— Выходи за меня замуж, Кэти. Выходи за меня и позволь мне жить с тобой в этом чудесном старом доме. Позволь мне сделать тебя счастливой. Я знаю, что смогу. Я докажу тебе, что могу стать тем, кто тебе нужен.

— Да, я выйду за тебя. — Наконец-то улыбка заиграла на ее губах, она потянулась к нему и взяла его лицо в свои ладони. — Разве ты не понимаешь, что ты и так уже все, что мне нужно?

— Слава богу, — прошептал он и поцеловал ее еще раз.

— Кроме того, ты сделал мне почти идеальную кухню.

— Почти? — спросил он с усмешкой.

— Ну, я внезапно решила, что раз уж выхожу замуж за плотника, то он в состоянии соорудить мне кладовку.

— Все, что пожелаешь, Кэти, — пообещал он с усмешкой. — Но предупреждаю тебя: как только станет известно о том, что мы решили пожениться, мой брат Шон начнет требовать печенье.

— Для семьи? — рассмеялась она. — Для моей семьи — все что угодно!

Рейф прислонился лбом ко лбу Кэти и почувствовал, что в его мире, в его жизни все снова становится на свои места. Женщина, которую он любил, была в его объятиях, и его будущее засияло радужными красками. Он находился там, где хотел быть, где должен был быть. Там, где была Кэти Чарлз — королева печенья.

34

Эпилог

Боль от электрошока была невыносима, Кэсси хотелось кричать. Мысленно она представляла поток ругательств, изрыгаемых во время родов матерщинницей с впечатляющим словарным запасом, но сама могла испускать лишь стоны, тихие и протяжные. А потом она поняла, что лежит на животе на полу номера под дверью в ванную, а рядом с ней на корточках сидит Бакли.



Да, тот самый актер. Кэсси осенило — ну конечно, это был он!

Кэти выглянула из окна кухни и улыбнулась, увидев толпу людей на своем заднем дворе.

На его голове красовалась черная бейсболка. Кэсси была одержима Мирандой, а между тем рядом все это время крутился человек, которого она считала милым и доброжелательным, сравнивала со щеночком. Очередное свидетельство того, как плохо она разбирается в людях и выбирает друзей. Будет даже смешно, если он не убьет ее так же, как он или кто-то из его сообщников убил Алекса. Он схватит ее за волосы, оттянет голову назад, чтобы открыть шею, перережет горло — бедному Энрико, наверное, тоже — и оставит истекать кровью на полу.

— Я никогда не думала, что в Калифорнии так много Кингов.

Кэсси надеялась, что больно не будет, но понимала — будет. Она осознала, что больше всего на свете боится боли — короткого касания лезвия, разрезающего кожу. Возможно, именно поэтому она пила. Боль приходит в разных обличьях, чаще всего она страшнее уколов, ожогов и лихорадки, которые воздействуют на тело. Эта боль пробивает дыры в душе, разрушая самооценку и оставляя после себя огромные кратеры в самоуважении. Эта боль вынуждает, когда смотришь на себя в зеркало, задаваться вопросом: почему, во имя всего святого, ты стала такой, какая ты есть? Кэсси понимала, что ее жизнь, по сути, представляла собой исследование воздействия алкоголя, этого типа паллиативного лечения, на организм. Так себе воздействие, честно говоря.

Джулия Кинг, жена Трэвиса, рассмеялась, доставая миску с салатом из холодильника:

Она ощущала во рту разбухший неповоротливый язык, смотрела на содержимое своей сумки, рассыпанное по полу, и пыталась облечь стоны в слова. Она должна была произнести лишь одну фразу, всего два слова: мне жаль. Или что-то чуть более определенное: мне жаль, что я так мало сделала. Мне жаль, что меня невозможно любить и сама я любить не способна. Мне жаль, что у меня не было детей. Или даже собственной кошки. Мне жаль, Розмари. Мне жаль, Джессика. Мне жаль, Деннис. Мне жаль, Тим.

Мне жаль, Алекс.

— И это еще не все!

Мне жаль, Энрико.

— Дождемся вашей свадьбы, — сказала Мэгги Кинг, жена Джастиса. — Вот там уж точно соберутся все.

Понимаю, что портрет получается жалкий и достойный насмешек. Все эти потрепанные «пингвиновские» томики Оруэлла и Гиссинга,[10] переводы Лукреция с розовым обрезом, которые он вез с собой … Он, видимо, полагал, что в Англии, где его латинская грамматика вполне может сойти за знак отличия, его, азиата, ждет скромная, но хорошая жизнь.

Господи, Энрико! Его убьют только за то, что он повел себя как настоящий рыцарь. Юный романтик, решивший проводить едва знакомую женщину до номера. Нельзя было этого позволять. Еще одна ошибка, испоганившая другому человеку жизнь.

— Наверняка, — согласилась Дейзи, супруга Джерико. — Кинги никогда не пропускают свадьбы. Джефф и Мора ради этого приедут из Ирландии.

Будет кто-то скучать по ней? Меган? Джиллиан? Пола? Будет хоть кто-то всем сердцем горько по ней тосковать? Говорят, что бы мы ни делали, эгоизм уходит с нами в могилу, а бескорыстие живет после нас. Она не могла припомнить ни единого своего поступка, который мог быть хотя бы намеком на бессмертие. Ее наследие? Нет у нее никакого наследия.

