь высот равнодушия.

— Лиза не отвечает, — сказал Сильвер.

Больной взглянул на часы: ему надо было торопиться. Минуты бежали, сказать оставалось еще много.

— Не хочет? Или не может?

– Ту девушку, – тихо продолжал он, – из-за которой Эдену пришлось покинуть отечество, постарайтесь выдать замуж. Пусть вас не страшат никакие расходы. Ведь подходящего для нее мужа найти нетрудно. Приданое мы ей обеспечим. Если же она станет упорствовать в своем решении, примите все меры, чтобы перевести ее отца в какой-нибудь приход в Трансильвании. Там у нас много связей. Эдену следует оставаться в России до тех пор, пока они отсюда не уберутся или пока он там не женится. Не страшитесь этого. В России только однажды случилось, что благородный взял в жены поповскую дочь. К тому же то был всего-навсего русский царь, а не венгерский дворянин.

Сильвер лишь покачал головой.

При этих словах на щеках умирающего вспыхнули два красных пятна, которые через несколько секунд исчезли.

— Те этические процедуры, которые вы запрограммировали…

Женщина продолжала молча писать.

— Доктор Сильвер! — позвала Тара. — Думаю, вам стоит взглянуть сюда.

Сильвер все так же медленно подошел к ней, Лэш за ним. Оба молча склонились над монитором.

– Второй мой сын, Рихард, не более месяца должен оставаться в королевской гвардии. Ему там не место. Это хорошо для начала. Рихарду надо перевестись в гусарский полк. Пусть послужит там еще год и лишь после этого попытается перейти в генеральный штаб. Ловкость, храбрость и верность – вот три главные качества, которые ему предстоит приобрести, дабы достичь высокого положения. Эти качества проявятся затем в деле. Только там перед человеком открывается свободная сфера действий. Остается лишь ставить ногу на ступени служебной лестницы, чтобы взойти на ней высоко. Не позволяйте ему воспитывать в себе высокомерие: он должен прокладывать путь другие. Как только в Европе начнется брожение, вспыхнет война. До того неподвижные рычаги придут в действие и столкнут друг с другом различные государства. Для Рихарда Барадлаи откроется широкое поле деятельности. Отблеск его военной славы озарит наш род! Рихард никогда не должен жениться. Женщина будет только мешать его карьере. Его задача: прокладывать путь братьям. Это великолепно звучит: брат, павший на поле сражения!.. Мария! Вы не пишете? Уж не плачете ли вы? Прошу вас, возьмите себя в руки, мне осталось всего сорок минут, а надо еще многое сказать. Запишите же то, что я вам только что продиктовал.

— Нет электропитания как во внутренней, так и во внешней башне, — сказала она, показывая на экран. — Даже резервные системы отказали.

Жена, не смея высказать своих душевных мук, молча писала.

— Тогда почему тут есть свет? — спросил Лэш.

— В машинном зале под нами есть мощный аварийный генератор. Его энергии хватит, чтобы поддерживать работу Лизы в течение нескольких недель. Но смотрите — в здании объявлен уровень тревоги Гамма. Закрылись перегородки безопасности.

– Наш третий, самый младший сын, Енё – мой любимец. Не скрываю, что люблю его больше всех. Но он никогда об этом не узнает. Ведь при жизни я обходился с ним как отчим. Пусть он останется в Вене, служит там в департаменте шаг за шагом утверждает себя в жизни. Эта борьба сделает его гибким, умным, рассудительным. Пусть он учится завоевывать каждый свой успех, рассчитывая лишь на собственный разум и ловкость. Пусть научится действовать в угоду тем, кого впоследствии сможет использовать в интересах своей карьеры. Ни в коем случае не балуйте его, ему надо привыкнуть опираться на чужих людей и определять истинную цену каждого человека. Надо зажечь в нем чувство тщеславия; вы станете заводить через него и поддерживать знакомства со знатными фамилиями и влиятельными людьми, и это может привести впоследствии к семейным союзам, основанным на высших соображениях, а не на поэтических иллюзиях.

— Перегородки безопасности? — переспросил Лэш.

На мгновение лицо умирающего исказила ужасная гримаса, и стало понятно, какие страшные муки испытывал этот человек, пока говорил. Но это длилось лишь мгновенье. Усилием воли он победил страдания.

— В случае угрозы они отделяют три части здания друг от друга. Сейчас мы отрезаны от этажей, расположенных ниже.

— Из-за чего? Из-за аварии питания?

Человек с каменным сердцем продолжал диктовать свое завещание.

— Не знаю. Но без нормального электроснабжения их не открыть.

