— Я знаю, — печально призналась Эбби, водя пальцем по ободку бокала. — И нет никаких шансов, что я его разлюблю. Но я считаю: развод — единственно верное решение, хотя вчера вечером...

Трагическая запись! Красным карандашом приписано:

  — Понятно, — вздохнула Фелисити, — немного любви напоследок.


«3/4 земного шара — вода!»


  — Почему немного? — Эбби откинулась в белом плетеном кресле. — Много.

  — Тогда, я думаю, развод — это то, чего Люк ждет меньше всего, — подала голос Эмма.

  — Так ты уверена? — гнула Мэри свою линию. — Зачем разводиться, если на самом деле для тебя ничто не закончено?

Вот еще трагические записи, из которых можно увидеть, каков процент воды в теле людей, животных, растений:

  — Да я не хочу с ним разводиться, — призналась Эбби. — Когда я выходила за него замуж, то думала, что это навсегда. Мы собирались заводить детей. Но он все время говорил, что пока не время. А теперь я узнала, что он меня обманывает, и бог его знает, сколько это уже длится...

  — В каком смысле — обманывает?


«Рыбы — 70–80 %, медузы — 96 %, картофель — 75 %, кости — 50 %…»


  Эбби уже почти все сказала им, но сама до сих пор не могла заставить себя признать, что, возможно, Делия была права. Что у Люка была интрижка. И, может быть, далеко не первая.

  — Это не имеет значения, — сказала она сдавленным голосом.

Какая проделана гигантская работа! Какая бессмысленная!

  — Еще как имеет! — вмешалась Фелисити. — Мне всегда нравился Люк. Но если этот ублюдок на самом деле плохо с тобой обращается — разводись!

  Эбби улыбнулась горячности, с какой Фелисити кинулась на ее защиту.

Вот целая тетрадочка исписана сведениями о ветрах. Это понятно: ветер — причина наводнений, причина бурь, штормов.

  — Может, вам пойти к психологу? — предложила Лили.

  — Нет, — отказалась Эбби. Не хватало, чтобы ее муж лгал еще и психологу. — Он ни за что не пойдет. Да и я не вижу в этом смысла.

Кусочек из записи:

  — Мне просто жалко вас, — вдруг сказала Эмма. — Вы выглядели такой счастливой парой.

  Они и были счастливой парой. Наверное, самой счастливой из всех. Но это было так давно... Тогда они понимали друг друга с полувзгляда.

  Да, было время, когда Люк говорил Эбби, куда он едет, а бедная глупая Эбби ему верила. Но с этим покончено. Гнев боролся в ней с болью, она опять была готова заплакать о том, как ужасно все обернулось.


«З метра в секунду — шевелятся листья;
10 метров в 1 секунду — качаются большие нетви;
20 метров в 1 секунду — сильный ветер;
30 метров в 1 секунду — буря;
35 метров в 1 секунду — буря, переходящая в ураган;
40 метров в 1 секунду — ураган, разрушающий дома».


  — Бедный Люк! — воскликнула Лили.

Под записью справка: тай — чрезвычайный, фунг — ветер. Тайфунг в 1892 году (остров Маврикия) — 54 метра в секунду!

  — Эй! Мы вообще-то ее подруги, — напомнила Мэри.

Вот еще одна тетрадь о наводнениях в Ленинграде.

  — Правда. Мы с тобой, Эбби! — Фелисити подняла бокал и подождала, пока остальные присоединятся к ее тосту.

Перелистывая эти мои тетради, я сначала улыбался. Потом улыбка сменилась скорбью. Какая трагическая борьба! Какой «интеллектуальный» и вместе с тем варварский путь нашло сознание для того, чтобы путем знаний «освоить» противника, уничтожить страх, одержать победу!

  Эбби почувствовала, как рука, сжимавшая ее сердце, ослабляет хватку. Да, она разводится. И что-то из ее жизни уйдет навсегда. Но не ее друзья. И она уже не чувствовала себя такой одинокой, как вчера.



Какой трагический путь был найден! Он был в соответствии с моим умственным развитием.



  Когда Эбби вернулась домой, Люк уже ждал ее. Документами, свернутыми в трубку, он похлопывал себя по ноге.

