— Но ты действительно не понимаешь, — она подошла ближе. — Он украл то, что невозможно заменить никакими деньгами.
А всё равно, лишь бы не разметка мишени стрелкового симулятора. Но размышлять об этом пришлось уже на обратном пути в лабораторию.
В тот день мы с Питером перешли на «ты».
Макс раздраженно выдохнул и потряс головой. Джанин вызывающе смотрела на него. Да. Она чувствовала себя виноватой. Ей не следовало встречаться с Джоном. Она ужасно боялась, что Макс разорвет их соглашение и ничего ей не заплатит. Но, с другой стороны, она поступила правильно, когда нашла Джона. Ей было просто необходимо это сделать. Оставалось только объяснить свой поступок Максу.
– Ты веришь своим глазам, док? – спросил он.
— Дело не в деньгах, — настойчиво повторила Джанин. Ей очень хотелось, чтобы он действительно услышал ее. — Дело в том, что он сделал со мной. — Она прижала руку к груди и почувствовала биение собственного сердца. — Он забрал мое чувство самоуважения. Украл так же, как деньги. Он забрал мою гордость, мою веру в себя. Наша с тобой сделка никогда не вернет мне их, Макс. Мне нужно было самой вернуть их себе.
– Банальный вопрос приобретает интересный оттенок, если задан дизайнером мнимых изображений офтальмологу.
На мгновение между ними повисла полная напряжения пауза. Затем он произнес:
– А по сути, док?
— Ну и как? Ты вернула утраченное?
– По сути я могу назвать тебе сотню механизмов самообмана, позволяющих человеку выжить.
— Честно? Не знаю, — Джанин подняла голову и посмотрела ему в глаза. — По крайней мере, я перестала чувствовать себя жертвой.
– Одно дело – выживание, другое – существование в режиме мастурбации сенсорной периферии на очередной символ, который представляет из себя дерьмо, помноженное на чью-то патологию.
— И теперь мне нужно поаплодировать тебе, да, Джанин? Похвалить за то, что ты нарушила данное мне слово? За то, что действовала за моей спиной?
Глядя на Питера, развалившегося на ложементе субтома, я думал о том, что легче всего обвинить этого человека в безумии. Хотя для вскрытия это не принципиально.
— Мне не нужна твоя похвала, Макс, — нервное возбуждение покинуло ее, уступив место усталости. Ее зазнобило. Ну зачем она пыталась что-то объяснить? Макса интересовала только их сделка. Конечно, он разозлился, опасаясь, что ее встреча с Джоном может все испортить.
Стены оставались цивильно-белыми, но в потоке данных на экране чувствовался внимательный взгляд службы безопасности. Сам поток дублируют, тут и гадать нечего. А еще что? Наблюдают? Леди Дж. У. Ни мановением руки оживляет тысячу один глаз, некогда встроенный в стены кабинета? И пускает гулять по необъятному столу караваны картинок. Каждое ваше действие, доктор Уоттс, каждое слово заносится в протокол.
Он молча развернулся и направился к отелю, оставив Джанин в одиночестве в залитом лунным светом саду.
– Так что такого в твоей голове?
Я перевел субскан в режим массированной атаки. И мигающая нить лазера заплясала на глазах Питера. Точка-тире-точка-тире.
Примите шифрограмму.
— Да не обращай ты внимания, — посоветовала Дебби на следующий день, когда они с Джанин гуляли по пляжу. — Я серьезно. Он совершенный чурбан, если даже не захотел понять твоего желания встретиться с Джоном-вонючкой.
Сигнал летел по проводам, задевая химические метки, и, достигнув пункта назначения, умирал.
— Спасибо, — Джанин наклонилась за выброшенной на берег раковиной. Волна дружелюбно коснулась ее рук. Джанин выпрямилась и забросила раковину далеко в океан.
Шифровальщик вышел покурить. Извините.
Они неторопливо шли по мокрому песку, оставляя за собой четкую цепочку следов. Над водой с пронзительными криками носились чайки. Несколько серфингистов, оседлав свои доски, с нетерпением ожидали набегающей волны. Далеко в океане виднелись рыбацкие лодки с надутыми парусами. Джанин прищурилась, обводя взглядом сверкающую под солнцем чудесную картину. Ей нужно было хоть что-то, что отвлекло бы ее от проблем...
– Ты прав, док. Сто механизмов самообмана. Но человек – тварь изобретательная. Я придумал сто первый способ.