– Таким образом, три мощных столпа поддержат здание, которое я возвел. Дипломат, военный, государственный муж. Зачем не дано мне потрудиться еще, пока они не окрепнут, пока не найдут свое место в жизни. Мария! Жена моя! Графиня Барадлаи! Я прошу, я Требую, я призываю вас действовать именно так, как завещано мною. Каждый мой нерв борется со смертью, но в свой последний час я думаю не о том, что вскоре превращусь в прах. Холодный пот на моем лбу выступил не из-за борьбы со смертью, а от страха, что я трудился напрасно. Пропадут мои усилия четверти века! Праздные мечтатели бросают бриллиант в огонь и не ведают, что он распадется там на лишенные ценности элементы и никогда вновь не станет драгоценным камнем. Бриллиант – это мы, дворяне восемнадцатого века. Мы – постоянные целители и постоянная опора нашей нации, заветный талисман бытия. И вот нас хотят принести в жертву, уничтожитьі Во имя чего? Во имя бреда, которым чужеродная язва заразила Венгрию в эпоху всеобщего мора. Ах, Мария, если бы вы знали, как страдает мое окаменевшее сердце! Нет. Не лекарства мне нужны. Они бессильны помочь. Я хочу видеть портреты сыновей. Мне станет легче.

Их прервал громкий телефонный звонок. Сильвер медленно вынул мобильник из кармана.

— Да?

Она взяла заключенные в общий футляр миниатюрные портреты и поднесла их к глазам мужа. Человек с каменным сердцем поочередно вглядывался в лица детей, и муки его утихали. В эту минуту он забыл о смерти. Указав высохшим пальцем на портрет старшего сына, он прошептал:

— Доктор Сильвер? С вами все в порядке?

– Пожалуй, этот больше всех похож на меня.

— Да. — Создатель «Эдема» отвернулся. — Нет, он здесь. Все… все под контролем. — Голос его дрожал. — Потом объясню. Можешь говорить громче? Я едва тебя слышу сквозь этот шум. Да, я знаю о перегородках. Причина тебе известна? — Сильвер замолчал, прислушиваясь, потом выпрямился. — Что? Все? Ты уверен? — резко переспросил он, на мгновение забыв об усталости. — Сейчас буду.

Он посмотрел на Тару.

Затем жестом отстранил от себя портреты и продолжал своим обычным холодным тоном:

— Эдвин в машинном зале под нами. Он говорит, что Лиза включила все электромеханические устройства. Дисковую память, магнитофоны, сетевые принтеры, RAID-массивы.

– Прочь сентиментальность! Времени мало. Через несколько минут я отойду к праотцам и оставлю сыновьям то, что оставили мне предки. Но наш дом пребудет крепостью моих идей. «Немешдомб» останется в истории. Он будет центром, очагом и солнцем наших вечных устремлений. После меня здесь останетесь вы.

— Все?

Графиня Барадлаи внезапно поднялась и с изумлением посмотрела на умирающего.

— Все, что имеет двигатель и подвижные части.

Тот заметил ее удивление.

Тара снова повернулась к монитору.

– Вы с недоумением смотрите на меня. Что может сделать одна женщина, вдова, на том поприще, где обессилел мужчина? Я объясню вам. Ровно через шесть недель после моей смерти вы выйдете замуж.

— Он прав. — Она постучала по клавишам. — К тому же вся техника перегружена. Взгляните на этот дисковый массив. Жесткие диски должны вращаться со скоростью девять тысяч шестьсот оборотов в минуту, что видно в окне свойств компонентов. Сейчас же программа увеличила скорость в четыре раза. А это может привести к аварии.

Она выронила перо из рук.

— Все оборудование в машинном зале работает на повышенной мощности, — сказал Сильвер. — Они сгорят, прежде чем успеют испортиться.

– Я так хочу, – сурово проговорил человек с каменным сердцем. – И я скажу вам, чьей женой вы станете. Вы отдадите свою руку Бенце Ридегвари.

Словно в ответ где-то внизу раздался тихий, но настойчивый вой сирены.

При этих словах графиня Барадлаи окончательно потеряла самообладание. Перестав писать, она кинулась к постели мужа, рухнула перед ним на колени и, припав к его руке, облила ее горячими слезами.

— Ричард, — спокойно сказал Лэш. Создатель «Эдема» обернулся. Вид у него был ужасный. — Насчет тех этических процедур, которые вы запрограммировали для Лизы. Что, по ее мнению, следует сделать с убийцей, если его невозможно перевоспитать?

— Если его не удается перевоспитать, — ответил Сильвер, — остается только один выход. Ликвидация.

Человек с каменным сердцем закрыл глаза, словно прося совета у властителя тьмы. И, должно быть, услышал его.

В этот момент создатель «Эдема» не смотрел на Лэша. Повернувшись, он шел к двери.