  Он слышал, как открылась дверь, как звякнули ключи о столик в холле, как ее каблучки процокали через холл. Она вошла в гостиную и сразу наткнулась на его гневный взгляд. Эбби остановилась от неожиданности и судорожно вздохнула.

9

  — Ты так удивлена, что я дома? — спросил он, втайне радуясь, что ему удается говорить спокойно.

  — Я думала, ты на работе.

  — Сегодня воскресенье. Воскресенье мы обычно проводим вместе.

  — Обычно мы много чего делали раньше, — сказала она и направилась к дверям, не в силах выяснять отношения прямо сейчас.

Этот путь нашел отражение и в моей литературе.

  Но у него были иные планы.

  — Например, мы все обсуждали вместе?

Но тут я должен оговориться. Я вовсе не хочу, сказать, что этот путь — страх и желание уничтожить его — предопределял мою жизнь, мои шаги, мое поведение, мою меланхолию, мои литературные намерения.

  — Было дело, — устало согласилась Эбби.

  Он кивнул, бросил свернутые бумаги на стол.

Вовсе нет. Мое поведение оставалось бы точно таким же, как если бы страх отсутствовал. Но страх усложнял шаги, усиливал недомогание, увеличивал меланхолию, которая могла существовать и без него, в силу иных причин, в силу тех обстоятельств, кои в равной степени относились и ко всем людям.

  — То есть в старые добрые времена ты предупредила бы меня, что собираешься разводиться, прежде чем присылать мне документы в офис?

  Эбби вихрем влетела обратно в гостиную.

  — В старые добрые дни не было бы никаких документов.

Страх не предопределял путей, но он был одним из слагаемых в сложной сумме сил, действующих на человека.

  — Я не могу поверить, что ты делаешь это, Эбби.

  Люк не хотел показать ей, как глубоко уязвлен. Он смотрел на нее и чувствовал, как в его сердце борется любовь с болью за нее. Он видел, как она несчастна.

Было бы ошибкой не учитывать этого слагаемого. Но ошибка была бы еще грубей — воспринимать это слагаемое как сумму, как нечто единственное, действующее на человека.

  Но он не знал, что она была достаточно несчастна, чтобы уйти от него. И чувствовал себя преданным — неважно, имел он на это право или нет. Вчера вечером, когда они были вместе, ему казалось, что все устроится. Как будто никакого разговора о Сакраменто не было. И теперь вдруг все будет как прежде. А оказалось, в это время она уже была готова к разводу.

  — Я должна сделать это, Люк, — сказала Эбби, пытаясь удержать сердце в груди. — У меня просто нет выбора.

Только в сложном счете решался вопрос.

  — Выбор есть всегда.

  — Нет. У меня нет, — замотала она головой в отчаянии, и завитки золотистых волос упали ей на лицо. — Я живу здесь, ты живешь... я даже не знаю, где. Где угодно, но не здесь, со мной.

Мы видели эту сложность в моем поведении. Основной двигатель был не страх, а иные силы — долг, разум, совесть. Эти силы оказались значительно выше низменных сил.

  — Ты сошла с ума.

  — Нет, — настаивала она, и слезы уже стояли у нее в глазах. — Дом — это нечто большее, чем место, где у тебя лежат вещи. Здесь висят твои костюмы, но тебя самого здесь никогда нет.

Мое поведение было в основном разумным. Страх не вел меня за руку, как слепца. Но он присутствовал во мне, нарушал правильную работу моего тела, заставлял избегать «опасностей», если не было более высоких чувств или обязанностей.

  Люк хотел бы возразить, но то, что она говорила, было слишком похоже на правду.

В общем прессе он давил на меня и, главным образом, воздействовал на мое физическое состояние.

  — Даже когда мы вчера были в этой комнате, твои мысли были где-то еще. — Она вцепилась в спинку кресла так, что у нее побелели суставы. — Я не могу быть женой время от времени. Я хочу нормальную семью. Я хочу детей, которых ты мне обещал. Я хочу...

  — Продолжай, — сумел произнести он. — Чего ты хочешь?

Мое сознание намерено было устранить его. Умственное развитие избрало путь знаний. Профессиональные навыки литератора также приняли участие в этой борьбе. Среди многих тем, которые меня занимали, была тема, связанная с водой. К этой теме я имел особую склонность.