— Он даже не пришел ко мне прошлой ночью, — тихо пожаловалась она.
Вот теперь аккуратная круглая мишень точно прикрепилась к моему затылку.
— М-да. Кажется, он действительно страшно обиделся. Тебе тоже следовало бы обидеться, — посоветовала Дебби. — Ты действительно до сих пор хочешь его?
– Всё, Питер. Закрыли тему. Я не желаю…
Ответом на этот вопрос должно было бы стать категоричное «нет». Но Джанин знала, что солжет, если ответит так. Она хотела его. Хотела почувствовать его руки на талии. Хотела, чтобы он прошептал ей на ушко, что понимает ее поступок, что она поступила правильно.
– Не будь наивным, док. Объем информации, циркулирующей в этой комнате, не имеет значения. Ты заказал себе утилизацию, когда допустил мысль, что с «ВиКо» можно посотрудничать. Надеюсь, у тебя были на это причины.
Да, с тем же успехом она могла мечтать стать королевой Вселенной.
Агонизирующая «Судико» и робкая надежда, что научную практику моей лаборатории не свернут. Дадут работать с синдромом Китона.
— Ты хочешь его, несмотря на то что он поступил как последний идиот? — не поверила Дебби.
Ложная слепота, оказывается, заразна и проявляется порой весьма избирательно.
— Он действительно злится, Деб.
– Они не сообщили мне никакой значимой информации. – Сказывалась привычка отбиваться до последнего. – Могли бы предоставить все данные и ускорить работу, но не сделали этого. Значит, я не списан.
— А тебя это беспокоит?
– Здесь уже был врач, обладавший всей полнотой информации. Но я по-прежнему слеп, а его больше нет. Ты – всего лишь попытка зайти с другого конца, док.
Хуже всего, что он вытягивал на поверхность мысли, которые ворочались в моем подсознании далеко не первый день. Он знал это. Я знал это.
Джанин только молча посмотрела на подругу.
На снимках коры проступили алые кляксы активности.
— Эй, милая! Ты случайно не влюбилась?
– Вчера ты спрашивал, на что это похоже, док. Ни на что. Не с чем сравнить. Просто вспышка. Яркая. И снова слепнешь, и когда свет уходит, ты всё равно остаешься слепым. Два состояния крота. И между ними точка, в которой ты что-то видел. Точно знаешь – видел. Но не знаешь что.
— Дело не в любви... — сказала Джанин и резко замолчала. Кого она хочет обмануть? Это началось еще с их первой встречи. Она знала, что Макс ей сильно нравится, знала, что может влюбиться. Притворяться его женой, жить с ним было очень рискованно. Наказание за глупость не замедлило себя ждать. Она действительно полюбила Макса. — Ладно. Хорошо. Я люблю его. И кто после этого здесь идиот?
– Ты просто спер какой-то плагин, Питер. Увел немного корма у хищника.
— Все еще он, — Дебби ободряюще толкнула ее в плечо.
– Доктор, а доктор, скажи, ты меня видишь? Конечно, видишь. И я могу описать – каким. Я участвовал в разработке корпоративных скинов.
— Спасибо, — Джанин остановилась и оглянулась на возвышающиеся подобно замку белые здания курорта. Ее принц был где-то внутри этого замка. Вот только он не знает, что Джанин выбрала его своим принцем. Ему все равно, любит она его или нет...
Волшебная сказка с несчастливым концом.
— И что мне теперь делать?
— То же, что и всегда, — посоветовала Дебби, — следуй зову своего сердца.
— Ага, и я опять совершу ошибку.
— Может быть. Но не забывай, что Джон был жутким вонючкой, а Макс — просто идиот. Это внушает надежду.
Джанин рассмеялась. На душе стало легко. Впервые после ночного разговора с Максом в саду. Господи, что бы она делала без друзей? Ей не хотелось даже думать об этом. Но не ошибается ли Дебби? Макс ясно дал понять, что его интересуют только временные отношения. Он никогда не заговаривал о любви. И Джанин инстинктивно понимала, что ей также не нужно говорить о чувствах. Особенно теперь.
Кроме всего прочего, он не доверял ей.
Прошлой ночью она смотрела ему в глаза. В них полыхали гнев и недоверие.
И она не знала, как с этим справиться.
Точка-точка-точка. Красные вспышки на корковой зоне. Стук изнутри? Я слышу, но открыть не могу. И никто не может – ключ у Питера.