Все гадаю, что с ним сталось дальше? Раз в несколько лет, как вспомню, иду и ищу в библиотечной картотеке имя «Фонсека». В первые годы жизни в Англии Рамадин поддерживал с ним связь. А я — нет. Да, я прекрасно понимал, что такие, как мистер Фонсека, точно рыцари-девственники из более опасных времен, прошли этим путем раньше нас, прошли той же дорогой, по которой теперь шагать и нам, где на каждом шагу — в этом нет сомнения — ждут отнюдь не стихи, а те же уроки, которые придется со всей жестокостью учить наизусть; так же отыскивать хороший и недорогой индийский ресторанчик в Люишеме, так же вскрывать и запечатывать голубые аэрограммы домой на Цейлон, а потом на Шри-Ланку, так же выслушивать насмешки и оскорбления, испытывать стыд из-за нашей манеры произносить букву «В», из-за нашей стремительной речи, а главное — из-за трудностей вхождения; а в конце, возможно, тихое приятие и славная жизнь в какой-нибудь похожей на эту каюту квартирке.

— Вы меня слегка пугаете, — призналась Кэти, разворачивая пленку на блюде с пирогом, специально приготовленным для вечеринки в честь их помолвки. Пирог был в виде золотой короны, украшенной белой и желтой глазурью, с именами Кэти и Рейфа.

Она почувствовала на щеках влагу и поняла, что плачет. Этого она не ожидала. Многие пилоты рассказывали, обычно во время совместных попоек, что за мгновение до того, как самолет врежется в гору или развалится на части перед падением в море, последние слова большинства капитанов: мама, мамочка, мамуля. Чудесная женщина, когда-то читавшая ей книжки Беверли Клири, пришла бы в отчаяние, узнав, как неукоснительно ее старшая дочь последовала по пути саморазрушения, проложенному ее отцом. Любая мать ужаснулась бы.

Мистер Фонсека видится мне в некой английской школе — на нем глухо застегнутый свитер, защита от английской стужи, — и я гадаю, долго ли он там прожил и остался ли там «навсегда». Или все-таки под конец ему сделалось невмоготу, хотя для него Англия и была «центром культуры»? И тогда он возвратился домой дешевым рейсом «Эйр Ланка», на что ушло всего лишь две трети суток, чтобы начать все заново, сделаться учителем в какой-нибудь Нугегоде. «Лондон возвращенный». Стали ли эти выученные наизусть абзацы и строфы европейского канона, которые он привез с собой на родину, эквивалентом мотка веревки или бутылки с речной водой? Адаптировал ли он их, перевел ли, ввел ли в программу сельской школы, где доска стоит прямо под солнцем, а рядом пронзительно кричат лесные птицы? В Нугегоде, при всякой погоде?..

Она посмотрела на кольцо с изумрудом, сверкавшее на ее пальце, и ей захотелось ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что все это не сон. Но воспоминания о прошлой ночи, когда Рейф занимался с ней любовью и сжимал в объятиях, пока она не заснула, убедили ее в том, что все происходит на самом деле.

Наконец она овладела своим телом настолько, что смогла произнести несколько слов. И это были не слова сожаления, вертевшиеся на языке, не мольба к убийце не делать им с Энрико очень больно. В этой фразе проявилась вся подноготная Кэсси, ее жизненное кредо; в ней прозвучала явная, нелакированная реальность того, что никто не может от себя убежать и умираем так же, как жили.



Ее жизнь действительно была идеальной. Прошел месяц с тех пор, как она ворвалась в его офис и Рейф достучался до ее сердца, сказав ей правду.

Кэсси повернула голову, чтобы встретиться взглядом с Бакли, и попросила едва разборчиво:

И за все это время Кэти ни разу не пожалела, что приняла его предложение. Рейф миллионами разных способов показал ей, как она важна для него. Он построил ей удобную кладовку, как и обещал. Он присылал ей цветы, готовил для нее ужин и, когда она уставала, делал ей такой замечательный массаж, который неизменно приводил к продолжительным занятиям любовью.

К этому времени мы уже обследовали почти все судно, мы знали, где проложены воздуховоды от турбин и как проникнуть в рыбный цех, — туда можно было проползти по шахте, через которую выкатывали тележки, — потому что мне нравилось наблюдать за работой рыбников. Однажды мы с Кассием примостились на узких балках над навесным потолком бальной залы, чтобы понаблюдать за танцующими. Была полночь. Через шесть часов, согласно составленному нами расписанию, битую птицу понесут с «ледника» на кухню.

— Ух, — сказала Дейзи, смеясь, — я знаю эту улыбку…

— Дай мне выпить, пожалуйста.

Мы обнаружили, что засов на дверях арсенала держится на честном слове, и, когда там никого не было, прогуливались внутри, трогали наручники и револьверы. Мы выяснили, что в каждой шлюпке имеются компас, парус, надувной плот и запас шоколадок — их мы, правда, со временем подъели. Мистер Дэниелс наконец-то поведал нам, где держит ядовитые растения: в огороженном закутке своего сада. Он показал нам Piper mephisticum, который «обостряет ум». Сказал, что вожди племен на тихоокеанских островах всегда жуют его, прежде чем начать важные переговоры о заключении мира. А еще там было кураре, росшее, можно сказать, в тайне, под мощной желтой лампой; мистер Дэниелс пояснил, что, попав в кровь, оно вызывает продолжительный транс с потерей памяти.

