Он понимал, что его могут и не спросить, а если спросят, совсем необязательно, что с его рекомендацией посчитаются. Назначение начальника отдела в Управлении уголовного розыска такого большого города — дело совсем непростое. На своем веку Игорю Васильевичу не раз приходилось быть свидетелем того, что при выдвижении кадров выбор начальства падал вовсе не на самого способного. Разные были веяния. То вдруг обязательно искали человека «со стороны», даже из другого города. Потом главным критерием стало высшее образование и опытнейшие «зубры» знавшие в лицо чуть ли не всех уголовников, уходили на пенсию, не дослужив даже положенного Срока. Одно время создали «теорию» — в начальство нельзя ставить своего человека прослужившего долгий срок в подразделении. Он-де уже притерпелся к недостаткам сдружился с людьми. Была мода и на молодых и на старых, но только почему-то никак не хотели следовать естественному закону жизни, вечной и постепенной смене поколении.
«Извозчик, в Булонский лес!»
«Если меня убьют, — проговорил капитан, — передайте это обручальное кольцо моей несчастной Марии: оно принадлежало ее матери, достойнейшей женщине, которую призвал к себе Господь Бог. Надеюсь, что там, на небе, больше справедливости, чем в нашей земной юдоли. Распорядитесь, кроме того, мой юный друг, чтобы меня похоронили при шпаге и с моим боевым крестом. У меня нет друзей, кроме вас, нет родственников, кроме дочери. Таким образом, за моим гробом пойдете только вы двое — больше никого не будет».
И Юра Белянчиков и Семен Бугаев были самыми способными сыщиками отдела. Основательность и некоторую медлительность Белянчикова дополняли острый ум и способность к импровизации Бугаева. Бугаев мог увлечься загореться какой-то одной версией и в этой своей уверенности упустить остальное, а Белянчиков иногда терял в темпе, просчитывая десятки вариантов. Они идеально дополняли друг друга, но руководить-то отделом должен был один. Сейчас таким «одним» был Корнилов, но он собирался на пенсию. И он боялся ошибиться, если у него вдруг спросят о замене. Он знал, что ни тот, ни другой не обидятся, если шеф назовет его товарища в свои преемники. Ни Белянчиков, ни Бугаев не были карьеристами. И это качество Корнилов ценил в них больше всего. Но Корнилова недаром считали в управлении Максималистом. Вот и теперь он хотел, чтобы человек, которому предстояло сесть в его кресло не только не был карьеристом, но и хорошо знал свое дело.
«Зачем такие мрачные мысли, капитан? Они не к лицу отставному военному».
И все-таки иногда он отдавал предпочтение Бугаеву. Семен был на пять лет моложе Белянчикова, и у него следовательно оставалось больше времени для разбега. Для того чтобы не только набраться мудрости и опыта, но и применить их на практике.
Капитан грустно улыбнулся.
«Жизнь плохо сложилась для меня после тысяча восемьсот пятнадцатого года, господин Эжен. А раз вы обещали оберегать мою дочь, я спокоен: для нее лучше иметь молодого и богатого покровителя, чем старого и нищего отца».
Капитан умолк, г-н Эжен не посмел ему возражать, и старик ничего больше не сказал до самого места дуэли.
Какой-то кабриолет следовал за нами. Когда он остановился, из него вышел г-н Альфред в сопровождении двух свидетелей. Один из них приблизился к нам.
18
«Какое оружие выбрал капитан?»
«Пистолеты», — ответил старик.
Проехав Петродворец они свернули с шоссе налево на узкую асфальтовую дорогу петлявшую среди заросших ольхой оврагов. Солнце палило нещадно, и несмотря на опущенные стекла в черной «Волге» было жарко. Только после того как дорога «нырнула» в красивый сосновый бор Корнилов вздохнул с облегчением. Воздух был настоян сосной, можжевельником, разогретой мшарой «На обратном пути пройдусь немного пешочком» — подумал полковник.
«Оставайся в карете, жди меня и охраняй шпаги», — сказал мне хозяин.
Бор очень скоро закончился. На невысоком холме укрытые до самых крыш зеленью рассыпались дёревянные домики. Чуть поодаль как на параде, красовалось десятка полтора двухэтажных особняков. Каждый обнесен высоким забором. Зелень из-за заборов выглядывала пожиже, чем у крестьянских домиков. И только вокруг одного особняка росли высокие разлапистые яблони. С высокой трубы этого дома следил за порядком бронзовый петушок.