– Я с десяток лет участвовал в разработках. Рисовал картинки для жизни. Сначала элементарное: паркетный пол для офисов средней руки, кожаную обивку для кресел в кабинеты боссов. Мама мыла раму. Раму из дерева, с ручками-вензелями и мутными стеклами. Знаешь, почему стекла делают мутными? Чтобы на фон не тратиться.
Точек становилось больше, но их рисунок не соответствовал первичному сигналу.
– Ты подходишь к окну, открываешь, и раз – загружается следующая картинка. Им хорошо, когда картинок много.
– В этом суть работы «ВиКо».
– Ты не понял, док. Им – это всем. Тебе, мне и еще скольким-то миллиардам.
Питер провел рукой по груди и смял крошечную корпоративную Джоконду на лацкане рисованного пиджака.
– Ты видишь на мне костюм группы С, я вижу на тебе какой-то ультрамодный балахон группы Д. Но мы оба знаем, что на самом деле всё это фэйк, скин поверх утыканного маркерами привязки комбеза. Зато какая экономия! Массы рукоплещут! Мы экономим на материалах, доктор Уоттс! Вы счастливы? Лично я счастлив. Зарисуй реальную хрень хренью нереальной. Так я и жил. Рисовал. Конвертировал экономию на коже и дереве в экономию на людских мозгах. Мои картинки становились всё сложнее и сложнее. Но мне нравилось. Был в этом какой-то вызов. А еще кайф. Выходишь из дому, идешь по улице, смотришь на людей и думаешь: кто из них видит мир моими глазами?
Я. Он. Она. Все. Наверное, не осталось человека, который бы не использовал плагины и скины «ВинчиКорп» и ей подобных.
Мир глазами Леонардо.
Точность. Изысканность. Красота.
Наши плагины меняют качество вашей жизни!
– Однажды я проснулся, док, с идеей. И это была не наметка на очередную халтурную библиотеку. Нечто намного большее. Просто всплыло во сне. Забавно, да?
– Не вижу ничего смешного.
– Ответ породил сам себя, док. В моей голове. Я нашел альтернативу «ВиКо» и ее плагинам. Для всех и каждого. Нехило, правда?
Я выключил субтом. А еще подумал, что Питера следовало бы ликвидировать.
Эту ночь я провел в лаборатории. Не потому, что заработался – получил запрет покидать здание корпорации. Извините, доктор Уоттс. Причиненные неудобства будут компенсированы, доктор Уоттс. Мы надеемся на ваше понимание, доктор Уоттс. Я понимал. И жилой модуль, любезно оборудованный на этаже, проигнорировал. Я ходил вдоль стен лаборатории, и экран верной собакой следовал за мной. Система жонглировала данными, собирая головоломку чужого мозга.
Точка-тире-точка.
Пустота. Красные вспышки аномалии. Способность Питера каким-то образом снимать и интерпретировать внешние сигналы. Хитрый фильтр, пропускающий пару электронов, от которых работает вся подстанция. Или хотя бы лампочка, что не менее странно.
Питер ворочался на ложементе в соседней комнате. Нас разделяло стекло. Никакой мути: пуленепробиваемая прозрачность, дающая прекрасный обзор. Я наблюдал за ним, потому сразу увидел этот жест. Так приглашают сесть кого-то близкого, легонько похлопывая рядышком с собой. Разумеется, Питер смотрел на меня. Разумеется, мониторы показывали отсутствие активности на зрительной зоне, кроме кратковременного пробоя всё на том же уровне пренебрежимо малых величин. Но сейчас пренебрегать нельзя ничем. В том числе и подобным приглашением. Я открыл дверь и прошел в бокс.
– Тебя оставили в группе продленного дня? – спросил Питер.
– Получается так.
– Ты бодро держишься, док.
– Спасибо.
– А знаешь, на чем сломался я?
– Нет. Твоя история болезни несколько урезана.
– На грёбаной жене продавца шелка. На красотке Моне Лизе Джи. Ты наверняка слышал о проекте «Музей дома». Его пиарят везде.
Я не только слышал. Я старательно качал его плагины и библиотеки, не жалея денег и впервые наплевав на собственное правило не забивать глафы визуальным мусором. Отвечать не понадобилось. Питер каким-то образом знал обо всем этом без слов.
– Мой отдел работал над пилотными базами. Ну и кто мог быть хедлайнером у «ВинчиКорп», как не эта красотка, раскатанная обратно в плоскость? Не зря они тратят на маркетинг процентов шестьдесят бюджета.