Тот помедлил — кажется, он воспринял просьбу всерьез и обдумывал ее. В его взгляде была озадаченность, и на мгновение Кэсси поверила, что выиграла еще несколько минут жизни. Последний глоток амброзии, пищи богов, напитка бессмертия, который разольется по ее венам и смягчит боль. Но Бакли едва заметно, чуть ли не с печалью качнул головой и прикрутил длинную трубку — глушитель, поняла Кэсси — к стволу «Беретты», принадлежавшей дяде Энрико.

— Что? — усмехнулась Кэти, смущенная, что кто-то заметил, как она замечталась.

Было у нас и свое «неформальное» расписание, где день был расписан от момента, когда австралийка выходила перед рассветом кататься на роликах, до того подлунного часа, когда мы ждали под спасательной шлюпкой появления узника. Мы внимательно рассматривали его. На запястьях — железные обручи, сочлененные цепью длиной сантиметров сорок, чтобы можно было двигать руками. Ее запирал замок.

— Я так же улыбаюсь, когда вспоминаю то, что закончилось для меня рождением моей очаровательной дочурки. — Дейзи встала и улыбнулась. — И кстати, о детях: думаю, нужно пойти проверить, не учит ли мой муж Дилайлу, как сотворить что-то опасное. У этого мужчины засела в голове идея превратить свою дочь в первую женщину-пехотинца.

Мы молча следили за ним. Мы с ним никогда не общались. Вот разве что однажды ночью он вдруг приостановился и уставился сквозь мрак в нашу сторону. Мы-то знали, что он нас не видит. И все же он будто бы ощущал наше присутствие, чуял наш запах. Два охранника нас не заметили, заметил лишь он. Внезапно рыкнул и отвернулся. Нас разделяло метров пятнадцать, на нем были наручники, и все равно мы перепугались.


ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ
FD-302 (отредактировано), МАЙОР ДЕННИС МАККОУЛИ, ВОЕННАЯ ХИМИЧЕСКАЯ СЛУЖБА
ДАТА: 6 августа 2018 года
ДЕННИС МАККОУЛИ, дата рождения —/—/—, номер социального страхования —, номер телефона (—) —, был опрошен соответствующе идентифицированными специальными агентами РИЧАРДОМ МАРИНИ и КЕЙТИ МЭННИНГ в секретном конференц-зале на ВОЕННОЙ БАЗЕ «БЛЮ-ГРАСС» в Ричмонде, штат Кентукки.
Интервью проводила МЭННИНГ, конспектировал МАРИНИ.
Получив разъяснения по поводу сути интервью, МАККОУЛИ сообщил следующее.
МАККОУЛИ признал, что виделся со свояченицей КАССАНДРОЙ БОУДЕН в Нью-Йорке днем и вечером субботы, 4 августа. Он настаивал на том, что ее поведение было «в основном» нормальным. Она пошла с его семьей сначала в Бронксский зоопарк, потом в ресторан в Нижнем Манхэттене. Он отметил, что в течение дня и во время ужина она заглядывала в свой телефон чаще, чем обычно делают взрослые люди, и «определенно нервничала по какому-то поводу».
Он сказал, что не может припомнить, чтобы они встречались наедине, в отсутствие его жены РОЗМАРИ БОУДЕН-МАККОУЛИ. Он сказал, что никогда не переписывался с БОУДЕН по электронной почте и не разговаривал по телефону.
Он твердо заявил, что никогда не делился с БОУДЕН секретной информацией и БОУДЕН никогда о ней не спрашивала. Он сказал, что они обсуждали в очень общих чертах жизнь на военной базе и его профессиональный опыт, однако всегда больше разговаривали о ее работе, чем о его. Он отрицал, что когда-либо передавал ей отчеты, данные, диаграммы, флеш-накопители или отправлял электронные письма, которые имели хоть какое-то отношение к утилизации химического оружия или остатков его запасов в США. Он настаивал, что никогда не делился информацией о зарине, Ви-Икс и любых других видах химического оружия, еще не уничтоженного в США.
Он сказал, что никогда не брал работу на дом, что ни при каких обстоятельствах его жена РОЗМАРИ не могла поделиться со своей сестрой КАССАНДРОЙ БОУДЕН секретными сведениями, поскольку он ничего ей не рассказывал.
По его словам, он шокирован предположением о том, что его свояченица могла убить АЛЕКСА СОКОЛОВА, однако признал, что у нее есть проблемы с алкоголем. Он по собственной инициативе заявил, что не верит в то, что она русская шпионка.


— Я знаю, что она чувствует, — сказала Иви Кинг, гладя свой округлившийся животик. — Таннер уже планирует превратить нашего малыша в компьютерного гения. Но нельзя на кого-то давить в таких вещах.

Заклятие

35

Жены семьи Кинг рассмеялись и принялись болтать о своих детях и мужьях, а Кэти улучила минутку, чтобы насладиться своим нынешним положением.

Но Бакли не выстрелил.

Ее бабушка была во всем права. Любовь стоит того, чтобы рисковать ради нее. Кэти рискнула и теперь собиралась под венец с мужчиной, которого любила. Она уже почти стала членом огромной семьи и вскоре создаст свою собственную.