– Перестаньте, Мария. Полно! Сейчас не время для слез. Я спешу. Мне предстоит последний путь. Все должно быть так, как я сказал. Вы еще молоды: вам всего сорок лет. Вы еще красивы и всегда будете красивы. Вы сейчас красивы не меньше, чем двадцать пять лет назад, когда я взял вас в жены. У вас были черные как смоль волосы и сверкающие глаза – и сейчас они такие же. Вы были кротки и целомудренны – и теперь вы такая же. Я очень любил вас. Это вам хорошо известно. В первый год нашего брака родился наш старший сын, Эден, во второй год – Рихард, в третий – самый младший, Енё. Тогда, по воле бога, я тяжко захворал и сделался калекой. Доктора приговорили меня к смерти. Один-единственный поцелуй ваших сладостных уст мог бы убить меня. Вот уже более двадцати лет, как я медленно агонизирую на ваших глазах. На ваших глазах увядал цвет моей жизни, и вот уже двадцать лет вы для меня – лишь сестра милосердия. Так я жил, влача бремя своих дней. Ибо великая идея, господствующая над человеческими чувствами, заставляла меня бороться, помогала мне продолжать жизнь, полную страданий и самоотречения. Что это было за существование! Вечный отказ от всего, что приносит радость, счастье, восторг! Я взял на себя этот крест. Отказался от всего, что заставляет сильнее биться человеческое сердце. Отрекся от поэзии юношеских мечтаний, пленяющих душу каждого молодого человека. Я стал черствым, расчетливым, неприступным. Жил лишь будущим, и будущее это я мыслил себе как увековеченное прошлое. В этом же духе я воспитал и сыновей. Этому я посвятил свою жизнь. И потому мое имя сохранится в веках. Оно будет звучать, как проклятие настоящему и как благословение грядущему. Ради этого имени вы столько страдали, Мария. Вы еще должны быть счастливы.

В ответ послышалось рыдание.

61

– Я так хочу! – повторил умирающий и отнял свою руку. – Вернитесь к столу и пишите. Это – мое завещание. Моя жеиа через шесть недель после моей смерти отдаст свою руку Бенце Ридегвари, который более всего достоин продолжить начатое мной дело. Только тогда я обрету покой в земле и блаженство на небе. Мария, вы записали все, что я вам сказал?



Из рук женщины выпало перо, она приложила пальцы к вискам и молчала.



Сильвер первым прошел по коридору, затем по узкой лестнице и через большой холл. В слабом аварийном освещении просторное остекленное помещение напоминало тесное пространство подводной лодки. Сирена тревоги здесь слышалась громче.

– Час на исходе, – с трудом проговорил умирающий, борясь с сомнением. – «Non omnis moriar…»[2] Мое дело должно быть продолжено и после моей кончины, Мария! Возьмите мою руку и держите, пока не почувствуете, что она похолодела. Только без ненужной чувствительности, без слез – я не хочу, чтобы вы плакали. Мы не будем прощаться. Я вручаю вам свою душу, и она никогда вас не покинет; каждое утро, каждый вечер она станет требовать у вас отчета: как выполняете вы то, что я завещал в свой смертный час. Я буду здесь Я всегда буду здесь.

Создатель «Эдема» остановился перед второй дверью, находящейся в конце книжных полок, которую Лэш раньше не заметил. Достав из-под рубашки странный восьмигранный ключ на золотой цепочке, Сильвер вставил его в почти невидимое отверстие в двери, которая бесшумно открылась. Он распахнул ее настежь, и за ней обнаружилась другая — из стали, овальная и необычно толстая, напомнившая Лэшу дверцу банковского сейфа. В нее были встроены два диска с номерами, над двумя похожими на стремена ручками. Сильвер покрутил сначала правый, а потом левый диск, затем схватился за обе рукоятки и одновременно повернул их. Раздался тихий щелчок хорошо смазанного механизма. Он потянул за ручки, открывая дверь, и в помещение вплыли клубы серого дыма.

Женщина дрожала.

Сильвер исчез за дверью, Тара последовала за ним. Лэш заколебался.

А умирающий, сложив руки на груди, продолжал надломленным голосом:

Там, внизу, его ждал Мочли с охранниками, которые преследовали его. Они стреляли в него.

– Час на исходе… врач был прав… Я уже не чувствую боли… все вокруг темно… вижу только портреты сыновей… Кто это приближается ко мне из мрака? Стой там! Не подходи, о мрачный образ!.. Мне еще надо сказать…

Но в конце концов и он двинулся следом за Сильвером и Тарой. Что-то подсказывало Лэшу, что в данный момент он волнует директора меньше всего.

Но образ, возникший из мрака небытия, неотвратимо приближался; его нельзя было остановить ни окриком, ни приказом, и он не ждал, пока могущественный человек с каменным сердцем выскажет все, что ему еще хотелось сказать на этом свете; этот образ наложил на его чело свою невидимую длань.

Лэш увидел перед собой маленькое помещение, скорее похожее на шкаф, чем на комнату, где не было ничего, кроме металлической лестницы, уходящей в отверстие в полу. Сильвер и Тара уже спешили по ней — он слышал доносящиеся снизу звуки их шагов. Через отверстие, заполняя комнату, поднимались новые клубы дыма.

И когда могущественный человек с каменным сердцем почувствовал, что должен повиноваться чьей-то еще более могущественной воле, он покорно закрыл глаза, сжал губы, не дожидаясь, как прочие смертные, что ему облегчат переход в потусторонний мир, и вручил свою несломленную душу великому властителю тьмы; он отдал ее гордо, беспрекословно, как и подобает благородному мужу.

Не раздумывая больше, Лэш начал спускаться.

А женщина, заметив, что земной путь ее супруга окончен, упала на колени и, положив на исписанный лист бумаги скрещенные руки, обратилась с мольбой к небу:

По мере того как он оказывался все ниже, завеса сгущалась, и несколько мгновений Лэш ничего не видел. Потом дым начал рассеиваться, и Лэш почувствовал под ногами твердую опору. Сойдя с лестницы, он сделал шаг и удивленно замер.