Я слышал, что, даже не называя конкретных размеров стартовой прибыли от проекта, на одних слухах, «ВиКо» взвинтило стоимость акций на кучу пунктов.
– Мы сделали Джоконду. Цифрами нарисовали то, что было выполнено натуральными красками и кистями из беличьих хвостов. Транспонация непрактичного гения в казуально-обезжиренный завтрак. Или трепанация.
– Питер, я не имею возможности сорваться в Париж после ланча и полюбоваться работами мастера.
– Ты предпочитаешь любоваться моей работой? Работой того, кто сам ни разу не видел полотно? Копировальщика с копии по копии?
Я действительно перестал понимать, куда он ведет.
– Вживую картину видел единственный парень из моего отдела, когда ему было лет двенадцать. Намного ярче он помнил, как чуть не обмочился в музее, пока его мамаша не соизволила найти клозет.
– Я не удивлен.
– Зря. Поэтому ты тихо пускаешь дома слюни даже не на эхо. На кучку импульсов, грамотно скомпилированных дизайнером на основе чего-то, по сути, неизвестного и непонятного самому дизайнеру. Есть иллюзия стартовой точки. Но, опершись на нее, ты не перевернешь мир. Ты даже не сможешь привязаться к ней, как к маркеру, чтобы определить свое положение в пространстве. Свалишься в мнимое пространство, но даже там будут непонятки с тем, равно ли «i» в квадрате минус единице.
– Тебя волнуют комплексные числа?
– Уже нет. Меня волнует точка отсчета. Потому я сделал то, что сделал. Нашел идеальную привязку. Теоретически.
– А практически ты сейчас слеп, с синяком в половину лба и магниткой на руках. И «ВиКо» требует вернуть тебе зрение, чтобы увидеть… Что?
– Работу моей экспериментальной системы, не требующей никаких внешних загрузок и плагинов. Системы, не требующей «ВиКо».
– Тебя бы пристрелили сразу, Питер.
– Нет, только когда корпорация убедится, что из этой системы нельзя извлечь выгоду.
– Хорошо, если твоим глафам больше не требуются внешние библиотеки, то откуда они берут скины? Что они наклеивают на серый комбинезон или стену?
– Не знаю. Если ты заметил, я немного слепой. В теории, мое подсознание само нарисует нужный скин. Вытянет его из себя, наплевав на глафы и плагины. Я отчасти соврал тебе, док. Да, я могу описать тебя, завернутого в фирменную шмотку «ВиКо». Но воспринимаю я тебя по-другому. Просто знаю, что рядом со мной находятся три точки. Две из них – глаза под глафами, третья – пятка, по которой лупит «ВиКо». И через эти точки проходит плоскость доктора Уоттса.
– Бред.
– Я так вижу.
– Ты вообще не видишь.
Питер отвернулся и сжался в комок.
– Я не уверен, что то, что я увижу, когда зрение вернется полностью, мне понравится.
– Тогда зачем ты запустил процесс?
– То, что я видел последние пару лет, нравилось мне еще меньше, док.
– Питер, тебе что-нибудь известно о синдроме ложной слепоты Китона?
– Нет.
– Это нормально. Просто ты – тот молоток, которым «ВиКо» стучит по моей пятке. И эта самая пятка тоже ты.
Уверен, скин кабинета рисовали так, чтобы имя на табличке было видно из любой точки комнаты. Т. К. Фойберг, вице-президент. Дизайнер расстарался, и буквы, спрыгнув с таблички, прочно приросли к моей сетчатке. А может, прямо к затылочной доле мозга, последние тридцать пять лет старательно пропалываемой умельцами из «ВиКо».
– Я вас слушаю, доктор, – произнес Фойберг и заученным движением поправил галстук-нитку.
Плагин отработал четко, сначала чуть приоткрыв красную кожу, а потом снова обхватив ее ошейником воротника.
– У вас ведь есть, что сказать.
Есть. Но я не был уверен, что сказанное воспримут верно, а потому начал издалека:
– Решение неординарной задачи требует неординарного подхода.
– Поясните.
– Проблема Питера носит не физиологический характер. И стандартные методы не выправят ситуацию. По крайней мере, в ближайшем будущем. Возможно, со временем проявится положительная динамика.
– У вас есть альтернативный вариант.
Во мне всё больше крепла уверенность, что холеное лицо с аккуратными усиками – еще один отличнейший скин.
– Есть.
Я указал на большую эмблему «ВинчиКорп», нависшую над креслом вице-президента. Он слегка скосил глаза и погладил указательным пальцем стол. Меняет библиотеку. А где же ваш корпоративный дух, уважаемый Т. К. Фойберг?