Если отчеты о нашем путешествии в Англию и попали в тогдашние газеты, то только потому, что на «Оронсее» находился известный филантроп сэр Гектор де Сильва. Он взошел на борт в сопровождении своей свиты, состоявшей из двух врачей, одного знахаря, специалиста по аюрведе, юриста, жены и дочери. Они по большей части плыли в верхних эшелонах нашего лайнера и редко попадались нам на глаза. Ни один из них не принял приглашения отобедать за капитанским столом. Похоже, они были выше даже этого. При этом сэр Гектор, предприниматель из Моратувы, сколотивший состояние на самоцветах, каучуке и продаже земли, страдал опасным, возможно даже смертельным, заболеванием и плыл в Европу искать врача, который сумеет его спасти.

Кэсси увидела (будто со стороны, будто все происходило не с ней), что он взял ее за руки и потащил в комнату подальше от двери. Платье задралось, и Кэсси почувствовала, как из-за трения ковер обжигает бедра. Разумом она приветствовала неприятные ощущения: чувствительность и подвижность возвращаются. Добравшись до кровати, Бакли бесцеремонно отпустил Кэсси, и та упала на пол, словно лодка, которую он тащил с берега. Бакли сел на кровать и нацелил «Беретту» ей в грудь.

Дети. Они у них появятся. Рейф уже говорил о своем желании пополнить следующее поколение семьи Кинг.

— Закричишь, позовешь на помощь — убью, — пригрозил он.

Ни один специалист-англичанин не согласился приехать в Коломбо и заняться его лечением, хотя за это предлагалось изрядное вознаграждение. Харли-стрит так и осталась на Харли-стрит, несмотря на все призывы британского губернатора Геркулеса Робинсона, который ужинал с золотых тарелок в особняке сэра Гектора в Коломбо, и даже на то, что сэру Гектору пожаловали в Англии рыцарское звание — за его пожертвования на благотворительность. И вот теперь он сидел, как в коконе, в огромном двойном люксе на борту «Оронсея» и страдал водобоязнью.

— Это забавно, — тихо обратилась Кэти к женщинам, которые стали ее подругами и почти что родственницами. — Несколько месяцев назад я ненавидела Кингов.

Кэсси попыталась кивнуть. Получилось. Значит, подвижность действительно вернулась.

Поначалу болезнь сэра Гектора не вызывала у нас ни малейшего интереса. За «кошкиным столом» вообще редко упоминали о его присутствии на борту. Слава его зиждилась на его огромном состоянии, а это как раз нас совсем не занимало. Наше любопытство воспламенило другое: что именно сподвигло его на это странствие?

— Да уж, — сказала жена Джексона, Кейси, разворачивая упаковку пластиковых кружек, — мы все слышали про Корделла. Если тебе станет от этого легче, то все давно в курсе, что он кретин.

— Не буду, — прохрипела она невнятно.

А дело было так. В одно прекрасное утро Гектор де Сильва завтракал с друзьями на балконе своего особняка. Они перешучивались — так развлекаются в своем кругу люди, живущие в безопасности и достатке. В этот момент мимо дома проходил почтенный баттарамулла, монах-священник. Завидев монаха, сэр Гектор решил скаламбурить и произнес:

Мэгги добавила:

Она смотрела куда угодно, только не на кончик длинного глушителя, прикрученного к пистолету.

— А, вон идет муттарабалла.

— Джастис пообещал побить его, как только он сюда заявится, но, похоже, что Рейф уже позаботился об этом.

— Расскажи о Елене.

«Муттара» означает «мочиться», «балла» — «собака». Получилось: «Вон идет собака, источающая мочу».

— Да, верно, — согласилась Кэти. — Но хоть мне не хочется признавать это… Если бы Корделл не был таким придурком, я бы никогда не влюбилась в Рейфа.

— Елене?

Замечание вышло остроумное, но бестактное — тем паче что речь шла о святом человеке. Монах, расслышавший это оскорбление, приостановился, указал на сэра Гектора и проговорил:

— Так что это того стоило? — спросила Белла, жена Джесси.

Он мгновенно перекинул пистолет в другую руку, схватив его за ствол, и рукоятью с силой ударил Кэсси по голени. Она зажмурилась и вскрикнула от боли. Приоткрыв глаза, увидела, что Бакли снова целится в нее. Кэсси собралась с силами и всхлипнула:

— Будет тебе муттарабалла…

— Более чем, — согласилась Кэти. Она выглянула в окно и увидела, как ее соседка Николь идет по двору со своим сынишкой. — Моя подруга пришла. Я вернусь через минуту, чтобы закончить картофельный салат.

— Я не знаю, кто это.

— Женщина, которая приходила в номер Соколова в Дубае.

— Нет, не нужно, — сказала Джулия. — Это вечеринка в честь твоей помолвки. Иди и наслаждайся. Мы позаботимся обо всем.

Засим достопочтенный Шри Сибхути, владевший, как утверждали, колдовством, направился прямиком в храм и пропел несколько мантр; судьба сэра Гектора де Сильвы была решена, его процветанию пришел конец.

— Миранда?

Уже и не помню, кто поведал нам начало этой истории, но у нас с Кассием и Рамадином немедленно разгорелось любопытство, и миллионер, путешествующий «королевским классом», занял все наши мысли. Мы начали вызнавать о нем все что можно. Я даже написал своей якобы «опекунше» Флавии, принес записку, после чего она удостоила меня короткого свидания у входа в первый класс и сообщила, что решительно ничего не знает. Была она раздосадована — в записке говорилось, что речь идет о чрезвычайно срочном деле, и она ради этого оторвалась от крайне важной партии в бридж. Вся беда состояла в том, что за «кошкиным столом» на эту тему не особо распространялись. Недостаточно, с нашей точки зрения. Кончилось тем, что мы подступились к помощнику казначея (у которого, как заметил Рамадин, был стеклянный глаз), и он поведал нам еще кое-что.