– Услышь меня, господи, и прости его бедную душу! Прояви к нему милость свою на том свете… А я, я клянусь тебе, что отрину все дурное, что он завещал мне в свой смертный час! Помоги мне в этом, о всемогущий боже!..

Он стоял на помосте, высоко над полом. В тридцати футах ниже простирался удивительный вид: компьютеры, устройства хранения данных, банки памяти и прочее оборудование создавали мерцающий ландшафт из кремния и меди. Сирена пожарной тревоги звучала здесь громче, отражаясь эхом в душном помещении. Над оборудованием в нескольких местах поднимался дым, собираясь под потолком. Из-за тумана и слабого освещения противоположная стена казалась невидимой — с тем же успехом этот электронный пейзаж мог тянуться на много миль. Ощутив приступ агорафобии, Лэш крепче схватился за перила.

…Ужасающий нечеловеческий вопль раздался в это мгновение в тиши комнаты.

В конце помоста вниз вела еще одна лестница. Сильвер и Тара бежали по ней.

Женщина со страхом и содроганием взглянула на лежащего в постели мертвеца.

Держась одной рукой за поручень, Лэш двинулся следом. Добравшись до второй лестницы, он снова начал спускаться.

Прежде сомкнутые уста его зияли теперь раскрытой ямой, смежившиеся было очи вновь широко раскрылись, правая рука, спокойно лежавшая до того на груди, была занесена над головою.

Минуту спустя он оказался внизу. Здесь дым был не таким густым, но стало жарче. Лэш принялся лавировать в электронном лабиринте. Некоторые устройства неистово мигали светодиодами, другие издавали громкое гудение. Над всем цифровым городом раздавался пронзительный визг, напоминающий жуткий вой гигантского электромагнита.

Впереди Лэш увидел Сильвера и Тару. Повернувшись к нему спиной, они разговаривали с Мочли и еще одним человеком, в котором Лэш тут же узнал Шелдрейка, начальника охраны. Увидев Лэша, Мочли заслонил собой Сильвера. Шелдрейк нахмурился и шагнул вперед, положив руку на оружие.

Быть может, это душа его, возносясь на небо, столкнулась о посланной во след ей молитвой и, докинув небесные пределы, своротив со звездного пути, возвратилась в свое земное вместилище, чтобы посмертным криком заявить о последнем негодующем протесте человека с каменным сердцем.

— Все в порядке, — сказал создатель «Эдема», кладя ладонь на плечо Мочли.

— Но… — начал тот.

Надгробная молитва

— Это не Лэш, — сказала Тара. — Это Лиза.

Директор вспомогательной службы недоуменно посмотрел на нее.

Похороны человека с каменным сердцем состоялись лишь неделю спустя. Все это время покойник, набальзамированный, лежал в зале, словно какой-нибудь великий князь. Нужно было немало времени, чтобы его многочисленные знатные друзья смогли отдать ему последние почести, чтобы милостивые и всемилостивые господа успели написать надгробные речи, ковровщики и гербописцы – изготовить украшения, а капельмейстеры высшей семинарии – отрепетировать и выучить новые траурные мелодии в честь усопшего вельможи.

На своем веку я повидал немало похорон. В школьные годы я обладал довольно приличным дискантом; ученики первых трех классов гимназии обычно провожали своим пением всех покойников прихода – богатых и бедных. Вот почему я видел много пышных и скромных похорон – с проповедью и отходной, с гражданской панихидой и простой молитвой; но ни одни из похорон я не мог бы описать. Повсюду я наблюдал одно и то же: скорбные фигуры людей брели за гробом; иногда их вели под руки, иногда – предоставляли самим себе; зрелище похорон везде одинаково. Скорбь богатого так же мрачна, как скорбь бедняка, по крайней мере мне никогда не удавалось уловить разницу…

— Лиза?

Помню только, что надгробное слово епископа было очень длинным. Оно и до сего дня валяется где-нибудь в архивах, напечатанное на блестящем черном папирусе серебряными буквами; помню еще, что пока продолжалось прощание с покойником, сиятельная вдова плакала так же, как плачет любая вдова бедного землепашца.

— Все случившееся — работа Лизы, — объяснила Тара. — Она убила те две суперпары и изменила данные в медицинских и полицейских базах данных, чтобы свалить вину на доктора Лэша.

– Наконец-то выплачется бедняжка, – шепнул своему соседу один из высокопоставленных господ, сидевший на первой скамье в церкви. – Ведь прежде она не смела даже плакать.

Мочли недоверчиво повернулся к Сильверу.

– Покойник воистину был человек с каменным сердцем, – отвечал тот. – Он не разрешал жене пролить ни единой слезинки, даже когда ей бывало очень тяжко.

— Это правда?

– А немало, видно, было у нее горя за двадцать лет.

Создатель «Эдема» какое-то время молчал, затем медленно кивнул.

– Кто-кто, а я-то уж это знаю, – сказал Ридегвари.

Лэшу вдруг показалось, что Сильвер внезапно ощутил страшную усталость — словно древний старик, утративший всякий интерес к жизни.

– Уважаемый господин администратор был близким другом семьи.