– Поподробнее, – попросил он.
– Я предполагаю, что у Питера – психосоматический блок, который он сам себе и поставил.
– И вы хотите разбить его вот этим? – Вице-президент «ВиКо» не глядя ткнул в трехмерное изображение Джоконды.
– Не совсем. Мне нужен оригинал.
– Дорогое лекарство.
– Другого я предложить не могу.
– Что насчет абсолютно точного скина?
– Предлагаете мне разрезать титановый блок солнечным лучиком и лупой?
– Полагаю, про идеальную физическую копию я услышу примерно то же.
– Мистер Фойберг, для вас это удачный символ и многомиллиардный маркетинг. Для меня – божественность, выдавленная в чистилище. Для Питера же – код, гуголплекс нервных импульсов, который может сложиться в нечто.
– В нечто – что?
– В то, ради чего целый этаж этажей вашей корпорации переоборудован в клинику для единственного пациента.
– Но код может и не сложиться.
Я промолчал.
– Хорошо, доктор Уоттс. Я сделаю всё, что смогу. Разумеется, только после того, как ознакомлюсь с вашим полным письменным отчетом, обоснованиями и видеостримом.
Кресло выплюнуло меня. Задница вопила о твердом пластике, глаза – о добротной коже и наполнителе. Вице-президент сидел на чем-то эргономичном и скромном. Можно дать гарантию, что его задница тоже не согласна с моими глазами. Лучшие библиотеки, доктор Уоттс. А скоро мы приладим фильтр и к заднице. Точнее, давно приладили, просто вы полагаете, что иметь вас можно исключительно через анус. Зря, доктор Уоттс. Глаза – не менее отличный способ.
Госпожа Лиза особенно кровожадно посмотрела на прическу Фойберга. Еще немного, и вцепится зубами. Что это, если не конец аудиенции? Я вышел из кабинета.
Два дня наблюдений, два дня разговоров.
– Они откупорят мою черепную коробку, – сказал как-то Питер. – Не скальпелем, так пулей.
Язык не повернулся ляпнуть что-то вроде «ты ошибаешься». Потому что он был прав.
– Корпорация хочет изучить эффект. – Впрочем, и это прозвучало жалко.
– Корпорация хочет получить новый механизм. Но вполне готова списать его, если тот будет слишком странен или, не дай бог, неуправляем.
Я взял пластиковый планшет, и фильтр услужливо натянул на него интерфейс моего сетбука. Значит, не показалось: поверх всех окон висел значок срочного уведомления. Один тач, и короткая записка за подписью вице-президента «ВиКо» открыта. Еще один – стерта, как и гласит указание в постскриптуме.
Вспомогательный монитор мигнул и заново прорисовал диаграммы. Увы, стройные ряды цифр на соседнем экране если и изменились, то где-то на уровне сотых знаков после запятой.
– Бинго, – вдруг произнес Питер, снова увидев то, что видеть не мог. – Кажется, ты ухватил кота Шрёдингера за хвост, док.
– Должно быть. Сегодня вечером тебе назначена экскурсия в терапевтических целях.
– Не боишься вытянуть котика из коробки? В случае чего у «Винчи» найдется скальпель и для тебя.
– Я пытаюсь найти решение.
– Ты ищешь его совместно с корпорацией, а всё, что делает корпорация, – фэйк, производная второго порядка от функции «ложь».
– А ты не хочешь рискнуть?
Он хотел.
Настолько сильно, что без лишних слов встал с кровати через три часа, положил мне руку на плечо и пошаркал вместе со мной сквозь лабиринт коридоров. В другой руке Питер нес дополнительный планшет-сканер. На всякий случай.
Мы никого не встретили на пути, но закачанный в глафы навигатор вел нас лучше любого сопровождающего. Залы «ВиКо» – пустота среди пустоты. Или это очередной скин местных умельцев, прикрывший всё то, что не полагалось видеть любопытному офтальмологу? Чего еще может желать корпорация, способная предоставить клиенту такой плагин? Выключи всех лишних из своей жизни! Засунь их под покров, которому плевать на законы преломления света!
Похоже, беседы с Питером не прошли для вас даром, доктор Уоттс. Придется посидеть на успокоительных. Мы подготовили для вас немного: подаются из рожка в ствол, достаточно одной порции.
Я ждал пилюль напротив единственной реальной точки в нарисованном мире «ВинчиКорп».