  Люк смотрел на нее и чувствовал ее боль как свою собственную.

  — Прежде всего, я хочу доверять своему мужу. А я не могу.

Полгода я провел над материалами Эпрона,[61] изучая историю гибели «Черного принца».[62]

  Он открыл рот, чтобы возразить ей, но она быстро остановила его:

  — Подожди! Ты спросил, я отвечаю. Я больше не доверяю тебе, Люк. Ты лгал мне. И если ты обманул меня сейчас, могу представить, что, вероятно, ты лгал мне все это время. Тебя не было в гостинице, про которую ты мне говорил. А по номеру, который ты мне дал, ответила женщина.

Работая над этой книгой, я тщательно обследовал все, что к этому относилось. Я выезжал на место работ, знакомился с водолазным делом, собирал литературу о всех изобретениях в этой области.

  — Я могу об...

  — Я не буду жить с человеком, который так мало заботится обо мне, что заводит интрижки налево и направо. Не буду.

Закончив книгу «Черный принц», я тотчас принялся собирать материалы о гибели подводной лодки «55». Эту книгу я не закончил. Тема перестала меня занимать, ибо к этому времени я нашел более разумный путь для борьбы.

  — Интрижки? — Люк был оскорблен. За годы, проведенные вне дома, он выполнил столько правительственных заданий, что сейчас не мог уже и упомнить. Пару раз изображал чьего-то мужа для прикрытия, пару раз целовался с какими-то женщинами в барах, чтобы поддержать свою легенду. Но он никогда даже не помышлял изменить единственной женщине, которую любил. — Я никогда не изменял тебе, Эбби.

  — Да?! Правда? — выдала она притворно-восторженно. — Не изменял? Что же ты мне сразу так и не сказал? Тогда все в порядке! Я тебе верю!

  — Прекрати.

Итак, изучением воды во всех ее свойствах я хотел освободиться от несчастья, от неосознанного страха. Этот страх не относился даже к воде. Но вода вызывала страх, ибо она была условно связана с иным предметом устрашения.

  — Нет, — продолжала она горячо. — Ничего не выйдет. Я знаю, что ты меня обманывал, единственная причина, которую, я этому нахожу, — ты мне изменяешь.

  — Прекрасно! — До того как она что-то успела понять, он подлетел к ней и схватил ее за плечи. — Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой. И ты серьезно думаешь, что я мог бы изменить тебе?

Борьба против этого, повторяю, находилась в соответствии с моим умственным развитием.

  Она запрокинула голову, и Люк увидел слезы в ее глазах. Он сделал бы все что угодно, чтобы остановить их. Но он не знал, что делать. Его брак — главная вещь в его жизни, но даже ради него он не мог нарушить клятву, данную своей стране.

  — Я хотела бы так не думать. — Эбби смотрела ему прямо в глаза. — Но что ты мне предлагаешь?

Какая трагическая борьба! Какое горе и какое, поражение она мне сулила! Какие удары были предназначены для моего жалкого тела!

  Он еще сильнее сжал ее плечи и отпустил только тогда, когда она сморщилась от боли.

  — Эбби, когда мы познакомились, я предупредил тебя, что буду часто уезжать. Очень часто. Что это необходимо для моей работы. Я не лгал тебе. Ты знала, на что шла.

О каких же бедах от высокого сознания можно говорить?

  — И тогда же мы говорили о том, что заведем детей. Помнишь, Люк? Мы хотели трех. Мы даже имена им сразу придумали.

  Он помнил. Они лежали на узкой кровати в маленьком номере парижской гостиницы и строили планы на жизнь. И Люк, даже понимая, насколько несовместима его работа с нормальной семейной жизнью, верил в них так же горячо, как она.

Пока можно лишь говорить о разуме, которому не хватает знаний. Можно говорить о маленьком несчастном дикаре, который бредет по узкой горной тропинке, едва освещенный первыми лучами утреннего солнца.

  — Но, — продолжала она печально, — каждый раз, когда я завожу разговор о детях, ты меня останавливаешь. Ты говоришь — через несколько месяцев, малыш. В следующем году, малыш! Когда на работе все наладится.

  Люк вздохнул, понимая, что она права.