И тут же пятеро углубились в лес.
— Петушка видишь? — спросил Корнилов водителя. — К нему и подруливай. — Плотский объясняя как найти его дачу первым делом сказал про петушка: «В наших краях только один такой. Не ошибетесь».
Не прошло и десяти минут, как раздались два выстрела. Я подскочил на месте, словно не ожидал этого. Все было кончено для одного из противников, ибо в последующие десять минут выстрелы не возобновились.
— Да... — многозначительно произнес шофер, оглядывая дом Павла Лаврентьевича.
Я забился в уголок кареты, боясь выглянуть наружу. Дверца неожиданно распахнулась.
— Нравится домик? — спросил Корнилов.
«Кантийон, где шпаги?» — спросил меня хозяин.
— Домом нас теперь не удивишь, Игорь Васильевич, ответил шофер. — Яблони-то какие! Видать, садовод за ними приглядывает отменный. Сколько ехал — по два три яблочка на яблоне висит. А здесь...
Я подал ему оружие. Он протянул руку: на его пальце блеснуло кольцо капитана.
Корнилов только сейчас заметил что яблони за забором усыпаны плодами.
«А… а что… отец мадемуазель Марии?» — пробормотал я.
«Убит!»
— Ладно. — Он открыл дверцу. — Ты тут любуйся природой, а я пойду разговоры разговаривать.
«Так значит, эти шпаги?..»
«Для меня».
Его порадовало, что на заборе нет традиционной надписи: «Во дворе злая собака» Только пожелтевшая от времени эмалированная табличка. Витиеватая вязь «ЗВОНИ- ОТКРОЮТЪ» опоясывала кнопку звонка. Полковник позвонил. Где-то в доме раздалась переливчатая трель уже вполне современного звонка. Высокая лет тридцати пяти женщина открыла калитку.
«Во имя Бога, дозвольте мне сопровождать вас».
— Товарищ Корнилов?
«Идем, если хочешь».
Полковник кивнул.
Я соскочил с извозчика. Сердце у меня так сжалось от страха, что стало меньше горчичного зерна, а сам я дрожал как в лихорадке. Хозяин мой вошел в лес, я последовал за ним.
— Прошу вас прошу. — Она сделала гостеприимный жест. Павлуша ждет вас. — Волосы у нее были гладко зачесаны. И два васильковых бантика как у девочки.
Едва мы сделали десять шагов, как увидели г-на Альфреда: он стоял со своими свидетелями и что-то говорил им, смеясь.
Она пошла впереди Корнилова, все время оборачиваясь, показывая то на один куст, то на другой.
«Осторожнее», — крикнул хозяин, толкнув меня в бок.
— Это жимолость. Правда редкость в наших краях? Это стелющаяся сосна. И смотрите — прижилась!
Я отскочил назад. В самом деле, я чуть было не наступил на тело капитана.
У самого дома она спохватилась и протянула Корнилову руку. Протянула высоко так как протягивают для поцелуя.
Господин Эжен бросил быстрый взгляд на труп и, подойдя к своему противнику и его свидетелям, положил обе шпаги на землю.
— Ой, я и не представилась Валентина Олеговна Орешникова жена Павла Лаврентьевича.
«Благоволите проверить, господа, — сказал он, — одинаковой ли они длины».
— Очень приятно. — Полковник улыбнулся ей дружелюбно и пожал руку. — Игорь Васильевич.
«Стало быть, вы не желаете откладывать поединок на завтра?» — спросил один из свидетелей.
«Ни в коем случае!»
— У мужа такая фамилия, что я решила оставить свою, продолжала она поднимаясь по ступенькам на большую с разноцветными стеклами веранду. Корнилов обратил внимание на табличку, прибитую над дверью «Адолии Роде Сад «Аркадия». Табличка была самая настоящая «всамделишная» сохранившаяся невесть каким образом с незапамятных времен.
«Будьте покойны, друзья, — проговорил г-н Альфред, — я нисколько не устал, но охотно выпил бы стакан воды».