Яркий свет убил все тени. Утопил предметы и стер предощущение черной дыры на затылке.
Не осталось мира, кроме прямоугольника, выпиленного из шестнадцатого века.
Мона Лиза Герардини смотрела на Питера. И на меня.
– Ты это видишь? – прошептал я.
– Да. Это не фэйк. Белый лист улыбается мне.
Первым на пол шлепнулся планшет-сканер.
Иван Ломака
Время сна
Она умирает. Я увидел её только сегодня, мы наконец-то встретились. И она лежит передо мной, погружённая в кому. Аля, Аленька, мой скучающий ангел. Не уходи.
Останься.
* * *
В тот раз Алина позвонила вечером – как и всегда. Я вылез из-за компьютера и лёг на диван – так проще приготовиться к приёму.
– Миша, слушай. Сейчас будет два слепка
[1], поймай оба и отгадай загадку: в чём разница между чёрным и чёрным. Всё понял?
– «В чём разница между чёрным и чёрным»? Странная загадка, вполне в твоём духе. Хорошо, ясно. Заинтригован.
– Ну ещё бы. Это ведь я.
– Конечно, волшебница. Так я ловлю?
– Уже отослала. Принимай. Сперва тот, который поменьше.
О’кей. Я выбрал файл, включил воспроизведение, расслабился и закрыл глаза. Процесс похож на медитацию: как только разум оказывается готов, тебя переключает в состояние автора. Будто кто-то нажимает на кнопку.
Контакт.
Тепло, темно, сонно. Я лежу под одеялом в позе эмбриона. Наверное, у меня перед носом стена – я чувствую кожей тепло собственного дыхания. Я почти что сплю, с трудом удерживая сознание на грани яви.
Конец записи.
– Ну как?
Это Алина. Звуковую связь я не выключал – наверное, услышала, как ворочаюсь.
– Как-как… как-то просто. Темнота и всё.
– Ага. Чёрный цвет номер один. Давай второй.
– Лучше бы ты мне вкус апельсинового сока прислала. Такая жара страшная, а я тут копирую тебя под одеялом.
– Расслабься, Миш, там дальше интересно.
– Как скажешь.
Вторая запись длиннее раза в три, видно по весу файла.
Контакт.
Начинается всё так же. Если открыть глаза, я должен увидеть стену. Открываю, а её нет. Темнота. Вылезаю из-под одеяла, встаю на ноги. Пытаюсь увидеть свои руки, стены вокруг, свет за окном – безуспешно. Хочу сказать хоть что-нибудь, но звуки исчезли, даже кровь в ушах не стучит. В животе трепещет ком, словно и гравитация исчезает. Мне страшно поднять руку и прикоснуться к лицу – а вдруг и меня тоже нет? Теряю равновесие и падаю, но нет ни пола, ни земли, и воздух неподвижен. Хочется кричать.
Запись кончается.
Какое-то время, придя в себя, лежу неподвижно. Сквозь приоткрытые веки пробивается свет монитора. Появляются звуки: сперва пчелиное гудение системного блока, потом – голос Алины. Эти сигналы внешнего мира помогают мне собраться с силами и разлепить глаза. Во рту пересохло.
– …ты в порядке? Эй?!
– Ау, Аля. Я тут.
– Ну как так можно, а? Ты там уснул, что ли?!
– Извини. Жутковатая картинка.
– Сам ты жутковатый. Прочитала в Интернете, что так готовят космонавтов. Тест на психологическую устойчивость: нужно продержаться сколько-то часов в абсолютно изолированной комнате – даже почесаться нельзя. Я схалтурила: поставила беруши и включила инфразвук на колонках. Плюс… выпила ещё, чтобы соображать хуже. Но страшно ведь вышло, да?
– Очень.
Я почувствовал себя обманутым. И вместе с тем не мог не удивиться, что меня до зубовной дрожи испугала такая простая запись. Чего уж там – я попросту не собирался больше переигрывать этот слепок. Ну к чёрту, нервы дороже.
– Ладно. Я так понимаю, ответ на загадку у тебя уже готов?
– Ммм… – Часть ритуала. Если я сейчас не отвечу – разозлится и пару дней не будет разговаривать. Может, оно и к лучшему. – Да ничего в голову не идёт. Странная загадка, и запись странная.
– Вот ты как, – её голос как-то сразу поскучнел. – Ну, о’кей. Подумай, вдруг дойдёт. А для пущей ясности – вот тебе… – она отгрузила ещё какой-то файл, я не стал смотреть, – … факультативный материал. Будут идеи – звони.
* * *
Ищу пульс на её запястье – он еле прощупывается. В телефоне вбит номер скорой. Звонить нельзя, всё сорвётся. Может, врачи её спасут. Но тогда Алина окажется убийцей. Я либо разрушу её жизнь, либо стану свидетелем её смерти. Или она проснётся. Пожалуйста.
Когда мы впервые созвонились, Алина говорила через синтезатор. Голос был мужским. Помню, как всё оборвалось внутри. И был так счастлив, когда розыгрыш вскрылся.
Память не приносит облегчения.
Качаю головой, как умалишённый. Шепчу невнятные молитвы. Стоит ей шевельнуться – вскакиваю с места и начинаю звать её. Надо успокоиться, надо ждать. Ждать? Когда свет всей жизни угасает у тебя на глазах – ждать?! Но не остаётся ничего другого. Аля сама этого хотела. Я не могу предать её.
* * *
Закончив разговор, я вернулся за компьютер и слепо уставился в экран монитора. Страх – сильное чувство, он никогда не отпускает сразу. Наверное, мне стоило взять верх над собой и ответить на её загадку… признавался я себе в этом или нет, но Алина – самое яркое событие моей чересчур обыкновенной жизни. Сморгнув усталость, я взял в руки сенс. И получил ещё один удар по нервам – слепок назывался «темнота номер 3».
Инстинкт самосохранения поборол любопытство. Я попытался расслабиться за игрой, но, запустив её и оказавшись в мрачном виртуальном коридоре, как-то мигом решил, что сегодня лягу пораньше. Оторвался от игры, запустил браузер, ответил на пару сообщений, посмотрел новости… в общем, часа через полтора, действительно захотев спать, вспомнил о своём намерении. Пошёл в ванную, ополоснул лицо, посмотрел скептически на заросшую щетиной физиономию. Двадцать три года, лицо умное, нос прямой. Постричься пора. Или хотя бы побриться. Закончив воевать с бритвой и лосьоном, я буду просто счастлив рухнуть в постель. Так оно, в общем, и вышло.
Снилась Аля.
Во сне я видел её только со спины. Алина меня звала. Но как я ни пытался подойти и заглянуть ей в лицо, она отворачивалась. Тогда я стал искать зеркало – во сне я точно знал, что она обязательно появится в зеркале, – но в отражении Алина почему-то заслоняла лицо руками. Она начала раскрывать их, и вместе с ладонями открылись мои веки.
Проснулся рано. За окном гудели машины, в воздухе ощущалась звенящая чистота. А, форточка открыта. Тело ломилось энергией: я был готов пробежать марафон. До работы оставалось около двух часов, но на следующий день должны были давать зарплату, а мне совсем немного не хватало до двойной нормы. Решил выйти пораньше.
В офис я заявился раньше всех.
Из привычного рабочего ритма меня выбило приветствие:
– Здорово, больной.
Толя. Худощавый, глаза суетливые, за метр пахнет кофе. Обидел я его чем-то?
– Привет, привет.
– Ты в порядке?
Я посмотрел на него, немало озадачившись. Я чувствовал себя не просто хорошо – великолепно. Погружение в кошмар произвело на меня целительный эффект. Если я и ожидал вопроса, то только о том, какого рожна я заявился в офис спозаранку. Я потёр рукой подбородок и внезапно почувствовал пробивающуюся щетину.
– Да в порядке, чего там. Цвету и пахну.
– Ну ладно.
И Толя снова завис в наладоннике. Он вообще не расстаётся со своим сенсом – модель «всё в одном», суперкомпьютер в кармане. Толя – наш штатный сенсманьяк.
– Совсем забыл, Мих. Тебя просили в бухгалтерию зайти.
– Зачем?
– Как «зачем»? За деньгами.
– Так зарплата же пятого.
– Вот-вот. Зарплата сегодня. Давай, чапай.
На автопилоте зашёл в соседний кабинет, расписался в ведомости (плакала моя премия!), вернулся и сел за компьютер. Свернул таблицу, вышел в Интернет. Открыл «входящие». Сообщений было много.
Писала Алина. Просила не открывать третий файл, извинялась за плохую шутку. Заклинала написать как можно быстрее. Паниковала, словом. Писал Толя. Напомнил, что за мной и так числится грешок безответственного отношения к работе и что в этой связи ещё один пропущенный день мне реноме не поправит. Писала Света из бухгалтерии – по тому же поводу. Мол, славный сотрудник, а так безответственно себя веду. Предупреждала, что так и прогонят меня с уютного местечка.
Не удивительно, что я славно выспался. Больше суток подушку давил.
Нет, я люблю поспать. Мне сны интересные снятся. Но спать тридцать часов без перерыва – это ведь ненормально? Эдакий тревожный звоночек о вероятном психическом нездоровье.
Слава богу, человечество изобрело Интернет. Через полчаса я уже знал туманный термин «психосоматическая нарколепсия». Так, видимо, и называлась накрывшая меня неприятность. Суть расстройства сводилась к тому, что организм компенсировал повреждение психики неестественно долгим сном, в процессе которого мозг избавлялся от травмы.
Нормальный человек бы раз и навсегда стёр номер Алины. С её шуточками и крышей двинуться недолго. Но я, видать, уже поехал.
– Да? Кто это?
Судя по шуму клавиш на заднем плане, она была занята. Я помолчал, обдумывая приветствие.
– Миш, ты? Ты в порядке? Знаешь, как я волновалась за тебя?
Шум клавиш стих, раздались быстрые шаги. Вышла в коридор, наверное. И ох уж мне эта женская логика: сперва скидывает на меня эмоциональную бомбу, а потом заявляет, что переживала.
– Привет, Аль. Я… я не совсем в порядке. После нашего разговора я просто вырубился и проспал тридцать часов. Мне как-то неспокойно за свои мозги. Тебе есть, что сказать?
– Честно?..
Вот не люблю я эти моменты. Она так спрашивает перед тем, как дать Очень Неприятный Ответ.
– Гони.
– Только то, что я очень перед тобой виновата. Ну, у тебя ведь планы, наверное, были, дела какие-то, и…
– Какие к чёрту дела! Меня на сутки вырубило твоим слепком, я чувствую, будто с ума схожу!
На меня начали оглядываться коллеги. Вот же… Я вышел на лестничную клетку.
– Да всё в порядке, Миш. Страшно было?
– …ну, было.
– Вот. Но не так, чтобы до проблем с мозгом. Это шутка, понимаешь? Розыгрыш. Я была под снотворным, когда делала запись. А из-за шампанского оно подействовало… ударно. Иногда со слепком передаётся биохимическая программа выработки гормонов. Я уснула – и ты уснул.
Меня будто в холодную воду окунули. Не потому, что Аля так жестоко пошутила. А потому, что нельзя запивать снотворное алкоголем. Это неплохой способ суицида.
– …ты с ума сошла?
– А то ты не знаешь. Мне же скучно. И если, борясь со скукой, я не подвергаю себя риску…
– Прекрати немедленно. Если ты себя внезапно убьёшь, тебе, конечно, будет уже всё равно – мёртвые снов не видят. Но… – А вот здесь, наверное, стоило вставить трогательное признание. Но меня совершенно некстати резанула мысль, что я даже фотографий Али никогда не видел. А влюбляться в голос – это слишком наивно. – У тебя же есть семья, друзья. И чтобы так эгоистично играть с их чувствами, нужно быть…
– …нужно быть мной. Хочешь злиться – пожалуйста. Но ты мне не отец, не мать и не муж, чтобы предъявлять какие-то претензии. Да, и не вздумай открывать третий слепок. Я… разозлилась на тебя. Наверное, слишком. Удали его.
– К чёрту слепки. К чёрту семью, друзей и родителей. Какие бы ты ни делала глупости, как бы ни пыталась изобразить из себя чудовище… – Оп, снова момент для признания. Не сдаваться! – … просто береги себя. И… и меня, если уж на то пошло. Не надо больше присылать своих наркотических видений. Ферштейн?
– Вполне. Отбой, Миш. И извини ещё раз, глупая вышла история.
* * *
Она всё больше бледнеет. Совсем перестала двигаться. На лбу – холодная испарина. Руки вялые и холодные. Я укрываю её одеялом. Беру в руки косточку от персика и, закрыв глаза, исследую пальцами бороздки. Как же так получилось, Алина? Почему мы не нашли иного, лучшего решения? Почему ты должна играть со смертью, а я – отгонять её от твоей постели? Я плохой страж, и если твоё сердце остановится – ничем не помогу. Чтобы отвлечься, сажусь за компьютер и ищу статьи о полевой реанимации. Спустя минуту закрываю окно браузера: вот ведь дурак! А если программа прервётся из-за моей возни?!