  — Ты думаешь, я не хочу детей? Я очень хочу детей, Эбби...

10

  Она покачала головой.

  — Дело не в этом. Не только в этом. А все остальное? Да, ты предупреждал, что будешь много ездить, но теперь я знаю, что ты не всегда говоришь мне, куда на самом деле едешь.

Итак, первые шаги в поисках несчастного происшествия были сделаны.

  — Я говорил бы тебе, Эбби. Если бы мог.

  Она рассмеялась.

Несчастное происшествие возникло при первом знакомстве с окружающим миром. Оно произошло в предрассветных сумерках, перед восходом солнца.

  — Надо же. Ты мне не доверяешь. Я тебе не доверяю. Как нам дальше жить вместе?

  Зазвонил телефон, и Эбби с облегчением кинулась к нему.

Это не было даже происшествием. Это была ошибка, несчастный случай, поразительная комбинация случайностей.

  — Алло! — она нахмурилась. — Я не знаю, почему вы продолжаете звонить сюда. Я говорила вам много раз, что здесь нет никакой Люси.

  Она повесила трубку.

Эта случайность создала неверные, болезненные представления о некоторых вещах, в том числе о воде.

  — По крайней мере, раз в месяц кто-то звонит и просит позвать Люси. Сколько я им ни говорю, что у них неверный номер, они все равно звонят.

  Но теперь Люк едва ее слушал. «Люси» был условный сигнал, означающий, что его вызывают в агентство. Теперь, когда Эбби стала так подозрительна, придется изменить пароль.

Это была драма, в которой моя вина была не больше, чем страданье.

  Телефон зазвонил снова. На этот раз Люк схватил трубку первым.

  — Алло?

Однако эта драма до конца еще не раскрыта.

  — Ты не мог бы брать трубку сам, — заворчал Берни Берковер на том конце, — чтобы мне не приходилось слушать нотации твоей жены?



Змею мы рассекли, но не убили,
Она срастется — и опять жива.



  — Да, я понимаю, — Люк на всякий случай улыбнулся и кивнул Эбби, которая внимательно за ним наблюдала.

Надо было найти условные нервные связи, которые вели от воды к чему-то неизвестному, к чему-то, может быть, еще более страшному. Без этого вода не была бы предметом ужаса.

  — Она что, рядом?

  — Совершенно верно.

И вот, уверенный в своих силах, я пошел дальше в поисках моего несчастного происшествия.

  — А во что она одета?

  Еще этого не хватало! Он с ума сходит от страха за жену, а Берни решил пошутить. Первое, что он сделает, приехав в агентство, — набьет этому уроду его надменную морду. Он даже сжал кулаки в предвкушении. Но в трубку снова произнес:

  — Совершенно верно.

VII. ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРИ

  — Ты мне не скажешь? — заскулил Берни.

  — Кто это? — спросила Эбби.

  — По работе, — ответил Люк и продолжил в трубку: — У вас есть что-нибудь для меня?

  — Прекрасно. Не хочешь сотрудничать, тогда и я не стану. — Берни выдержал драматичную паузу. — Ну ладно, я закончил с бокалом и с шампанским.

  — И?..

Змею мы рассекли, но не убили. Она срастется — и опять жива.[63]
  — Могу сказать кое-что про цианид.

  Холодный пот выступил на спине Люка. Он поглядел на Эбби. Освещенная солнцем, она была такой красивой, такой живой... невозможно было представить, что вчера вечером она чуть не погибла.

1

  — Чего они хотят? — спросила Эбби, подходя ближе. Солнечный свет сиял в ее волосах, зажигал еще не высохшие слезы.

  Его жена?

  Или его страна?!

Я часто видел нищих во сне. Грязных. Оборванных. В лохмотьях.

  Почему, черт возьми, он должен выбирать?!

  — Мне надо в офис.

Они стучали в дверь моей комнаты. Или неожиданно появлялись на дороге.

  — Ты собираешься на работу? Сейчас? — Ее глаза сразу высохли.

  — Ты помнишь, что ты несколько минут назад говорила про выбор? Теперь его нет у меня.

В страхе, а иногда и в ужасе я просыпался.

  — Ты сказал, что выбор всегда есть.

  — Я ошибался.