— Мило, не правда ли? — Валентина Олеговна уловила интерес во взгляде Корнилова. — У нас есть один знакомый который словно маг раздобывает такие потешные вещи из прошлого. Представьте себе плакат. — Она не закончила фразы. Дверь веранды открылась на пороге стоял сухой подтянутый улыбающийся, именно такой, каким обрисовал его Семен Бугаев, Павел Лаврентьевич. Только глаза были не безразличные, а тревожные.
«Кантийон, сходи за водой для господина Альфреда», — приказал мне хозяин.
— Валентина требует сменить «Аркадию» на «Виллу Валентина», — сказал он, энергично пожимая руку полковника. Наверное, слышал их разговор в открытые окна веранды. — Я бы и рад, но где найдешь такую табличку? Не просить же мастеров у себя на заводе? Неэтично. Разговор с милицией, наверное, требует уединения? — Он посмотрел на Корнилова с хитрой улыбкой. — Валентина мы пойдем в кабинет, а ты готовь чай.
Мне до смерти не хотелось уходить в такую минуту, но г-н Эжен повелительно махнул рукой, и я направился к ресторану, тому, что стоит у входа в лес, — мы были от него в каких-нибудь ста шагах. Я мигом воротился назад и подал стакан г-ну Альфреду, говоря про себя: «Чтоб ты подавился!» Он взял стакан, рука у него не дрожала, но я отметил, беря обратно пустой стакан, что на нем остались отметины, так сильно он закусил его край.
— Что ты командуешь? — кокетливо возразила жена. Может быть, Игорь Васильевич не возражает против моего присутствия?
Бросив через плечо стакан, я подошел к хозяину и увидел, что за время моего отсутствия он успел подготовиться к поединку. На нем остались лишь штаны и рубашка, рукава которой он засучил выше локтя.
Корнилов промолчал.
«Вы ничего не желаете наказать мне?» — спросил я, приближаясь к нему.
— Вас позовут, мадам, — так же шутливо ответил Плотский и, взяв полковника под локоть, повел по коридору.
«Нет, — ответил он. — У меня нет ни отца, ни матери. В случае моей смерти…»
Он написал несколько слов на клочке бумаги.
Открытые окна кабинета выходили прямо на запад, и лучи вечернего солнца, пробившись сквозь густые заросли сирени, причудливо трепетали на стекле. Корнилов сразу обратил внимание на большой мраморный камин. В топке лежали ольховые поленья и даже несколько завитков бересты — поднеси спичку, и побежит теплое, живое пламя.
«В случае моей смерти, ты отдашь эту записку Марии…»
— У меня уже побывал ваш сотрудник, — сказал Павел Лаврентьевич, показывая полковнику на большое удобное кресло. Сам он сел в кресло-качалку напротив Корнилова и привычно оттолкнулся. — Очень симпатичный молодой человек. По фамилии... — Директор наморщил лоб, но, так и не вспомнив фамилии, махнул рукой... — Впрочем, это не так важно! Значит, происшествие на волейболе не разъяснилось?
Он опять взглянул на бездыханное тело капитана и, направляясь к своему противнику, проговорил:
«Ну что ж, приступим, господа».
— Возникли новые вопросы, — сказал Корнилов.
«Но у вас нет свидетелей», — возразил г-н Альфред.
«Вы уступите мне одного из своих».
Павел Лаврентьевич улыбнулся.
«Эрнест, перейдите на сторону господина Эжена».
— Осторожничаете. Интересная у вас профессия, Игорь Васильевич! Я в детстве мечтал стать сыщиком, а судьба по-иному распорядилась — стал директором завода.
Один свидетель приблизился к моему хозяину, другой взял оружие, поставил противников в четырех шагах друг от друга, вложил им в руки эфесы шпаг и отошел в сторону со словами:
— Судьба прекрасно распорядилась...
«Начинайте, господа».
— Эх, Игорь Васильевич! — вздохнул Плотский и опять качнул кресло. — Это так кажется — директор, руководитель большого коллектива, почет, уважение, оклад, машина. — А что стоят для директорского здоровья такие понятия, как план, вал, номенклатура, соцобязательства?!
В тот же миг противники шагнули вперед, и клинки их скрестились у самых рукояток.
«Отойдите назад», — сказал мой хозяин.