Улыбаясь, Кэти покинула свою прекрасную кухню и вышла во двор. Ее бабушка и тетя были на седьмом небе от счастья, играя с детьми. Мужчины собрались вокруг площадки для барбекю, которую Рейф достроил только на прошлой неделе, и теперь спорили, как нужно правильно жарить мясо.

Он закатил глаза и повторил за ней:

В августе, вскоре после истории с мимохожим монахом, сэр Гектор спускался по лестнице своего особняка. (Помощник казначея употребил выражение «сходил вниз по ступеням».) У подножия лестницы дожидался его терьер. В этом не было ничего особенного — песика обожала вся семья. Но тут, едва сэр Гектор нагнулся, ласковый и довольно игривый песик вдруг попытался вцепиться ему в шею. Сэр Гектор оттащил его, в ходе чего был укушен в правую руку.

Она уловила быстрый взгляд Рейфа и не удержалась от улыбки. Она так ошибалась! Богатые люди вовсе не были снобами. По крайней мере, не Кинги. Они были обычными людьми.

— Да, Миранда.

Собаку в конце концов изловили и посадили на цепь. А тем временем доктор Фернандо, родич филантропа, обработал укус. Оказалось, что терьер с самого утра вел себя странно — носился по кухне, путался под ногами у слуг, после чего его изгнали с помощью метлы; он вернулся в самый последний момент, тихий и спокойный, и уселся у лестницы поджидать хозяина. Утром он никого не покусал.

— Мы пили. Водку, которую она принесла. Потом она ушла.

— Какая чудесная вечеринка! — сказала Николь, подходя к Кэти и обнимая ее.

Под конец дня сэр Гектор, проходя мимо конуры, погрозил терьеру забинтованным пальцем, а через двадцать четыре часа пес издох, причем у него проявились все симптомы бешенства. Однако «собака, источающая мочу» успела совершить предначертанное.

Он ударил ее по другой голени, но, то ли потому, что она этого ждала, то ли потому, что похожую боль она уже испытала, Кэсси только всхлипнула.

— Ну да. Я так рада, что ты пришла.

— Что вы с ней делали?

— Я бы ни за что не пропустила ее! Как твоя будущая подружка невесты, считаю своим долгом посидеть здесь с кружечкой пива и стейком. — Николь посадила сына на руки. — А тот, кто будет подносить вам кольца на свадьбе, явно хочет печенья.

Врачи приходили один за другим. Все почтенные эскулапы Коломбо были призваны для консультаций и поиска исцеления. Сэр Гектор считался самым богатым человеком в городе (за исключением нескольких подпольных торговцев оружием и драгоценными камнями, которые не афишировали своих состояний). В длинных коридорах особняка врачи переговаривались шепотом, отстаивая и уточняя свои методы борьбы с водобоязнью, которая уже начала разъедать находящееся наверху состоятельное тело. Благодаря поддерживающим процедурам, развитие болезни затормозилось — пациент получил отсрочку дней на двадцать пять. Терьера эксгумировали и еще раз проверили на бешенство. В Брюссель, Париж и Лондон полетели телеграммы. На «Оронсее» — ближайшем судне, отплывавшем в Европу, — на всякий случай забронировали все три каюты класса люкс. Лайнер делал остановки в Адене, Порт-Саиде и Гибралтаре — рассчитывали на то, что в одном из этих портов на борт наконец-то взойдет специалист.

— Я же сказала, пили! Больше ничего!

Кэти засмеялась и поцеловала Коннора:

— Она тебя вербовала?

Существовало и противоположное мнение: что сэру Гектору предпочтительнее остаться дома, ибо в тяжелых условиях плавания, да еще при отсутствии надлежащей медицинской помощи, состояние его может ухудшиться; помимо прочего, судовой врач, как правило, был не первостатейным специалистом — эти обязанности исполнял какой-нибудь интерн лет двадцати восьми, у родителей которого имелись связи в судовой компании. Кроме того, из округа Моратува, где уже свыше века находилось фамильное поместье де Сильва, начали пребывать специалисты по аюрведе — они, как утверждали, уже многих вылечили от водобоязни. Они гнули свое: оставаясь на острове, сэр Гектор будет иметь доступ ко всем самым действенным местным растительным снадобьям. Они с пылом возглашали (на древних диалектах, знакомых ему с юности), что путешествие только отдалит его от этих источников исцеления. Поскольку причина заболевания была местного происхождения, и лекарство от него надлежало искать здесь же.

— Мой самый лучший хранитель колец может съесть столько печенья, сколько пожелает!

— Вербовала?

Когда знакомые руки обняли ее сзади, она вздохнула от удовольствия и откинулась на грудь Рейфа.

В конце концов сэр Гектор все же решил плыть в Англию. Вместе с богатством он приобрел несгибаемую веру в достижения европейской цивилизации. Пожалуй, именно в этом и состояла его фатальная ошибка. Плаванье продолжалось двадцать один день. Сэр Гектор вбил себе в голову, что из гавани в Тилбери его незамедлительно отвезут к лучшему врачу на Харли-стрит, где, по его мысли, должна была дожидаться почтительная толпа, включающая в себя нескольких цейлонцев, в полной мере осведомленных о его финансовой мощи. Гектор де Сильва прочел один русский роман и мог себе все это вообразить, а в Коломбо ему предлагали понадеяться на доморощенную магию, астрологию и всякие растительные снадобья, рецепты которых были написаны каким-то крючковатым почерком. Он, пока рос, насмотрелся на местные методы лечения — например, быстро помочиться на ногу, чтобы снять боль от укола иголкой морского ежа. И вот теперь ему поют в уши, что от укуса бешеной собаки помогают семена черной умматаки или дурмана, вымоченные в коровьей урине, размолотые в порошок, — принимать внутрь. А ровно через сутки нужно принять холодную ванну и выпить пахты. Знает он эти знахарские рецепты. Четыре из десяти действительно помогают. Ему этого мало.

— Кэсси, позволь прояснить. Твой единственный шанс выйти из этого номера живой — это назвать имена. Елену ты, очевидно, знаешь. Кто еще внедрен?

— Привет, Николь, — сказал он, целуя Кэти в макушку. — Рад, что тебе удалось зайти.

Тем не менее сэр Гектор де Сильва уговорил одного знахаря-аюрведа из Моратувы плыть с ним вместе и захватить в дорогу мешок местных трав и корней умматаки, выращенной в Непале. Так знахарь, наряду с двумя известными врачами, оказался на борту. Медики жили в люксе по одну сторону от спальни сэра Гектора, а его жена и двадцатитрехлетняя дочь расположились в спальне по другую.

— Внедрен? Я не представляю, что ты имеешь в виду, ничего не понимаю. — Кэсси уже заливалась слезами, но ей было плевать. — Вербовка? Внедрение? Я не шпионка! Я никто. Ты же меня знаешь. Ты знаешь, что я такое. Я просто…

— Шутишь? Как я могла быть где-то еще, — сказала она. Затем виновато улыбнулась и добавила: — Я отведу Коннора за печеньем, а потом вернусь к вам.

— Почему она тебя не убила?

И вот посреди океана знахарь из Моратувы открыл свой корабельный сундучок, в котором находились сухие и жидкие снадобья, достал семена дурмана, загодя вымоченные в коровьей урине, смешал с пудрой из пальмового сахара, призванной перебить вкус, и помчался в каюту к миллионеру, дабы тот проглотил чашку этой смеси, похожей на микстуру от кашля, и запил ее, по собственному настоянию, добрым французским бренди. Ритуал этот происходил дважды на дню, иных обязанностей у знахаря не имелось. Остальную часть суток за здоровье филантропа отвечали два официальных врача, а знахарь из Моратувы мог разгуливать по судну, — впрочем, ему строго наказали, что прогулки его должны ограничиваться пределами туристического класса. Он, видимо, тоже не один день проблуждал по палубам, сетуя на отсутствие запахов на дочиста надраенном судне, и вот наконец-то учуял знакомый аромат горящей пеньки и вычислил его источник на четвертой палубе, помедлил у железной двери, постучал, дождался ответа, вошел — внутри его приветствовали мистер Фонсека и мальчик.

Рейф повернул лицо Кэти к себе, и она нежно обняла его за шею. Он поцеловал ее, и когда ее голова закружилась и ноги уже не могли твердо стоять на земле, поднял голову и посмотрел ей в глаза:

— Не знаю! Говорю же, я ничего не знаю.

На тот момент мы провели в море пять дней. Именно знахарь поведал нам новые подробности о Гекторе де Сильве — поначалу он был скуп на слова, но постепенно выболтал очень много интересного. Позднее мы познакомили его с мистером Дэниелсом, они сдружились, знахарь получил приглашение осмотреть сад, и они провели там много часов, дискутируя о гибельных свойствах растений. Кассий тоже сдружился со знахарем и немедленно выпросил у врача-южанина, который захватил с собой тайный запас, несколько листьев бетеля.

— Я говорил, как сильно люблю тебя?

Бакли задумчиво уставился на нее:

— Говорил, но мне никогда не надоест слышать это вновь и вновь.

— Я почти тебе верю. Почти.

Фантастическая история человека, на которого пало проклятие, нас заворожила. Мы дорожили каждой подробностью, связанной с сэром Гектором, и постоянно жаждали новых. Мы вспоминали ночь отправления из Коломбо и пытались вспомнить — или хотя бы вообразить — носилки, на которых миллионера под небольшим углом поднимают по трапу. Впервые в жизни нас заинтересовали судьбы высших классов; постепенно стало ясно, что мистер Мазаппа, с его музыкальными легендами, мистер Фонсека, с его песенками Азорских островов, мистер Дэниелс, с его травками, и даже «Хайдерабадский мудрец», казавшиеся нам до того чуть не ли божествами, на деле всего лишь мелкие сошки, удел которых — следить, как восходят и закатываются настоящие светила.

— Очень хорошо, так как я планирую говорить об этом очень часто. Чтобы ты никогда не забывала.

— Потому что я говорю правду.

Дневные часы

— Я ни за что не забуду, — пообещала она.

— Расскажи мне о своем зяте.

— Итак, после того как встретилась с сумасшедшей толпой Кингов, ты все еще хочешь выйти за меня?

— Он служит в армии, — пробормотала Кэсси. — Майор. Работает на базе «Блю-Грасс».

Когда мистер Дэниелс предложил нам листья бетеля, сразу же стало ясно, что Кассию они не в новинку. К тому моменту, когда ему объявили, что он едет учиться в Англию, он уже умел пускать сквозь зубы красную струю и безошибочно попадать в любую цель — в лицо на плакате, в заднюю часть учительских брюк, в собачью голову, торчащую в окне машины. В надежде отучить его от вульгарной привычки родители, собирая его в дорогу, запретили брать с собой это снадобье, однако Кассий умудрился набить любимую подушку листьями и орехами бетеля. Во время бурного прощания в порту Коломбо, когда родители махали ему с причала, Кассий вытащил зеленый лист и замахал в ответ. Он так и не узнал, разглядели ли они, что к чему, только надеялся, что шалость его удалась.

Его тон был шутливым, но она знала, что какая-то часть его все еще волнуется, что какие-то обстоятельства могут разлучить их. Он мог не верить в свою способность любить, но Кэти была убеждена в обратном. Рейф Кинг готов был отдавать больше любви, чем большинство мужчин, он просто не знал об этом раньше. Но она знала, что, распахнув свое сердце для нее, он больше не закроет его.

— Что еще?

— Больше ничего.

— Тебе теперь не сбежать от меня, Рейф, — сказала она нежно, — мы поженимся, и я буду любить тебя вечно.

Нам на три дня запретили пользоваться бассейном. После той выходки со стульями под воздействием «белой биди» мистера Дэниелса нам оставалось только шляться вдоль бортика и делать вид, будто вот сейчас возьмем и прыгнем. Собравшись в штаб-квартире в генераторной, мы договорились выяснить все что удастся о соседях по «кошкиному столу» — каждый будет собирать сведения самостоятельно, а потом поделится с остальными. Кассий сообщил, что мисс Ласкети, томного вида дама, сидевшая с ним рядом, то ли случайно, то ли нарочно «задевала ему письку» локтем. Я объявил, что мистер Мазаппа, который надевал, превращаясь в Солнечного Луга, очки в черной оправе, делает это только для того, чтобы казаться вдумчивее и внушительнее. Однажды он достал их из нагрудного кармана и дал мне посмотреть — оказалось, что в них самые обыкновенные стекла. Все мы сошлись на том, что в прошлом у мистера Мазаппы скрыты какие-то тайны. Рассказывая анекдоты, он любил заключать их одной и той же фразой: «Как сказано в Писании, мне довелось в свое время полазить по сточным канавам».

Он встал, навис над ней, широко расставив ноги, и нацелил на нее «Беретту».



— Твое время на исходе, Кэсси. Почему ты пошла к Соколову в Дубае?

Во время одного из таких военных советов Кассий сказал:

— Мы познакомились в самолете, вот и все, — промямлила она. — Пожалуйста, не убивай меня.

— Помнишь сральники у нас в Святом Фоме?

Была середина дня, он лежал, откинувшись на спасательный жилет, и посасывал сгущенное молоко из банки.

— Почему он тобой заинтересовался?

— Хочу сделать одну вещь, прежде чем сойду с этого корабля. Я не я буду, если не посру в эмалированный капитанский унитаз.

Она едва не задала встречный вопрос: а почему мужчины вообще мной интересуются? Ответ прост: потому что я пьяна и доступна. Но когда на тебя нацелен пистолет, тут уж не до сарказма и самобичевания, как свою жизнь ни оценивай.

Я снова прибился к мистеру Невилу. Он ведь вечно таскал с собой чертежи судна и запросто показал мне, где едят и спят механики, а где находится капитанская каюта. Показал, как тянутся во все помещения электрические провода и даже как именно раскинулись по нижним уровням «Оронсея» незримые механизмы. Об этом я уже имел представление. В моей каюте за стенной панелью постоянно вращался ведущий вал судового винта, и я часто прикладывал ладонь к нагретой древесине.

— Хотел поразвлечься. Я, наверное, тоже, — ответила она просто.



Боковым зрением она заметила, что Энрико шевельнул головой. Она не рискнула повернуться в его сторону, чтобы не привлекать внимание Бакли к молодому бармену, но увидела, что Энрико открыл глаз.

А главное, он рассказал мне о тех днях, когда занимался демонтажем, о том, как на «кладбище кораблей» океанский лайнер превращают в тысячи ни на что не похожих фрагментов. Я понял — именно это я, наверно, и видел тогда в дальнем углу гавани Коломбо, где резали на куски судно. Его превращали в полезный металл — из корпуса можно сделать речную баржу, а листы с трубы пустить на обивку цистерны. Мистер Невил объяснил, что для этой разрушительной работы всегда выбирают дальний угол гавани. Отделяют ценные сплавы, сжигают древесину, а резину и пластмассу переплавляют и закапывают в землю. А вот керамику, металлические краны, электрические провода снимают и используют по новой, так что среди работников мистера Невила были, как мне представлялось, и мускулистые здоровяки, дробившие деревянными кувалдами стены, и те, кто снимал металлические пластины, электрическую фурнитуру и дверные замки, — этакая воронья работа. За месяц их труда судно исчезало бесследно, лишь в иле какого-нибудь эстуария оставался голый скелет, кости на корм собакам. Мистер Невил занимался своим ремеслом по всему миру, от Бангкока до Баркинга. И вот теперь он сидел со мной, припоминая все порты, в которых ему довелось побывать, и задумчиво крутил в пальцах кусочек голубого мела.

— Он был обычным пассажиром, — продолжала Кэсси, надеясь приковать взгляд Бакли на себе. — Простым собутыльником в Дубае. Приключением на одну ночь.

Она не знала, сможет ли Энрико подползти в убийце незамеченным, но мысль об этом дала ей надежду.

Работа, понятное дело, небезопасная, пробормотал он. И очень больно сознавать, что ничто не вечно под луной, даже океанский лайнер. «Даже трирема», — добавил он, пихнув меня локтем. Он участвовал в разборке «Нормандии» («самого красивого корабля за всю историю») — та лежала, обугленная и полузатопленная, в водах американской реки Гудзон.

— Он называл имена? С кем он собирался встретиться в Дубае?

— Но даже в этом есть нечто красивое… потому что на кладбище кораблей вдруг обнаруживается то, чему можно дать новую жизнь, что можно возродить в автомобиле, или в железнодорожном вагоне, или в виде лопаты. Берешь частицу старой жизни и прививаешь ее к чужеродной новой.

— Нет. В смысле, он рассказал о предстоящей встрече, но я предположила, что это имеет какое-то отношение к его фонду.

Мисс Ласкети

— Он упоминал еще кого-то из авиакомпании?

— Нет.

Многие за «кошкиным столом» смотрели на мисс Ласкети как на старую деву, а мы — скорее как на развратницу (локоть на ширинке у Кассия). Была она гибка, но бледна, как голубка. Солнце не жаловала. Шезлонг ставила в прямоугольниках густой тени и читала там детективы — яркие светлые волосы поблескивали в добровольно избранном полумраке. Она курила. Они с мистером Мазаппой одновременно вставали после первого блюда, извинялись и выходили через ближайшую дверь на палубу. О чем они там говорили, осталось тайной. Друг другу они не подходили совершенно. Впрочем, смех у нее был очень необычный — этакие грубоватые раскаты. Удивительно, ведь исходил он из хрупкого тела скромницы. Раздавался он, как правило, в ответ на одну из скабрезных историй мистера Мазаппы. Ей случалось напустить на себя загадочность. Однажды мы услышали от нее фразу: «Почему, услышав слова trompe l\'oeil[11] я непременно думаю об устрицах?»

Она пыталась наблюдать за Энрико расфокусированным взглядом, который позволяет не сосредотачиваться ни на чем, но видеть все. Ее подругу Полу в детстве так учили ездить верхом: видеть окружающее, не поворачивая головы, чтобы своими движениями не сбивать с толку лошадь. Энрико удалось подползти к кровати на несколько дюймов. Он может кинуться на Бакли в любой момент, подумала Кэсси. Она постарается помочь — если, конечно, сможет двигаться быстро, в чем она не была уверена. Она тоже нападет. Много лет назад Кэсси прошла курсы самообороны, которые авиакомпания предложила всем желающим. Ей не доводилось использовать боевые навыки (или, увы, она была слишком пьяна, чтобы сообразить, что пора их применить), и сейчас она попыталась вспомнить уроки инструкторов. Там было что-то такое: если нападающий держит тебя руками, потяни его на себя. Ударь локтем по голове. Ткни чем-нибудь или ударь в живот. Она сможет. Она сделает что угодно, чтобы стоящему у кровати мужчине пришлось всерьез отбиваться.

А так у нас не было почти ни единой зацепки относительно прошлого и профессии мисс Ласкети. Мы-то считали, что мастерски отыскиваем всяческие ключи, пока ежедневно обшариваем корабль, однако вера в истинность наших находок прирастала очень медленно. Какая-нибудь фраза за обедом, или случайный взгляд, или покачивание головой. «Испанский язык хорош для любви, верно мистер Мазаппа?[12] — заметила мисс Ласкети, а он подмигнул ей через стол. Мы постигали мир взрослых, просто находясь среди них, мы чувствовали, как проступают закономерности, — некоторое время все построения держались на этом вот подмигивании.

— Я покопаюсь в твоих чемодане и косметичке. Вывалю все на пол. Ты вот-вот окончательно очухаешься. Не поднимайся с пола и не пытайся мне помешать. Поняла?

Одна из особенностей мисс Ласкети заключалась в том, что она очень любила поспать. Спала по ночам, да и днем, в определенные часы, с трудом держала глаза открытыми. Было видно, как она борется с собой. Чувствовалось в этой борьбе что-то трогательное, будто протест против несправедливого наказания. Вот она читает в шезлонге (а мы идем мимо) — голова медленно клонится на книгу. В ней была некая призрачность — мы выяснили, что она еще и лунатик, а на судне это крайне опасно. Я так и вижу ее — мазок белой краски на фоне темного вздымающегося моря.

Она кивнула.

Что ждало ее в будущем? Что таилось в ее прошлом? Она, единственная за «кошкиным столом», заставляла нас сделать движение навстречу, попытаться вообразить себе ее жизнь, придать ясность смутному ее отображению в неведомых гранях наших душ. Признаю, если бы не Рамадин, мы с Кассием не стали бы тратить на это силы. Рамадин всегда был самым щедрым из нас троих. Но как бы то ни было, мы впервые начали осознавать, что чужая жизнь может быть устроена несправедливо. Помню, у нее был при себе «пороховой чай», который она размешивала за столом в чашке кипятка, а потом, прежде чем удалиться, переливала в термос. Видно было, как вспыхивали ее щеки, когда напиток резко выдергивал ее из сна.

Но тут Бакли взмахнул рукой, словно бил кого-то тыльной стороной ладони (увидел Энрико!), и спокойно нажал на спусковой крючок «Беретты», украденной у дяди Пьеро.