Я стал думать — почему я вижу нищих. Чем они меня устрашают? Не есть ли нищий — второй условный раздражитель, подобный воде?

  Люк должен был срочно узнать, что выяснил Берни. Надо узнать, кто покушался на Эбби, прежде чем они предпримут новую попытку. Ему все время казалось, что он сможет совместить свою работу с семейной жизнью. Но очевидно, он обманывал себя. Мало того, что его брак распадался.

  Пока он спасал мир, кто-то пытался убить его жену.

Я перелистал свои воспоминания, надеясь среди них найти устрашающие меня сцены.

  — Хорошо, Люк. Значит, и я ошиблась. Очень и очень сильно.

Нет, образ нищего отсутствовал в моих воспоминаниях. Только лишь одна короткая сценка относилась к трехлетнему возрасту — мать шутливо протянула меня нищему.



Может быть, этот нищий устрашил меня? Может быть, остался неосознанный инфантильный страх, оживающий в моих сновидениях?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я вспомнил о тех нищих, которых я встречал на улице. Нет, никакого страха я к ним не чувствовал. Никакого волнения не испытывал.



А ведь этот страх должен и днем присутствовать в какой-то, хотя бы самой незначительной степени. Мы видели этот деформированный страх к воде. Он и днем выражался в странных симптомах. Он нашел отражение во всей моей жизни. Я боролся с этим неосознанным страхом путем знаний. Была проделана гигантская борьба. Следы этой трагической бессмысленной борьбы остались в моих записных книжках, в моей литературе.

  Эбби почти физически чувствовала, как Люк уходит из ее жизни. Он стоял в нескольких метрах от нее, но с тем же успехом он мог быть на Луне. Для него не имело значения, что их брак разваливался, — все его мысли уже были в офисе.

  — Эбби, — наконец сказал он, — утром, пока ты спала, я отвез тот бокал в лабораторию.

Тогда я раскрыл свои записные книжки, рассчитывая на их страницах найти следы новой грандиозной борьбы, следы новых схваток с неосознанным противником.

  — Какую лабораторию?

  — Не важно, — ответил он быстро. — У меня есть старый друг, он сделал для меня несколько тестов.

  Он.

Однако в записных книжках я на этот раз не нашел того, что искал. Не было ни цифр, ни справок. Не было ничего такого, что могло говорить о повышенной заинтересованности к новому объекту.

  Но правда ли это? Или очередная ложь?

  — И?..

Тогда я перелистал свои сочинения, книги.

  — И я был прав. Шампанское отравлено.

  Эбби с трудом перевела дыхание.

Нет сомнения, тема нищего меня весьма интересовала. Но это был нормальный интерес литератора к социальному явлению.

  — Цианид?

  — Да.

Эта тема присутствовала только лишь в той степени, в какой ей надлежало присутствовать в сочинениях сатирического писателя. Мне даже показалось, что эта тема недостаточно полно и широко взята.

  Ей показалось, что из ее легких выкачали весь воздух. Люк сел на краешек стола прямо перед нею. Он бросил радиотелефон на диван и взял ее руки обеими руками.

  — Мой друг говорит, что единственные отпечатки на бокале — мои и твои. Я хочу, чтобы ты, как следует вспомнила тот вечер. Как к тебе попал тот бокал? Его дал официант?

Я был озадачен. Как же так? Я видел нищих во сне. Нищие меня устрашали. Это очевидно. Однако проходила ночь, вставало солнце, и след нищего терялся в его лучах.

  Эбби сосредоточилась. Она снова была на балу, окруженная людьми и охваченная чувством одиночества. Она слышала музыку, чувствовала ветер, проникавший с террасы. «Еще шампанского?»

  — Он предлагал мне шампанское несколько раз, — пробормотала она. — Сначала я не обратила внимания, а затем... Нет, он не давал мне его. Я сама взяла его с подноса.

  — На подносе были другие бокалы? — его взгляд был острым и твердым, голос настойчивым.

2

  — Не помню. А что?

  — Если их было несколько, если этот официант, кто бы он ни был, предлагал тебе выбрать, значит, ты была случайной жертвой. Бокал мог предназначаться кому годно.

Тогда я вновь стал обдумывать свою жизнь, стараясь вспомнить сцены, чем-либо связанные с нищим.