— У нас тоже есть свои трудности, — сказал Корнилов. Иначе я не тревожил бы вас в неурочное время.
«Не в моих правилах отступать», — ответил г-н Альфред.
— Да, понимаю. Готов помочь, если это в моих силах. Вас интересует мой шофер?
«Хорошо».
— Да, Антон Лазуткин.
Господин Эжен шагнул назад и встал в оборонительную позицию.
Я пережил страшные десять минут. Шпаги вились, как змеи, одна возле другой. Г-н Альфред наносил удары, а мой хозяин, следя глазами за его шпагой, парировал их с таким спокойствием, словно находился в фехтовальной школе. Я себя не помнил от гнева. Будь здесь слуга г-на Альфреда, я, кажется, задушил бы его.
— После вашего звонка я стал вспоминать: что же я знаю про Антона? — задумчиво сказал директор. — И ужаснулся! Почти ничего. Работает человек с тобой рядом, кажется, что знаешь о нем все — улицы, по которым он предпочитает ездить, любимые присказки и словечки, а когда вопрос встает серьезно — оказывается, этот человек для тебя совсем чужой. Да, я ничего не знаю о нем! По-настоящему. Чем живет, о чем думает...
Дуэль продолжалась. Г-н Альфред горько посмеивался, мой хозяин был холоден и спокоен.
— Он давно вас возит?
«Ага!» — вскричал г-н Альфред.
— Пять лет. Водитель прекрасный. Характер, правда...
Он ранил моего хозяина в руку: потекла кровь.
Корнилов посмотрел на Плотского вопросительно.
«Пустяки, — возразил г-н Эжен, — продолжим».
Пот лил с меня в три ручья.
— Антон — человек скрытный, себе на уме. — Он поморщился. — По-моему, умеет устраивать свои дела — всюду у него знакомые, друзья. Я имею в виду магазины, мастерские... — Директор широко развел руки. — И вообще. Я о нем ничего не знаю! Это плохо, но не станешь же насильно лезть к человеку в душу!
Свидетели приблизились. Г-н Эжен махнул рукой, требуя, чтобы они отошли. Его противник воспользовался этим и сделал выпад; мой хозяин слишком поздно прибег к защите, и теперь кровь брызнула из его бедра. Я сел на траву: ноги не держали меня.
— Вам его кто-нибудь рекомендовал?
Господин Эжен был все так же холоден и спокоен; однако видно было, что он крепко сжал зубы. Пот крупными каплями стекал со лба его противника, который явно терял силу.
— Да. Мой помощник Сеславин. Он, знаете ли, всю мелочевку берет на себя. Предшественник Лазуткина ушел на пенсию. Сеславин нашел Антона. Если не ошибаюсь, в «Скорой помощи». Там ведь классные водители.
Мой хозяин шагнул вперед; его противник отступил.
— Он знал Лазуткина раньше?
«Я полагал, что вы никогда не отступаете», — проговорил господин Эжен.
Плотский снова развел руками.
Господин Альфред сделал ложный выпад; г-н Эжен парировал его удар с такой силой, что шпага противника взметнулась вверх, словно он отдавал честь. На мгновение грудь его осталась открытой, и клинок моего хозяина вошел в нее по самую рукоятку.
— Понятия не имею. Водит он хорошо, не ворчит, когда надо задержаться, остальное — вопросы отдела кадров, моего помощника. А почему вас так заинтересовал Антон? Если не секрет. — Он поднял ладонь с растопыренными пальцами. Ради бога, я секретами не интересуюсь.
Господин Альфред вытянул вперед руки, выпустил оружие и продолжал стоять словно потому, что проткнувшая его насквозь шпага удерживала его в вертикальном положении.
— Какие у меня от вас секреты? — успокоил Корнилов Павла Лаврентьевича. — Ваш Лазуткин...
Господин Эжен вытащил свою шпагу, и его недруг рухнул на землю.
— Не мой, — покачал головой директор. — Не мой личный, заводской, принятый на работу отделом кадров.
«Можете подтвердить, что я вел себя как человек чести?» — спросил мой хозяин у свидетелей.
— Лазуткин, — продолжал Корнилов, — возил вас иногда на волейбол. И многие видели его в обществе потерпевшего Терехова. Даже видели их ссорящимися.
Они кивнули и нагнулись над г-ном Альфредом.