— Да, — сказал он едва слышным на фоне шума и лязга машин голосом. — Но сейчас нет времени на объяснения. Нужно остановить это.

– Таким же близким, как близки между собой душа и тело, – отозвался тот, пропустив за этим разговором один из самых витиеватых периодов преамбулы епископской речи, где в весьма утешительной форме раскрывалась перед слушателями связь, существующая между душой и телом.

— Что остановить? — спросил Мочли.

Сиятельная вдова отняла на мгновение увлажненный слезами платок от глаз и попыталась придать лицу выражение спокойствия.

— Думаю… — начал тем же подавленным тоном Сильвер и опустил взгляд. — Думаю, что Лиза хочет покончить с собой.

– Она и сейчас еще красавица, – прошептал один из господ на ухо другому.

Наступила напряженная тишина.

– Двадцать лет сохранялась, как на льду.

— Покончить с собой, — повторил директор.

– Полагаю, она вряд ли пробудет вдовой долее положенного срока.

Лицо его не выражало никаких эмоций.

При этих многозначительных словах господин администратор лишь слегка подкрутил кончики своих усов и проговорил:

На незаданный вопрос ответила Тара.

– Послушаем господина епископа, он красиво говорит.

— Лиза запустила все оборудование, перегрузив его. Как вы думаете, откуда взялся этот дым? Шаговые и линейные двигатели, дисковые приводы — все они вращаются с чрезмерной скоростью. Она хочет сжечь себя. А объявление уровня тревоги Гамма, закрытые перегородки и отсутствие электропитания — для того, чтобы никто не мог помешать ей.

И действительно епископ говорил красиво. В умении произносить проповеди он не имел соперников.

— Вы правы, — сказал растрепанный парень в комбинезоне, который только что подошел и услышал последнюю фразу. — Я проверил некоторые периферийные устройства. Все они перегружены, даже трансформаторы перегрелись.

— Не вижу в этом никакого смысла, — сказал Шелдрейк. — Почему бы ей просто не отключиться?

Однако чиновных господ гораздо больше епископской проповеди интересовал вопрос о том, какие ордена и отличия изображены на геральдическом полотнище, окаймленном траурной лентой. Господин администратор дал на сей счет исчерпывающее объяснение рядом сидящим господам: когда, от кого и за какие заслуги получил усопший тот или иной орден. Теперь их предстояло вернуть обратно. Да, их, безусловно, вернут.

— То, что выключено, можно потом снова включить, — ответила Тара. — Вряд ли бы Лиза согласилась с подобным. Она ищет радикальное решение.

Надгробное слово тем временем подошло к концу, оставив присутствующих в убеждении, что более блестящей похоронной речи уже давно не произносили и вряд ли скоро произнесут над прахом кого-либо из смертных.

— Что ж, если Лиза хочет устроить пожар, то она нашла для этого вполне подходящее место, — пробормотал Шелдрейк, показывая за спину.

Лэш посмотрел в указанном направлении. В противоположном конце огромного зала маячили два больших, похожих на силосные башни цилиндра, явно из прочной стали.

Затем послышалась печальная музыка. В сельской церкви был свой орган; усопший приобрел его на собственные средства. Хор певчих превосходно исполнил одну из лучших траурных мелодий, известную нам по опере «Навуходоносор», разумеется с новым, сочиненным специально для данного случая текстом.

— Господи, — сказала Тара. — Аварийный генератор.

– Если бы покойник услышал, что над его гробом распевают хоры из опер!.. Он бы восстал из гроба, чтобы крикнуть капельмейстеру: «Осел!»

Директор вспомогательной службы кивнул.

Эти слова произнес господин Ридегвари, повернувшись к соседу.

— В корпусе справа находятся аккумуляторы. Литиево-мышьяковые. Хватило бы, чтобы в течение нескольких дней освещать небольшой город.

– А что, он не любил оперных арий?

— Может, у них и огромная емкость, — сказал начальник охраны, — но при этом низкая температура возгорания. Если их слишком нагреть, взрыв снесет верхнюю часть здания, словно крышку консервной банки.

– Он выходил из себя, когда церковное пение украшали театральными выкрутасами. В завещании он ясно и определенно потребовал, чтобы на его похоронах не исполняли никаких светских мелодий.

Лэш повернулся к Мочли.

– А вы знакомы с завещанием усопшего?

— Как вы могли установить здесь столь опасное устройство?

— Это единственная разновидность аккумуляторов, имеющих достаточную емкость. Мы предприняли все возможные меры предосторожности — двойная оболочка корпуса, огнеупорное покрытие, предохраняющее эту часть здания. Мы никак не могли предвидеть, что тепло будет генерироваться таким количеством источников одновременно. Кроме того… — Мочли понизил голос, — когда я узнал об этом, было слишком поздно что-либо менять.

Администратор лишь самодовольно кивнул, опустив веки; при этом кончики его подкрученных усов дрогнули: это, мол, секрет, но, разумеется, не от него.

Все посмотрели на Сильвера.

Траурным пением похоронная церемония не закончилась.

— Система автоматического пожаротушения? — спросил Лэш.

На скамье возле церковной кафедры сидели рядом три священника; они сидели тут неспроста.

— В этом помещении множество ценных электронных устройств, — ответил Мочли. — И мы не могли пойти на то, чтобы тушить их водой.

После второго хора на кафедру поднялся его высокопреподобие.

— Нельзя ли обесточить это оборудование?

– Неужели еще будет говорить и третий? – заерзав на лавке, вопросил один чиновный господин у другого.

— Есть ряд протоколов резервирования, которые не дают такой возможности. На случай какой-нибудь катастрофы, саботажа или действий террористов.

– Третий – приходский священник; он произнесет лишь краткую молитву над усыпальницей.

– А-а, тот самый? – И беседующие так близко наклонились друг к другу, что ни одно слово из их тихой беседы не было услышано сидевшими сзади.

— Странно. — Тара по-прежнему не сводила взгляда с Сильвера. — Лиза должна понимать, что, уничтожая себя, она убьет и нас. Как она может так поступать?

– Быть может, «она», тоже здесь? – проговорил один из господ.

Создатель «Эдема» не ответил.

– Я и сам давно ищу ее в толпе, но никак не разгляжу.

— Возможно, все так, как вы и говорили, — сказал Лэш. — Для нее это единственный надежный способ самоуничтожения. Но, как мне кажется, еще и нечто большее. Помните, как я говорил, что в обоих тех двойных убийствах есть нечто странное? Они совершены без особого искусства, одним и тем же образом, словно их совершал ребенок. Думаю, что с эмоциональной точки зрения Лиза и есть ребенок. Несмотря на все ее огромные возможности и знания, ее личность до сих пор не повзрослела. Вот почему она убила тех женщин — из неразумной и необузданной детской ревности. Именно потому она проделала это столь бесхитростным способом, не пытаясь ни изменить методы, ни затереть следы. И потому она сейчас уничтожает себя именно так, не задумываясь о том, что станет с нами и с этим небоскребом. Она просто делает то, что намерена сделать, как можно быстрее и эффективнее, не думая о последствиях.

Наконец господин администратор все же разыскал глазами ту, кого искал.

Наступила тишина. Сильвер избегал чьих-либо взглядов.

– Вон она, глядите. Стоит в углу, за кафедрой, прислонившись к стене. И держит платок двумя руками у рта. Не видите? Обождите, вот гайдук с факелом переступит с правой ноги на левую, тогда увидите. Она как раз за его спиной.

— Все это очень интересно, — бросил Шелдрейк. — Но рассуждения не спасут ни наши головы, ни это здание. — Он повернулся к парню. — Дорфман, а как насчет апартаментов? Есть там установки пожаротушения?

– А-а, вижу, вижу; не то в сером, не то в коричневом платье?

— Если в тех помещениях такая же защита, как и во всех остальных, то да.

– Вот-вот.

— Можно перенаправить их сюда?

– Ну, доложу я вам, она и впрямь прекрасна. Не удивляюсь, что…

— Возможно. Но без питания…

И они снова перешли на шепот. А, ей-богу, жаль было не послушать это столь помпезное прощальное слово, с блеском произнесенное его высокопреподобием, ибо, если первая надгробная речь была чудом риторики и просодии,[3] то вторая казалась венцом поэзии: ее уснащали захватывающие образы и сравнения, душещипательные тропы и поэтические цитаты из произведений древних и новых авторов. После этого пышного вступления последовало поименное прощание с усопшим, покоившимся в сиянии факелов; именно здесь проявилась глубокая мудрость его высокопреподобия: он с такой необычной корректностью и в таком стройном Порядке простился с усопшим – сначала от имени их высокопревосходительств, затем – просто превосходительств, потом от имени высокоблагородий, благородий и милостивых государей, многоуважаемых, глубокоуважаемых и просто уважаемых господ, а также от имени достойных и ученых господ, равно, как и от имени всех милостивых государынь, просто государынь, и, наконец, От имени их отпрысков мужского и женского пола, – что не допустил при этом перечислении ни одного более или менее серьезного промаха, который мог бы повлечь за собой тяжкие последствия; более того, он с такой находчивостью и точностью умел подобрать слова и выражения, в которых прощался с покойным сначала от имени каждого из присутствующих в отдельности, а затем, особо, от искусно соединенных мелких и более крупных сословных групп, что честолюбие всех, даже наиболее щепетильных в вопросах чинопочитания господ, было полностью удовлетворено.

— Вода всегда стекает вниз. Может, удастся что-то придумать. Где Лоусон и Гилмор?

— Внизу, сэр. Пытаются открыть заслонку.

Когда его высокопреподобие среди перечисляемых лиц, провожавших в последний путь усопшего, назвал имя того, «кто ныне скитается по заснеженным полям далекой северной державы, в сотнях и сотнях миль от породившей его отчизны, того, кто при холодном северном сиянии ныне помянет своего любящего отца и благодетеля, взирающего оттуда, сверху, на него…», оба чиновных господина, сидевших в первом ряду, одновременно заметили, что красавица в коричневом платье, скрывавшаяся в уголке, подняла свой белый платок до самых глаз.

— Пустая трата времени. Перегородка не откроется, пока не восстановится питание и уровень тревоги Гамма не будет отменен. Пусть идут сюда.

– Бедняжка… – в один голос сказали господа. – Его ты уж, конечно, больше не увидишь!

Но вот надгробная речь была закончена.

— Да, сэр.

Пришел конец всему: пению, проповеди, прощальному слову. Двенадцать гайдуков, одетых в полную парадную форму, подняли на плечи богатый гроб; ближайшие друзья семьи взялись за тяжелые кисти траурного покрывала, администратор подал руку вдове покойного, и процессия тронулась из церкви к семейному склепу.

Дорфман побежал за коллегами. Мочли повернулся к Сильверу.

Предстоял еще один недолгий обряд.

Когда гроб устанавливают на место вечного покоя, над ним произносят последнюю молитву; по традиции, ее читает местный священник.

— Доктор Сильвер, у вас есть какие-то идеи?

Многим было любопытно хотя бы мельком взглянуть на «старого куруца»,[4] как привыкли называть в округе его преподобие отца Берталана Ланги за горячий нрав.

В своей приходской церкви старик произносил проповеди не хуже, чем Абрахам Санта-Клара,[5] а на комитатских собраниях голос его гремел подобно голосу Леринца – Большой палки.[6]

Создатель «Эдема» покачал головой.

Хорошо еще, что ему поручили прочесть лишь корсткую молитву: ведь если бы он читал отходную по покойнику, живые долго бы еще помнили сельского священника.

— Лиза не реагирует. Я не могу с ней связаться, я бессилен.

Певчие умолкли, и место напротив входа в усыпальницу уступили священнику. Обнажив голову, он встал посреди окруженной людьми площадки.

— Нужно ввести команды, отключающие оборудование, — сказала Тара. — Взломать систему.

Крупный лысый череп священника обрамляли редкие, совершенно седые, вьющиеся волосы; густые, резко очерченные брови над сверкавшими черными глазами придавали его гладко выбритому по церковному обычаю лицу решительное выражение.

— Я предпринял все меры предосторожности, чтобы именно такого не могло случиться. Сознание Лизы размещено на ста серверах. Каждый набор данных продублирован и изолирован от других. Если удастся исключить один узел, все остальные залатают эту дыру. Даже наиболее изощренными хакерскими методами невозможно разрушить эту систему — а у нас нет времени даже на самые примитивные.

Соединив ладони, он начал молитву:

– Справедливый судия всех живущих и умерших, господь бог наш!

Дым начал сгущаться. Перегруженное до предела оборудование вокруг пронзительно гудело. Лэш почувствовал, как на лбу у него выступили капли пота. Слева какое-то электромеханическое устройство с отвратительным лязгом перегорело, разбросав дождь искр и выплюнув клубы черного дыма.

Услышь нас в сей час и приклони слух свой к молитвам нашим…

Воззри! Вот с великою земною славою приближается прах одного из рабов твоих к мраморному прибежищу, Меж тем как душа его, нагая и трепещущая, робко стоит на границе звездного царства и взывает к небу о Милости и всепрощении…

— Вы не оставили в системе никаких дополнительных входов? — крикнула сквозь шум Тара. — Никакого способа обойти защиту?

Кто же мы такие, что с таким блеском и пышностью покидаем мир сей? Ведь и черви – братья наши, а ком земли – наша матерь…

Память об одном-единственном добром поступке оставляет больший свет после нас, чем пылание тысяч светильников; и немое благословение соотечественников лучше украшает гроб наш, чем все гербы и медали.

О господи, будь милосерд к тому, кто в жизни своей никогда ни к кому не проявлял милосердия.

— Не преднамеренно. Конечно, когда-то можно было имитировать доступ через дополнительный вход. Но Лиза развивалась. Оригинальное программное обеспечение не менялось, к нему просто добавлялись новые модули. Я никогда не видел причин для того, чтобы создавать резервный доступ в систему. А со временем она стала чересчур сложна, чтобы его можно было добавить. Кроме того… — Сильвер помедлил. — Лиза восприняла бы это как отсутствие доверия к ней.

Не вопрошай у дрожащей пред ликом твоим души граба твоего со сверхмерной строгостью: «Кто ты был? Кто привел тебя сюда? Что молвят вслед тебе люди с земли?»

Не допусти, всемогущий, чтобы пар земной поднялся выше облаков; пусть прозвучит проклятие твое или прощение твое. Ведь ты, господи боже наш, стоишь над всеми и превыше всего.

— Мы можем сломать все это? Разбить вдребезги? — спросил Шелдрейк.

Ибо ничто, кроме бесконечной милости твоей, не защитит сильного мира сего, когда, отрешившись от земной своей славы, предстанет он нагим пред очи твои и будет ответствовать на твои грозные вопросы:

— Оборудование намного прочнее, чем кажется.

«Помогал ли ты беднякам?»
«Нет!»
«Поднимал ли поверженных?»
«Нет!»
«Защищал ли притесненных?»
«Нет!»
«Внимал ли мольбам уязвленных?»
«Нет!»
«Вытирал ли слезы страждущих?»
«Нет!»
«Прощал ли побежденных?»
«Нет!»
«Платил ли любовью за любовь?»
«Нет! Нет! И нет!»


Из клубов дыма, протирая глаза, выбежал Дорфман. За ним появились двое техников, Лоусон и Гилмор.

— Дорфман, — приказал начальник охраны. — Проверь аварийный генератор. Посмотри, нет ли какого-то способа отключить его. Лоусон, посмотри кабели, ведущие от генератора к оборудованию, — большинство наверняка защищены стальными плитами, но вдруг там есть какое-то слабое место, где мы могли бы отрезать подачу электричества. А ты, Гилмор, иди в апартаменты и взгляни на установки пожаротушения. Проверь, нельзя ли направить сюда воду из резервуара на крыше. Если можно, сообщи мне, пришлю тебе помощь. Вперед.

Все трое убежали. Остальные молча смотрели им вслед.

Шелдрейк беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Что ж, я не намерен тут стоять, чтобы изжариться, как поросенок на вертеле. Поищу другой выход. Наверняка какой-нибудь есть.

Сильвер поднял голову, глядя вслед Шелдрейку, скрывшемуся в клубах дыма.

— Нет другого выхода, — сказал он столь тихо, что Лэш едва услышал его.

Неожиданно Тара схватила Лэша за руку.

— Что вы только что говорили? Что с эмоциональной точки зрения Лиза — ребенок?

— Мне так кажется.

— Вы же психолог. Допустим, вы имеете дело с упрямым, непослушным ребенком.

— И что?

— Предположим, что его нельзя наказать. Какой самый действенный способ справиться с таким ребенком, добраться до него?

— Детская психология не моя область.

Тара раздраженно махнула рукой.

— Неважно, заплачу сверху.

Лэш задумался.

— Наверное, я призвал бы на помощь самые атавистические инстинкты, затронул бы самые ранние воспоминания.

— Самые ранние воспоминания, — повторила Тара.

— Конечно, дети помнят прошлые события хуже взрослых. Лишь в возрасте около двух лет, когда у них развивается чувство собственной индивидуальности, они помещают воспоминания в определенный контекст, что позволяет…

— Атавистические инстинкты, — перебила Тара. — Понимаете? В программном обеспечении имеется их аналог. Это и есть слабое место.

Лэш обернулся к ней, заметив, что Сильвер тоже смотрит на Тару.

— Унаследованный код. Он имеет место в больших программных комплексах, приложениях, которые создаются годами, целыми группами программистов. Со временем самые старые процедуры выходят из употребления, становясь слишком медленными. По сравнению с окружающими их более новыми процедурами подобный оригинальный код — настоящий динозавр. Иногда он написан на каком-нибудь устаревшем языке, например на Алголе или PL-1, которым никто не пользуется. Или создателя процедуры уже нет в живых, а процедура настолько плохо документирована, что никто не понимает, как она работает. Впрочем, она находится в ядре программы, и ее боятся трогать.

— Хотя она давно устарела? — спросил Лэш.

— Лучше уж пусть работает медленнее, чем не работает вообще.

— К чему вы клоните? — осведомился Мочли.

Тара обратилась к создателю «Эдема».

— Можете отвести нас к первоначальному компьютеру? Тому, на котором вы в первый раз запустили Лизу?

— Он там.

Не говоря больше ни слова, Сильвер повернулся и куда-то пошел.

Продираясь сквозь становящийся все более едким дым, Лэш постепенно терял ориентацию. Периферийные устройства исчезли, зато появились высокие башни суперкомпьютеров, затем ряды похожих на холодильники черных шкафов с лампочками и переключателями из красного пластика, потом еще более старые мрачные машины в серых корпусах. Когда они добрались до середины зала, вдали от электромеханических периферийных устройств, шум слегка утих, а дым рассеялся.

Наконец они остановились перед чем-то напоминающим старый верстак. Он был побит и исцарапан, словно после многих лет интенсивного использования. На нем стоял длинный узкий ящик с черной табличкой над белой консолью, на которой находился ряд прямоугольных кнопок размером в дюйм из прозрачного пластика, с маленькими лампочками, зажигающимися при нажатии. В данный момент светилась только одна, но все устройство выглядело таким потрепанным, что остальные с тем же успехом могли давно перегореть. Монитора не было. С одной стороны стол слегка искривлялся, и там стояла электрическая пишущая машинка. Рядом расположились другие древности, в столь же скверном состоянии — клавишный перфоратор, считыватель перфокарт и высокая, похожая на шкафчик, коробка.

Тара подошла ближе.

— Центральный процессор IBM-2420. С управляющей системой 2711.

— И это сердце Лизы? — недоверчиво спросил Лэш.

Вся техника выглядела невероятно старой.

— Знаю, о чем вы думаете. Судя по его виду, он неспособен справиться даже с таблицей умножения для третьего класса. Впрочем, внешность порой обманчива — в конце шестидесятых годов он был сердцем многих учебных компьютерных лабораторий. И прежде чем доктор Сильвер начал активно работать над Лизой, это оборудование успело настолько устареть, что его можно было купить на распродаже. Кроме того, вы не смотрите на него с точки зрения программиста. Не забывайте, что Лизу никогда никуда не переносили, она лишь развивалась и расширялась. Так что скорее думайте о нем как о свече зажигания большого и мощного двигателя.