  — Нет, — она испуганно взглянула на него. — Бокал был только один. Я помню. Я еще подумала, что гости, наверное, веселятся вовсю. Шампанское быстро расходится.

  Эбби попыталась рассмеяться, но смех застрял у нее в горле. Люк нежно сжал ей руки.

Однако ничего существенного мне не удалось припомнить из этой области. Никаких нищих я не мог вызвать из забвения.

  — Значит, кто-то пытался убить меня, — прошептала она.

  Люк кивнул.

  — Похоже, что так.

Но вот, напряженно думая о своем детстве, я увидел какой-то нелепый сон.

  — Но почему?

  — Это нам предстоит выяснить, — он взял ее лицо в свои ладони. — И мы это выясним, Эбби. Я клянусь тебе.

Пароход. На палубе толпа пассажиров. Эта толпа аплодирует мне. Из толпы выходит весьма моложавый старик. Он цветущий, подтянутый, краснощекий. С цветком в петлице.

  Как хорошо было чувствовать его руки на своем лице. Чувствовать теплоту его кожи. Но какая-то ее часть знала, что нельзя поддаваться этому чувству. Не надо оттягивать момент неизбежного разрыва. Поскольку ничто не изменилось.

  Несмотря на всю историю с шампанским, она помнила, что не может больше доверять Люку. И хотя ее сердце разрывалось, она знала, что дальше было бы только больнее.

Почтительно поклонившись мне, старик произносит:

  Эбби оторвалась от него, отступила на несколько шагов, борясь с желанием снова кинуться к нему в объятия.

  — Люк, я ценю твою помощь. И поверь мне, я с благодарностью приму любую помощь, чтобы выяснить, что происходит.

— О, благодарю вас, молодой человек! Вспомните, какой я был дряхлый, когда мне было 80 лет. Теперь, когда мне стало 60 — я чувствую себя отлично.

  — Сейчас ты скажешь «но»...

  — Но, — кивнула она, — я не изменю свое решение о разводе.

Я отвечаю:

  — Черт побери, Эбби, если ты думаешь, что я оставлю тебя, когда тебе угрожает опасность...

  — В своем доме я в безопасности, — остановила она его. По крайней мере, она на это надеялась. — И я не думаю, что тебе стоит оставаться здесь.

— Очень рад, Павел Петрович, что мне удалось вам помочь.

  Люк встал, скрестил руки на груди, и его твердый взгляд сказал Эбби, что он не сдвинется ни на дюйм.

  — Я не собираюсь никуда съезжать.

Старик берет меня под руку. Мы с ним торжественно шествуем. Доходим до какой-то двери. Дверь открывается. Старик исчезает.

  — Люк, наш брак...

  — Это может подождать. Я не оставлю тебя. Не сейчас, когда кто-то охотится за тобой. Я должен защитить тебя.

Вот весь сон. Он кажется абсурдным, бессмысленным. Я даже сначала не хотел о нем думать.

  Но кто защитит ее от него? Если он останется, они будут проводить много времени вместе, это только сделает их развод еще более болезненным.

  — Люк! — она тоже встала, чтобы как-то сравнять их положение. Но все равно, чтобы посмотреть ему в глаза, ей приходилось запрокидывать голову. — То, что было между нами вчера вечером, больше не повторится.

А надо сказать, что этот сон относился к тому периоду, когда я начал собирать материал для моей книги «Возвращенная молодость». Стало быть, какой-то старик благодарил меня за эту мою будущую книгу, которая вернула ему молодость.

  — Прекрасно. — Его челюсти напряглись. — Не хочешь со мной спать — не спи. Это твое дело, и я уважаю твои решения. Но не рассчитывай, что я оставлю тебя перед лицом опасности. А сейчас мне необходимо идти в офис. На час, не дольше. А когда вернусь, мы поговорим. О покушении. Хочешь ты того или нет, бороться с этим нам предстоит вместе.





Я стал думать об этом толстомордом старике — не видел ли я его в жизни. Нет, эти багровые щеки мне не приходилось раньше видеть.

  Люк сразу отправился к шефу.

Но почему же в таком случае я назвал его Павлом Петровичем? Ведь так называют только знакомых.