Плотский удивленно смотрел на полковника.
Хозяин подошел ко мне.
— А кто такой Терехов?
«Поезжай в Париж и привези ко мне нотариуса; я должен найти его по возвращении домой».
— Один из игроков. Бугаев показывал вам его фото, вы сказали, что не знаете этого человека.
«Если вы стараетесь для господина Альфреда, — сказал я, — то напрасно утруждаете себя, он извивается, как уж на сковородке, и изо рта у него хлещет кровь, — а это дурной признак».
— Да, да. Показывал. Я действительно его не знаю.
«Дело не в этом», — ответил он.
— И никогда с ним не разговаривали? Не ссорились?
— Для чего же ему потребовался нотариус? — спросил я, прерывая Кантийона.
— Помилуй бог? Я ссорюсь только со своей женой. И то очень редко.
— А для того, чтобы жениться на девушке, — ответил он, — и признать ее ребенка.
— Ну если не ссорились, то громко разговаривали?! Кто-то из игроков мог слышать ваш разговор.
— Нет! — Плотский говорил без всякого смущения. — Я не знаю этого человека. Может быть, и видел когда-то, но разве всех упомнишь?
Корнилов понял, что настаивать бесполезно. Даже если устроить очную ставку с Травкиной, директор разведет руками и скажет «Вы ошибаетесь, Еленочка. Я никогда не разговаривал с этим человеком!» Да если и ссорился, мало ли что бывает!
— Вы предполагаете, что ссора этого человека с Лазуткиным зашла так далеко? — спросил Плотский с любопытством.
— И господин Эжен сделал это?
— Сейчас трудно сказать.
— Сделал, сударь, и не моргнув глазом.
— Постойте, постойте. — Павел Лаврентьевич поднял руку. — Когда убили Терехова?
И Кантийон продолжал свой рассказ:
— Тяжело ранили, — поправил Корнилов. — В прошлое воскресенье двадцатого.
«Мы с женой скоро отправимся путешествовать, — сказал мне г-н Эжен. — Я очень бы хотел, чтобы ты остался у меня, но, видишь ли, Марии было бы тяжело постоянно встречаться с тобой. Вот, возьми эти деньги, здесь тысяча франков. Кроме того, я дарю тебе кабриолет с лошадью. Поступи с ними, как тебе заблагорассудится. А если ты будешь нуждаться в помощи, обещай, что обратишься только ко мне — ни к кому другому».
— Двадцатого я ездил на волейбол с другим водителем.
И так как у меня было все необходимое, чтобы завести собственное дело, я стал возить седоков.
— Лазуткин отпросился?
— Вот моя история, хозяин. Куда теперь поедем?
— Да. Какие-то домашние дела. Но время от времени мы ездим на волейбол с Сеславиным. Он хороший волейболист. И хороший водитель. И Антон получает выходной. А двадцатого и Сеславин был занят.
— Ко мне домой: я закончу визиты в следующий раз.
— И в то воскресенье Лазуткина на волейбольной поляне не было?
Я вернулся к себе и записал историю Кантийона так, как он мне ее рассказал.
— Я же говорю, он отпросился!
— Лазуткина видели в тот день на поляне, — сказал Корнилов и внимательно посмотрел на Павла Лаврентьевича.
— Не может быть! Зачем? — Плотский недоумевал. — Он ко мне не подходил.
— Павел Лаврентьевич в последние дни вы никаких перемен в вашем Антоне не заметили?
Корнилов опять назвал Лазуткина «вашим Антоном», но на этот раз Плотский никак не среагировал.
— Нет. Не заметил, — рассеянно ответил директор и тут же спросил. — Что он делал на поляне в воскресенье? Может быть это ошибка? Кто-то обознался? Да и откуда его знают? В волейбол он не играет, лежит себе загорает.
— Зато вас знают. И знают что он — ваш шофер. Павел Лаврентьевич он никогда не предлагал вам купить старинный камин? — Полковник показал на камин, красующийся в кабинете. — Старинные бронзовые ручки панели красного дерева?
— Ну что вы! Во-первых, откуда у него могут быть такие вещи? А потом — покупать у своего шофера?!
— А этот камин у вас давно?
— Год. Нам купил его в комиссионном Сеславин. Мой помощник.