  — Том, мне нужен отпуск. Несколько дней. — Он осекся. — Может, больше. Я не могу оставить Эбби одну, пока не выясню, что происходит. Ее чуть не отравили вчера вечером.

Я стал перебирать в моей памяти забытые имена. Такого имени я не мог припомнить.

  Том вздохнул и откинулся на спинку стула. Он долго смотрел на Люка мрачным и испытующим взглядом, потом сказал:

  — Мы это уже обсуждали. Ты нужен нам в Праге.

Но тут мое внимание остановилось на двери, до которой я довел старика. Где же я видел эту тяжелую, резную, дубовую дверь? Нет сомнения, я где-то ее видел. Я отлично ее помню. Помню даже медную дощечку на ней. И фамилию на этой дощечке — Чистяков.

  — Любой может выполнить эту работу. Но только я могу защитить свою жену.

  — Ты знаешь, я могу приставить кого-нибудь к ней, пока ты будешь в Праге.

Какой же это Чистяков?

  Люк покачал головой.

  — Нет. Я не оставлю ее. Но я все-таки соглашусь на ваше предложение. Хорошо бы, чтобы кто-нибудь из наших парней охранял ее, когда меня нет рядом.

Я стал перебирать в своей памяти фамилии. Нет, среди знакомых фамилии этой не имелось.

  — На твоем месте я бы тоже этого хотел. Выбери агента, которого хочешь приставить к жене. Об остальном, я позабочусь.

  Том выпрямился, снял трубку телефона, резкими движениями набрал номер и мрачно пробормотал:

Был весьма известный художник Чистяков. Но какое же отношение он имел ко мне?

  — Найдите Джекмена. Он едет в Прагу.

  Люк вздохнул с облегчением. У него, конечно, останутся дела в агентстве, но, по крайней мере, он будет в городе. Да еще кто-то станет охранять Эбби, когда он будет занят. И он будет рядом с ней каждую ночь. Хочет она этого или нет.

Любопытства ради я открыл энциклопедический словарь, чтоб посмотреть, как звали этого художника. И с удивлением увидел, что имя и отчество его совпадало с тем, что я произнес во сне.

  Когда Том повесил трубку, Люк сказал виноватым тоном:

  — Хорошо, что Шуман говорит по-английски. Немецкий у Джекмена такой, что он не сможет даже заказать себе чашку кофе. Я твой должник, Том.

Это был знаменитый русский художник Павел Петрович Чистяков.

  — Еще бы! — Том раздраженно отмахнулся. — Разберешься с женой — сочтемся.

  — Хорошо, — пообещал ему Люк. — Я быстро. Я никому не позволю угрожать моей жене.

Неожиданно я вспомнил — он был начальником моего отца по Академии художеств.





И вдруг с необычайной отчетливостью я припомнил забытую сцену.

  Вечер следующего дня нельзя было назвать мирным. Раньше Эбби очень любила семейные ужины. Они могли спокойно поговорить, обсуждали события дня. Шутили, смеялись.

  Теперь, однако, слишком много недосказанного было между ними, чтобы изображать непринужденную беседу.

  Их столовая была оформлена в деревенском стиле. Круглый стол перед окном. На полках — банки со специями. Солнечно-желтые стены были сейчас уютно освещены, но за окнами уже сгустилась темнота.

3

  — Вкусно, — сказал Люк, когда молчание стало совсем тягостным. — Всегда любил твою лазанью.

  Эбби выдавила улыбку.

Зима. Снег. Васильевский остров.

  — Спасибо. Хотелось приготовить сегодня что-то особенное. В смысле — трудоемкое. Чтобы не думать о... — «тебе», — закончила она про себя.

  — Ты не ходила на работу?

  — Нет.

Я с матерью иду по улице. Мы останавливаемся у двери, на которой медная дощечка «Павел Петрович Чистяков».

  Она позвонила и сказалась больной. Кажется, впервые. Но все эти дни она никак не могла сосредоточиться на работе. Стрессов ей сейчас хватало.

  А еще недавно ей так нравилась ее работа в парфюмерной компании. Она любила свой стол, легко находила общий язык с клиентами, ей нравились завтраки с президентом компании, за которыми они обсуждали стратегические планы.

Я звоню. Дверь открывает швейцар. Мама говорит: