Шишков Вячеслав
Тайга
Джон Гришем
Вердикт (Сбежавшее жюри)
Уже не впервые я выражаю признательность моему другу Уиллу Дентону, живущему теперь в Билокси, штат Миссисипи, за многочисленные находки и огромное количество рассказанных им историй, которые и легли в основу этой книги; а также его милой жене Люси за гостеприимство, оказанное мне во время моего пребывания на побережье.
Благодарю также Глена Ханта из Оксфорда, Марка Ли из Литл-Рока, Роберта Уоррена из Бог-Читто и Эстеллу, обратившую мое внимание на такое количество ошибок, какое я и представить себе не мог.
Глава 1
Лицо Николаса Истера было почти скрыто за демонстрационным стендом, заставленным новейшими радиотелефонными аппаратами. К тому же он смотрел не в направленный на него объектив скрытой камеры, а куда-то влево, вероятно, на покупателя или на группу ребятишек, нависавших над прилавком с новейшими электронными играми из Азии. Хотя снимок был сделан с расстояния сорока ярдов и фотографу мешало множество прохожих на улице, отделявшей его от объекта, фотография вышла четкая, на ней было запечатлено миловидное мальчишеское, с резко выраженными чертами лицо. Истеру двадцать семь лет, это известно наверняка. Очков не носит. Никаких колечек в носу, стрижка строгая. Ничего, что позволило бы заподозрить его в принадлежности к безумному племени фанатов-компьютерщиков, которые работали в магазине за пятерку в час. В досье сказано, что он служил здесь четыре месяца, а также что он — студент-заочник, хотя в радиусе трехсот миль не удалось обнаружить колледжа, в списках которого он числился. На этот счет он лгал, тут сомнений не было.
Это и понятно, ведь их разведка работала безупречно. Если бы парень действительно учился, они бы знали, где, как давно, чему он учился и хорошо ли, плохо ли. Уж они-то знали бы все. Он был служащим отдела компьютеров в торговом центре. Ни больше ни меньше. Может быть, он собирался куда-нибудь поступить. А может быть, бросил учебу, но ему нравилось называть себя студентом-заочником. Вероятно, так он чувствовал себя увереннее, это давало ощущение того, что у него есть цель в жизни, да и звучало солидно.
Но он не был студентом, ни сейчас, ни в обозримом прошлом он никаким студентом не был. Так можно ли ему доверять? Всю эту информацию люди, собравшиеся в комнате, обсудили уже дважды, дважды останавливались на его имени в сводном списке, в то время как на экране высвечивалась фотография Истера. И почти пришли к общему мнению, что ложь его была невинной.
Он не курил — в магазине курение было строго запрещено, — но видели (не на снимке), как он ел тако в кафе “Фуд гарден” в обществе коллеги, которая, потягивая лимонад, выкурила две сигареты. Судя по тому, что Истера это не раздражало, он не был ревностным противником курения.
Лицо на фотоснимке было худое, загорелое, губы слегка растянуты в улыбке. Белая рубашка с воротом без пуговиц на уголках, форменный красный пиджак, как у всех продавцов, элегантный полосатый галстук. Опрятный, поддерживающий хорошую форму служащий. Фотограф притворился покупателем, который ищет некое редкое техническое устройство, и сумел поговорить с Николасом. Тот произвел на него впечатление знающего, услужливого, обаятельного молодого человека с хорошей речью. В визитной карточке на его груди значилось: “Помощник управляющего”, однако такие же визитки носили еще два служащих, находившихся одновременно с ним в торговом зале.
На следующий день после того, как был сделан снимок, привлекательная девушка в джинсах вошла в магазин и, делая вид, что разглядывает витрину, закурила.. Николас Истер оказался к ней ближе других продавцов, или “помощников управляющего”, или кем он там был. Он подошел к женщине и вежливо попросил ее погасить сигарету. Она притворилась, что ее это расстроило, даже обидело, и попыталась его спровоцировать на ссору. Однако он по-прежнему тактично и терпеливо объяснял даме, что в магазине приняты строгие правила, запрещающие курение. Она может покурить где-нибудь в другом месте. “Вас раздражает курение?” — спросила девушка, выпуская дым. “Не во мне дело, — ответил он. — Курение раздражает хозяина магазина”. И он снова попросил ее погасить сигарету. Она объяснила, что хочет купить новый приемник, и попросила его принести пепельницу. Николас достал из-под прилавка пустую жестянку из-под воды, взял у покупательницы окурок и загасил его. Минут двадцать они беседовали о приемниках, так как женщина никак не могла сделать выбор. Она бессовестно флиртовала, и он явно воодушевился. Расплатившись за радиоприемник, она оставила ему свой телефон. Он обещал позвонить.
Вся сцена продолжалась двадцать четыре минуты и была записана на маленький диктофон, спрятанный в ее сумочке. Пленку тоже прослушали дважды, пока на экране светилась фотография Истера, которую изучали собравшиеся юристы и эксперты. Письменный отчет о посещении магазина был приложен к делу — шесть страниц, в которых описывались все подробности, включая обувь (старые “найковские” туфли), запах изо рта (коричная жвачка), манеру речи (уровень студента колледжа) и то, как он взял в руку сигарету. По мнению автора доклада, а она была опытна в таких делах, он никогда не курил.
Приятный тембр его голоса, профессиональное умение уговорить покупателя и вести легкую беседу им понравились. Он казался весьма сообразительным и не был табаконенавистником. Не идеальный присяжный, но присмотреться стоит. Проблема заключалась в том, что им было слишком мало известно об Истере — потенциальном присяжном заседателе, значившемся в списке кандидатов под номером пятьдесят шесть. Очевидно, сюда, на побережье, он прибыл меньше года назад, и они понятия не имели откуда. Его прошлое тонуло в неизвестности. В Билокси, в восьми кварталах от здания городского суда, он снял квартирку с одной спальней — у них имелась фотография дома — и поначалу работал официантом в казино на берегу. Быстро вырос до крупье-банкомета в “блэк джек”, но через два месяца ушел из казино.
Вскоре после тога, как в Миссисипи были официально разрешены азартные игры, вдоль побережья в мгновение ока выросло с дюжину подобных заведений, весьма способствовавших процветанию региона. Сюда в поисках работы потянулись люди со всех концов, и было естественно предположить, что Николас Истер приехал в Билокси за тем же, за чем прибыли и десять тысяч других искателей заработка. Единственной странностью казалось то, что он моментально по прибытии зарегистрировался как избиратель.
Ездил он на “фольксвагене-битл” 1969 года выпуска — фотоснимок автомобиля сменил на экране портрет самого Истера. Подумаешь! Самая подходящая машина для двадцатисемилетнего одинокого якобы студента-заочника. Никаких наклеек на бампере. Ничего, что указывало бы на политические пристрастия, общественную позицию или любимую спортивную команду. Нет и пропуска на стоянку колледжа. Даже выцветшей эмблемы казино. Машина не говорила о своем хозяине ничего, насколько они могли понять. Ничего, кроме того, что он — почти нищий.
Проектором управлял, давая большую часть объяснений, Карл Нассмен, адвокат из Чикаго, — он оставил практику и открыл собственную консультацию по подбору жюри присяжных. При известном везении Карл Нассмен и его сотрудники могли помочь отобрать оптимальный состав жюри. Они собирали все данные, делали фотографии, записи голосов и подсылали к кандидату в нужный момент блондинок в обтягивающих джинсах. Карл и его коллеги балансировали на грани законности и этических норм, но поймать их было невозможно. В конце концов, что незаконного или неэтичного в том, чтобы фотографировать предполагаемых присяжных? Полгода назад они провели интенсивный телефонный опрос в округе Гаррисон, месяца через два — еще один, спустя месяц еще, чтобы выяснить, каковы настроения в обществе относительно доходов от продажи табака, и на основании этого представить модель идеального жюри присяжных. Они не упускали ни единой возможности что-то сфотографировать, порыться в чужом грязном белье. У них было досье на каждого, кто гипотетически мог бы войти в жюри.
Карл нажал на кнопку, и снимок “фольксвагена” сменился невыразительным снимком многоквартирного дома с облупившейся краской, дома, находящегося где-то неподалеку, в котором жил Николас Истер. Щелчок — и на экране снова портрет.
— Выходит, у нас только три фотографии, относящиеся к номеру пятьдесят шестому, — сказал Карл с ноткой растерянности в голосе, оборачиваясь к фотографу — одной из бесчисленных своих ищеек. Тот объяснил, что ему никак не удавалось подкрасться к парню, оставаясь при этом незамеченным. Фотограф сидел на стуле у дальней стены лицом к длинному столу, за которым собрались юристы, эксперты и их полулегальные помощники. Ему все это порядком надоело; улизнуть бы, думал он, ведь пятница, семь часов вечера! А на экране только пятьдесят шестой, впереди еще сто сорок. Выходные обещали быть ужасными. Надо выпить.
Полдюжины юристов в мятых сорочках с закатанными рукавами делали бесконечные заметки в блокнотах, время от времени бросая взгляды на Николаса Истера, чье лицо светилось на экране. Эксперты в самых разных областях — психиатры, социологи, графологи, профессора-юристы и так далее — шуршали бумагами и колошматили компьютерные распечатки. Они не знали, что делать с Истером. Он был лжец и скрывал свое прошлое, но по документам и по фотографии подходил.
А может, он не лгал? Может, в прошлом году он учился в каком-нибудь дешевом колледже в восточной Аризоне, который они просто пропустили?
“Дайте парню отдохнуть”, — подумал фотограф, но просто молчал. Среди этих образованных и высокооплачиваемых шишек он был последним, чье мнение кого-то интересовало. Разговаривать — не его дело.
Карл откашлялся, еще раз взглянув на фотопортрет, и сказал:
— Номер пятьдесят семь.
На экране высветилось потное лицо молодой мамаши, и по крайней мере двое из находившихся в комнате рассмеялись.
— Трейси Уилкс, — объявил Карл, словно Трейси была их старой приятельницей. Все стали передавать друг другу бумаги. — Тридцать три года, замужем, двое детей, муж — врач.
Будучи членом двух загородных, двух спортивных и кучи прочих клубов, Карл выдергивал эти сведения из памяти, одновременно орудуя кнопками проектора. Вместо красного лица Трейси на экране возник снимок, запечатлевший ее во время бега трусцой по тротуару: великолепный розово-черный эластичный спортивный костюм, новенькие кроссовки “Рибок”, белый козырек от солнца, нависающий над последним словом солнцезащитной оптики, красующимся на носу, длинные волосы, собранные в аккуратный “конский хвостик”. Перед собой толкает коляску с грудным ребенком, специально приспособленную для подобных пробежек мамаши. Трейси трудится, можно сказать, в поте лица. Стройная и загорелая, она не так худа, как порой кажется. Имеет кое-какие дурные привычки. Следующий снимок: Трейси в своем “мерседесе-фургоне” с детьми, из каждого окна выглядывает собачья морда. А вот Трейси загружает багажник продуктами. Трейси в спортивных тапочках и плотно облегающих шортах с видом человека, вознамерившегося сохранить атлетическую форму до конца жизни. Ей нетрудно будет осуществить свое намерение, потому что она буквально загоняет себя всякого рода деятельностью, у нее минутки нет, чтобы хотя бы оглянуться по сторонам.
Карл прокрутил фотографии дома Уилксов: массивный трехэтажный загородный особняк всем своим видом просто кричал, что в нем живет преуспевающий доктор. На этих снимках Карл долго не задержался, самое интересное он приберег напоследок: Трейси, опять насквозь пропотевшая, сидит в парке под деревом в безлюдном местечке, рядом в траве лежит ее изысканный велосипед, и она курит!
Фотограф глуповато ухмыльнулся. Это была его лучшая работа — сделанный с расстояния ста ярдов снимок докторской жены, украдкой пускающей дым. Он понятия не имел, что она курит, просто сам остановился покурить у пешеходного мостика, как вдруг она пронеслась мимо. Он почти час слонялся по парку, пока не увидел, как она остановилась и полезла в “бардачок”, пристегнутый к седлу велосипеда.
При виде Трейси, сидящей под деревом, все на минуту повеселели. Карл заметил:
— Можно с уверенностью сказать, что номер пятьдесят семь мы берем. — Он сделал пометку на листке бумаги и отхлебнул кофе из бумажного стаканчика. Конечно, он возьмет Трейси Уилкс! Кому не хочется иметь в составе жюри жену доктора, когда адвокаты истца требуют миллионы? Карл, будь его воля, все жюри составил бы из докторских жен, да где ж их набрать столько! А то, что она балуется сигаретами, — всего лишь маленькая компенсация за множество ее достоинств.
Пятьдесят восьмым номером оказался рабочий с верфи в Инголсе, из Пасагулы — пятидесятилетний белый мужчина, разведенный, профсоюзный деятель. Карл дал на экран снимок его “форда-пикапа” и приступил к изложению сведений, когда дверь открылась и в комнату вошел мистер Рэнкин Фитч. Карл осекся. Юристы подтянулись и, внимательнейшим образом разглядывая “форд”, бешено застрочили в своих блокнотах, словно опасались никогда больше не увидеть подобного автомобиля. Консультанты тоже изобразили сумасшедшую активность, с серьезнейшим видом делая какие-то записи — только бы не смотреть на вошедшего.
Фитч вернулся. Фитч был в комнате.
Он медленно прикрыл за собой дверь, сделал несколько шагов по направлению к столу и обвел взглядом всех сидевших за ним. Набрякшие мешки под его потемневшими глазами обвисли. Глубокие морщины, пересекавшие лоб, сошлись вместе. Массивная грудь тяжело вздымалась и опускалась, в течение нескольких минут казалось, что Фитч — единственный, кто вообще дышит в этой комнате. Он размыкал уста, лишь чтобы есть и пить, иногда — чтобы говорить, но никогда — чтобы улыбнуться.
Фитч, по своему обыкновению, сердился, в этом не было ничего нового, потому что враждебное выражение не сходило с его лица даже во время сна. Вопрос лишь в том, будет ли он ругаться, угрожать, даже бросаться предметами или злоба будет безмолвно кипеть в нем? С Фитчем этого никогда нельзя знать заранее. Он остановился у края стола между двумя молодыми адвокатами, что состояли младшими партнерами в фирме и получали за это кругленькие жалованья, выражавшиеся в шестизначных цифрах. Они были здесь у себя — здание принадлежало их фирме. Фитч, напротив, был чужаком из Вашингтона, незваным гостем, чье рычание и гавканье вот уже месяц оглашало помещения фирмы, но ни один из молодых адвокатов не посмел поднять на него глаза. — Какой номер? — спросил Фитч у Карла.
— Пятьдесят восьмой, — поспешно и услужливо ответил Карл.
— Вернитесь к пятьдесят шестому, — приказал Фитч. Карл быстро защелкал кнопками, пока на экране снова не возникло лицо Николаса Истера. За столом кипела бумажная работа.
Вячеслав Яковлевич ШИШКОВ
— Что вы узнали? — спросил Фитч.
ТАЙГА
— Ничего нового, — глядя в сторону, ответил Карл.
Повесть
— Замечательно, поздравляю! О ком еще из ста девяноста шести человек вы по-прежнему ничего не знаете?
И тогда небеса с шумом
— О восьми.
прейдут, в стихии же, сжигаемы,
Фитч сердито запыхтел и медленно покачал головой; все замерли в ожидании вспышки ярости. Однако Фитч, глядя на Карла, несколько секунд медленно гладил свою тщательно подстриженную пегую козлиную бородку, давая улечься гневу, а потом сказал:
разрушатся, земля и все дела
— Будете работать до полуночи, завтра начнете в семь утра. То же самое в воскресенье, — после чего развернул кругом свое коротенькое толстое тело и вышел.
на ней сгорят... Но мы нового
Хлопнула дверь. Атмосфера значительно разрядилась, и все — адвокаты, консультанты, Карл — как по команде посмотрели на часы. Только что им приказали провести тридцать девять из предстоящих пятидесяти трех часов в этой комнате, пялясь на увеличенные снимки, которые они уже сто раз видели, запоминая имена, даты рождения и факты жизни почти двух сотен людей.
небеси и новой земли чаем,
И ни у кого не появилось ни малейшего сомнения в том, что все они сделают в точности то, что им велено. Ни малейшего.
где правда живет.
Фитч направился по лестнице на второй этаж, там его поджидал личный шофер, огромный мужчина по имени Хосе. Хосе носил черную куртку, черные сапоги; как у героев вестернов, и черные солнцезащитные очки, которые он снимал только когда принимал душ и спал. Фитч без стука распахнул очередную дверь и прервал совещание, которое шло уже несколько часов. Четверо адвокатов со своими помощниками просматривали видеозапись допроса первого свидетеля истца. Изображение на экране замерло через секунду после того, как Фитч ворвался в комнату. Он коротко переговорил с одним из адвокатов и вышел. Хосе сопровождал его, они прошли через узкий зал библиотеки и оказались в другом коридоре. Там Фитч ворвался еще в одну дверь и напугал еще одну компанию адвокатов.
Второе послание ап. Петра,
Фирма “Уитни, Кейбл и Уайт”, в которой работали восемьдесят юристов, была крупнейшей на побережье залива. Отбор сотрудников осуществлял сам Фитч, благодаря чему фирма зарабатывала миллионы на гонорарах. Но за это сотрудникам приходилось терпеть тиранию и беспардонность Рэнкина Фитча.
гл. III, ст. 10 и 13
I
Удостоверившись, что все, кто находится в здании, отдают себе отчет в том, что он здесь, на месте, и со страхом в любой момент ждут его внезапного появления, Фитч отбыл. Он стоял на тротуаре, вдыхая теплый октябрьский воздух, и ждал Хосе. На верхнем этаже банка, расположенного в трех кварталах отсюда, светилось множество окон. Враг не дремал. Там были адвокаты истца, они склонялись над столами в разных кабинетах, встречались с экспертами, рассматривали фотографии, то есть делали приблизительно то же самое, что и его люди. В понедельник судебный процесс начнется с отбора присяжных, и Фитч знал, что неприятель тоже потеет над именами, лицами и тоже пытается разузнать, кто же такой Николас Истер и откуда он взялся. И Рамон Каро, и Лукас Миллер, и Эндрю Лэмб, и Барбара Ферроу, и Долорес де Бо... Кто все эти люди? Только в таком болоте, как Миссисипи, еще можно найти столь допотопный список кандидатов в присяжные. Перед тем Фитч организовывал защиту по восьми делам, в восьми разных штатах, где все делалось на компьютерах, все списки были тщательно проверены и где, получая список от клерка, не нужно было беспокоиться, что кто-нибудь из поименованных в нем окажется покойником.
Кедровка - деревня таежная. Все в ней было по-своему, по-таежному. И своя правда была - особая, и свои грехи - особые, и люди в ней были другие. Не было в ней простору: кругом лес, тайга со всех сторон нахлынула, замкнула свет, лишь маленький клочок неба оставила.
Невидящим взглядом уставившись на огни вдалеке, он подумал: как, интересно, эти прожорливые акулы будут делить деньги, если им посчастливится выиграть дело? Да они ни за что на свете не смогут поделить между собой эту чертову тушу. Суд покажется легкой стычкой по сравнению с тем, что начнется потом, когда они вцепятся друг другу в глотки, если вердикт будет в их пользу и они получат все трофеи.
Деревня - домов тридцать, а кладбище за поскотиной большое, хватило бы на добрый городок.
Фитч ненавидел их. Он сплюнул на тротуар и зажег сигарету, крепко зажав ее в толстых пальцах.
Когда она появилась на божий свет, - никто путем не знал. Только дедка Назар, вот уже второй век коротавший, сидя на печи, говаривал, еле ворочая непослушным языком:
- Еще когда Петр царем служил, наша деревня-то народилась. Дедушка мой Изот Кедров, покойна головушка, с каторги быдто бы бежал да сел тут. Так и пошло, благословясь, от нашего кореню.
Хосе подал к кромке тротуара взятый напрокат сияющий автомобиль с затемненными стеклами. Фитч привычно уселся на переднее сиденье. Когда они проезжали мимо банка, Хосе тоже взглянул на освещенные окна вражеского логова, но не произнес ни слова, потому что хозяин не любил болтовни. Они миновали здание суда Билокси и полузаброшенный дешевый магазин, где у Фитча и его подчиненных был потайной офис с полами, покрытыми свежей стружкой, и дешевой мебелью, взятой в аренду. Потом они повернули на запад, въехали на шоссе номер 90, ведущее к побережью, и влились в плотный поток автомашин. По пятницам вечерами казино заполняли люди, проигрывавшие здесь деньги, нажитые днем в бакалейных лавках, и лелеющие честолюбивые надежды отыграться в следующий раз. Машина с трудом выбралась из Билокси. Они проехали порт, Лонг-Бич и Пасс-Кристиан. Затем свернули в сторону от побережья и скоро оказались на пропускном посту неподалеку от лагуны.
Земли в Кедровке было немного: кой-где по увалам и падям, вдоль речки, да там, на той горе, что приподнялась желтой лысиной над тайгою. Впрочем, мужик и не дорожил землей: ему тайга давала всё - и белку, и соболя, и медведя, и орех. Но за последнее время стал падать зверовой промысел, вздорожал хлеб - и тогда топор загулял по тайге, глубоко врезаясь в ее недра.
Глава 2
Затрещала тайга, заухала, в спор вступила с человеком: насылала медведей на его жилище, пугала лешими. Но устоял человек, все перенес, а тайгу все-таки покорил. И там, где к небу вздымались вековые деревья, теперь зелеными коврами легли веселые нивы.
Дом на берегу в стиле модерн был построен с размахом, но без учета прибрежного местоположения. Белый волнорез уходил далеко в стоячую, заросшую водорослями бухту, при этом до ближайшего песчаного пляжа было не менее двух миль. Привязанная к волнорезу, на воде покачивалась двадцатифутовая рыбачья лодка. Дом арендовали у некой сомнительной личности из Нового Орлеана: срок — три месяца, оплата наличными, никаких вопросов. Его временно использовали как убежище, потайное местечко, где при необходимости мог переночевать кое-кто из весьма важных людей.
Деревня жила день за днем, год за годом. Проходили десятки лет.
Старики просили тихой смерти, безропотно умирали, крепко надеясь, что вот там, за могилой, начнется что-то хорошее и светлое, то самое, о чем так болело сердце, скучала душа.
На террасе, нависавшей высоко над водой, четыре джентльмена коротали время за выпивкой и беседой в ожидании гостя. Хотя в сфере бизнеса они обычно были непримиримыми врагами, сегодня эти мужчины сыграли партию в гольф, после чего насладились креветками и устрицами на гриле. Теперь вот сидели и выпивали, глядя на черную воду далеко внизу. Им было ненавистно то, что приходится терять вечер пятницы здесь, на побережье залива, вдали от своих семей.
Старики любили друг другу жаловаться на сыновей и внуков, что отбились от рук, совсем из отцовской воли ушли, никого знать не хотят - ни бога, ни черта.
Но именно здесь назревало предприятие жизненной важности, оно требовало временного перемирия и делало пребывание на побережье едва ли не приятным. Все четверо были представителями советов директоров больших частных корпораций. Активы каждой из этих корпораций, игравших огромную роль на Нью-йоркской фондовой бирже, превышали 500 миллионов долларов. Наименее крупная из них в прошлом году провернула сделки на шестьсот миллионов, самая крупная — на миллиард. Все они имели рекордные прибыли, огромные дивиденды, счастливых держателей акций и советы директоров, зарабатывавших своей деятельностью миллионы.
- Мы за богом-то эва как следим, - корили они молодежь, - а вы что?.. Эх вы, окаянные!..
Но и старики и старухи за богом следили плохо. Да как же: вот какая свара идет между народом, друг другу рады горло перегрызть. А из-за чего, спрашивается, - путем никто уяснить не может.
Каждая представляла собой некий конгломерат различных дочерних подразделений, которые давали солидную прибавку к бюджету; назывались они весьма невыразительно, к примеру, “Трелко” или “Смит Грир”, для того чтобы отвлечь общественное внимание от того факта, что на самом деле выходили за рамки обычных компаний, торгующих табаком. Каждая из этих компаний, составлявших Большую четверку, как называли ее в финансовых кругах, вела свое происхождение от табачных брокеров, еще в XIX веке обосновавшихся в Каролине и Виргинии. Они делали сигареты — на долю этих четырех корпораций приходилось девяносто восемь процентов всех сигарет, продававшихся в Соединенных Штатах и Канаде. Производили они также кукурузные хлопья и краски для волос, но, копнув глубже, нетрудно было обнаружить, что основную прибыль давали им сигареты. Фирмы сливались, меняли названия, предпринимали всевозможные усилия, чтобы обелить себя в глазах общественности, но часть потребителей, врачи и даже политики подвергали Большую четверку обструкции и поливали ее грязью. А теперь за них принялись адвокаты и родственники умерших от рака легких. Стали утверждать, что их продукция является причиной рака легких, и требовать от них огромные денежные компенсации. Уже состоялось шестнадцать процессов, Большая четверка табакопроизводителей выиграла их все, но давление росло. Стоит суду присяжных присудить какой-нибудь вдове несколько миллионов, и плотина будет прорвана. Судебные обвинители станут неуправляемы, раззвонят повсюду, что есть прецедент, и будут подбивать курильщиков и родственников умерших курильщиков возбуждать все новые и новые дела.
У солдатки Афимьи телка сдохла - рады. Петруха Тетерев с вина сгорел, Акулину оставил саму четвертую - рады. У Якова мальчонка кашей подавился, помер - рады. Жена Обабка, баба беднеющая, тройню родила - рады! И всегда так случалось, что сначала как будто жалость падет на сердце, словно кто свечку зажег и осветил душу, тепло так, приятно, а потом, - подошел черт с черной харей, дунул на эту свечечку и притоптал копытом. Вдруг становилось темно в душе, вдруг начинало ползать в ней что-то холодное и подмывающее, и тогда про жену Обабка говорили, зло пыхтя и ворочая глазами: \"Так ей, суке, и надо\". Но почему работящая жена пропойцы Обабка - сука, какое она кому зло сделала, - разве не больно, разве не обидно ей? Никто такого вопроса себе не задавал, каждому казалось, что эта тихая Обабкина жена действительно всем надоела и всех обидела, действительно виновата, что все, сколько есть в деревне народу, из-за нее, суки, так плохо живут, впроголодь живут, неумытые и темные, донельзя забитые нуждой, озверелые люди, всеми забытые и брошенные, как слепые под забор котята.
Обычно эти мужчины говорили на другие темы, но сейчас виски развязало им языки. Они исходили злобой. Опершись на перила террасы и глядя на воду, они на чем свет ругали адвокатов и американское гражданское право. Каждая из компаний тратила миллионы на подкуп неких людей в Вашингтоне, пытавшихся инициировать пересмотр гражданского законодательства, с тем чтобы корпорации, подобные этим табачным монстрам, оказались освобожденными от судебной ответственности. Требовался щит, способный оградить их от нападок предполагаемых жертв. Но пока ничего не получалось. И вот они маются здесь, в этом захудалом Миссисипи, в ожидании очередного процесса.
Так каждый ко всем относился, все к каждому.
Для борьбы с возросшим давлением со стороны судов Большая четверка создала общий денежный фонд, который назывался просто Фондом. Он не имел официального статуса, никому не был подотчетен. Его как бы и не существовало вовсе. Предназначался он для применения самых радикальных мер: чтобы нанимать самых лучших и наименее щепетильных адвокатов, самых ловких экспертов и консультантов — наиболее изощренных в подборе присяжных. Полномочия тех, кто распоряжался Фондом, были безграничны. Одержав шестнадцать побед в суде, они почти обрели уверенность, что Фонд всесилен. Каждая компания отстегивала в Фонд ежегодно по три миллиона и “водила” эти деньги по счетам до тех пор, пока они, не оставив никаких следов, не оседали в Фонде. Ни один бухгалтер, ни один аудитор, ни один распорядитель ни разу не “поймал” этих “левых” денег.
А вот Ивану Безродному прошлой зимой шесть лисиц в кулемки попали, а нонче у Петрухи Зуева рожь хорошая вымахала: у иных градом прибило, у него стена стеной. Этих ненавидеть стали, \"черт помогает\", говорили. Вдовуха Лукерья лавчонку открыла и богатеть начала - гумно спалили: \"не смей\". Дядя Изот пьянствовать бросил: \"Врешь, старик, на небо полез?..\" засмеяли мужика, проходу не давали, пить стал пуще, с вина сгорел.
Управлял Фондом Рэнкин Фитч — человек, которого они дружно презирали, но к которому тем не менее прислушивались. При необходимости они даже повиновались ему. Сейчас они ждали именно его, собравшись по первому его зову. Они вообще расходились и собирались по его команде. Покуда он выигрывал дела, они, смиряя гордыню, оставались у него на побегушках. Фитч без потерь вывел их уже из восьми процессов. Кроме того, в двух разбирательствах он инсценировал процессуальные нарушения, что, разумеется, было недоказуемо.
Кедровцы не любили, чтоб кто-либо выделялся из них: \"Лучше других захотел? Нет, стой, осади назад\".
Так и жили в равненье и злобствовании, в зависти и злорадстве, жили тупой жизнью зверей, без размышления и протеста, без понятия о добре и зле, без дороги, без мудрствований, попросту, - жили, чтоб есть, пить, пьянствовать, рожать детей, гореть с вина, морозить себе, по пьяному делу, руки и ноги, вышибать друг другу зубы, мириться и плакать, голодать и ругаться, рассказывать про попов и духовных скверные побасенки и ходить к ним на исповедь, бояться встретиться с попом и тащить его на полосу, чтоб бог дал дождя.
Мужья били жен молча и стиснув зубы. Били, не находя никакой вины за бабой, а так просто, со злобы, вымещая на ней сердце за свою никчемную жизнь. А потом жалели их, целовались и плакали вместе, но проходил день, проходила неделя - и опять повторялись драки, и опять слышался рев то в одной, то в другой избе. Когда мужики отправлялись в тайгу, на промысел, бабы иной раз заводили шашни с оставшейся молодежью, с кем попало - с прохожим молодым бродягой, с попом-кутилой, с политическим ссыльным. И не всегда ради разврата, и иной раз по озорству, из желания отомстить мужу, сделать ему больно.
Стешка, любясь с пастухом Сидоркой, отлично знает, что кумушки все, с прикрасой, разболтают мужу, наскажут то, чего и не было, - отлично все это знает и нарочно, может только потому и делает так, что вот взбесится муж, будет тиранить ее, упрекать, изгаляться, а она, вся избитая, выбежит на середину улицы и заорет на весь белый свет: \"Уйду, жиган, уйду, пропойца, к Петровану-слесарю, царскому преступнику, уйду!\"
Детей рожали без боли и приготовлений, где придется: в лесу и в поле - все равно. Детей у всех было помногу: \"Вали, Мавруха, ни-и-чего, хуже не будет\".
Жизнь деревни Кедровки - испокон веку так завелось - кололась всегда надвое: то черная полоса, то светлая.
Уродится хлеб, удастся пушной промысел - светло на душе, отрадно. Ходят веселые и довольные, заломив набекрень шапку, разрядившись в сарафан поярче и со скрипами полусапожки. О нужде забыли: ведь вот только что была, еле убралась со двора, еще след не простыл за воротами, но ее не помнят и начинают жить так, как будто заказали ей все пути к возврату. Сладко принимались есть, фамильным чаем обзаводились, одежду справляли, какую надо и какую не надо, - так, для форсу, гармошки двухрядные покупали, а наипаче предавались пьянству. Пили все, не исключая малых ребятенок, едва отвыкших от соски.
На террасе появился помощник с подносом, он принес коктейли, смешанные в соответствии со вкусом каждого из присутствующих. Едва мужчины успели поднять стаканы, как кто-то произнес: “Фитч приехал”. Как по команде, все четверо быстро опорожнили стаканы с крепкими напитками, поставили их на стол и перешли внутрь берлоги, пока Хосе парковал машину перед парадным входом. Помощник принес Фитчу минеральную воду без льда — тот не пил, хотя в былые годы осушил целую реку спиртного. Фитч не стал благодарить помощника, он даже не заметил его присутствия; пройдя к ложному камину, он остановился там, ожидая, пока все четверо рассядутся вокруг него на диванах. Еще один помощник отважился приблизиться к нему с тарелкой оставшихся жареных креветок и устриц, но Фитч сделал ему знак убираться. Ходили слухи, что иногда он все же ест, но никому не удавалось застать его за этим процессом. Результат был налицо: толстая, колышущаяся грудь и смазанная линия талии, обвисший подбородок под эспаньолкой, грузность фигуры. При этом Фитч одевался в темные костюмы, никогда не расстегивал на людях пиджак и умел носить свою тушу с непередаваемой важностью.
Лица у всех становились веселыми, ясными и приветливыми, злоба на душе таяла, обиды предавались забвению, прежние враги мирились за бутылкой водки, лезли друг к другу целоваться и, плача пьяными слезами, клялись быть \"побратимами\" до гроба, а в подтверждение слов выползали на улицу и брали в рот землю.
Проходит год, идет другой. Мужики еще с весны начинают примечать, что белки нынче не жди. Это плохо. \"Черт с лешим в карты, знать, играли, и леший проиграл всю белку\". Зато хлеба будут хороши, вон какие вымахали, любо!
— Краткая информация, — произнес он, сочтя, что дал достаточно времени боссам, чтобы устроиться. — Команда работает без перерывов, включая и выходные. В настоящий момент отбираются кандидаты в присяжные. Состав защитников уже определен. Свидетели проинструктированы, все эксперты на месте. Никаких неожиданных осложнений пока не возникло.
Но вдруг среди лета внезапно падал страшный гость - ранний иней, за ним другой. И все гибло.
Наступила пауза, длившаяся ровно столько, сколько было необходимо, чтобы убедиться, что Фитч пока закончил.
Наступала тогда черная полоса жизни.
— А как насчет присяжных? — спросил Д. Мартин Дженкл, самый нервный из компании. Он возглавлял “Ю. таб.”, так прежде называлась фирма “Юнион табако”, до того как ее переименовали в “Пинекс” в соответствии с рекомендацией маркетингового исследования. В нынешнем процессе “Вуд против “Пинекса” Дженкл был основной мишенью. Компания “Пинекс” являлась третьей по значимости из четырех компаний, объем ее продаж составлял два миллиарда в год. Она также была держательницей самых больших наличных резервов четверки. Сроки заседаний суда оставались неопределенными. При малейшем невезении присяжным могла вскоре открыться картина состояния финансов фирмы — аккуратненькие колонки цифр, подтверждающие излишек наличности в восемьсот миллионов долларов.
Эта полоса была живучая, годом не кончалась: жди два, а то и три года: \"С ним, с богом-то, драться не полезешь\".
— Мы работаем над списком, — ответил Фитч. — Недостаточной остается информация о восьми кандидатах. Четверо из них могут оказаться умершими или уехавшими. Четверо остальных живехоньки, и в понедельник ожидается их прибытие в суд.
Тогда постепенно, исподволь, как день сменяется вечером, снова наплывало на деревню зло. Со всех сторон, из болот и падей, вместе с туманом, неслышно, по-змеиному заползало оно в избы, туманило всем головы, разъедало сердца и рычащим бешеным псом ложилось у порогов.
— Одного негодяя достаточно, чтобы все жюри оказалось испорченным, — сказал Дженкл. До того как поступить в “Ю. таб.”, он работал юрисконсультом в одной луисвилльской корпорации и всегда напоминал Фитчу, что разбирается в законах лучше трех остальных коллег.
По деревне, от двора к двору, натягивались тогда какие-то невидимые дьявольские нити. Кто их плел? Конечно, враг человеческий. В воздухе припахивало недобрым, и все становилось унылым и мрачным. Не услышишь больше светлого смеха: засмеются - зло горохом рассыплется; не услышишь и разухабистой вольной песни: запоют - словно кого хоронят; не звенит ласковый голос девушки: \"Ах ты, Ваньша, карий глазок\", - слышится вздох молодой, тронутой горем, груди.
— Мне это прекрасно известно, — огрызнулся Фитч.
Лица становятся хмурыми, глаза голодными и завидущими, рот жадным, руки неудержными, в сердце нарастает боль. Хочется кого-нибудь укусить, уколоть, урвать, выругать, сжить со свету. А иной раз хочется - и откуда прилетит вдруг хотенье! - встать посередь улицы и каждому сказать: \"Ребятушки, а ну, пойдем, а ну, наляжем - не подастся ли?\" Куда пойдем, на что наляжем - кто его знает. \"Ребятушки, ворочай все сверху донизу!\" Пожалуй, надрывай глотку. Тайга обратно вернет крик и захохочет.
— Нам нужно знать об этих людях все.
Вот Спирька-солдат из Питера пришел, домой вернулся, - Спиридон Павлыч Иконников. Всем насказал разных небылиц: и какие города бывают, и какие там люди, и какой свет по ночам пускают... Мало ли он рассказывал!
— Мы делаем все возможное. Что ж поделаешь, если здесь списки гораздо более устаревшие, чем в других штатах.
Потом ушел, окаянный, не захотел остаться дома: \"Нешто можно здесь жить... Что я - зверь, что ли?\" Побахвалился-побахвалился - да ушел-таки... Слоняется где-нибудь, легкой жизни, сукин сын, ищет... Лодырь.
Дженкл сделал порядочный глоток и уставился на Фитча. В конце концов, Фитч лишь хорошо оплачиваемый головорез, его положение и близко нельзя сравнить с положением представителя совета директоров крупнейшей компании. Назови его как угодно — советником, агентом, подрядчиком, — суть не меняется, он работает на них. Да, сейчас он наделен некоторыми особыми полномочиями, это он нажимает на кнопки, потому-то и расхаживает с таким важным видом и постоянно гавкает, однако, черт побери, по сути дела, он всего-навсего пусть и незаурядный, но мошенник. Эти мысли Дженкл держал при себе.
И так и этак ругали солдата Спирьку, что взманил, что указал перстом в небо, туда, где зори плавают, где все не так, все не по-здешнему, но в душе любили часто вспоминать его речи и втихомолку вздыхали.
— Вы доверяете этим адвокатам? — спросил он в который раз.
II
— Мы уже обсуждали это, — ответил Фитч.
Назимово - большое стародавнее таежное село.
— Если я сочту нужным, обсудим еще.
Недалеко от Кедровки, и сотни верст нет, - это не расстояние, - но жизнь там поприглядней. В Назимове и \"царские преступники\" - политики жили, и книжка по рукам ходила, и грамоте кой-кто из парней кумекал: школа была.
— Почему вы так волнуетесь насчет наших адвокатов? — спросил Фитч.
Там церковь каменная, колокол большущий, как бухнет-бухнет - долго гул идет, есть священник, купцы, да и от проезжей дороги недалеко. А проезжая дорога прямехонько упирается в уездный городишко, семьсот столбленых верст до города.
— Потому что... Ну, потому что они здешние.
Однако греха и всяких поганых дел было много и в Назимове.
— Понимаю. И вы полагаете, что было бы разумнее привезти сюда адвокатов из Нью-Йорка, чтобы они имели дело с местным жюри? Или, может быть, из Бостона?
Торговый человек, Иван Степанович Бородулин, жил в двухэтажном доме с палисадником. Дом его по селу первый. Сам Бородулин мужик в соку, с большой черной бородищей, румяный, волосы в скобку, зубы белые, бабы его любят.
— Нет, просто... Ну они же никогда не выступали по табачным делам.
Со всеми ими помаленьку баловался Бородулин и, гордясь этим, говорил: \"До женских я охоч\". Пуще же всех нравилась ему солдатка Дарья, с которой он открыто жил.
— На побережье прежде не рассматривалось никаких табачных дел. Вы чем-то недовольны?
Но гладкая солдатка Дарья жила в то же время с уголовным поселенцем Феденькой, а жена вора Феденьки, местная крестьянка, жила с кузнецом Афоней, а жена Афони жила с тремя назимовскими парнями и с \"женатиком\" Лапшой, жена же Лапши, ловкая баба Секлетинья, путалась с вдовым попом. Поп, не довольствуясь бабой Секлетиньей, своей стряпкой, увлекался семипудовой купчихой Бородулиной, уехавшей в город лечить зоб.
— Просто они меня беспокоят, вот и все.
Так оно колесом и шло.
— Мы наняли самых лучших из местных юристов, — сказал Фитч.
— А почему они согласились работать за такую ничтожную плату?
Иван Степаныч Бородулин - купец не промах: всю округу в кулаке зажал.
— Ничтожную? На прошлой неделе вас беспокоили большие расходы. Теперь — то, что наши адвокаты мало запросили. Вы уж решите как-нибудь, чего вы хотите.
— В прошлом году в Питсбурге мы платили адвокатам по четыреста баксов в час. Здесь ребята работают за двести. Меня это настораживает.
Фитч перевел взгляд на Лютера Вандемиера, представителя “Трелко”, и спросил:
Кедровский староста Пров уж на что мужик самосильный, а тоже в долгу у Бородулина: колдуны шишиг таежных на Кедровку напустили, без малого весь скот у мужиков от поветрия чезнул - довелось с поклоном к купцу идти.
— Я, может быть, чего-то не понимаю? Он это серьезно? Речь идет о пяти миллионах, а он боится, что я прикарманиваю копейки. — Фитч махнул рукой в сторону Дженкла. Вандемиер улыбнулся и взял стакан.
— В Оклахоме вы потратили шесть миллионов, — сказал Дженкл.
Долго кряхтел Пров: жалко Анну, единую дочь, в люди отпускать, а надо. Убрались с полем, отправил Анну к Бородулину в работницы: хоть часть долга с плеч - и то дело. Матрена больно горевала, перед разлукой на дочку наглядывалась. Мудрено ли? Анна по деревне первая, да не по деревне: поди, нет ее краше да умнее по всей тайге, во всем русском царстве, - и в кого такая задалась?
— И мы выиграли дело. Не помню, чтобы после вынесения вердикта были какие-то жалобы.
— Я и сейчас не жалуюсь. Я просто высказываю сомнение.
Только вот Анну тоска грызет. Так как-то, скучно... нехватка в чем-то... Исподтиха-исподтиха, да как вцепится, словно лукавый пес... Точно не здешняя, не таежная, точно в хрустальном ключе родилась, что бежит из тайги да в речку, из речки в море, через весь белый свет, скучно Анне. Сама не знает отчего, а скучно... От жизни, что ли? Жизнь ли это? Стало быть, жизнь...
— Великолепно! Я сейчас поеду в офис, соберу всех адвокатов и сообщу им, что мои клиенты недовольны счетами. Я им скажу: “Слушайте, ребята, я знаю, что вы на нас наживаетесь, но этого недостаточно. Мои клиенты желают, чтобы вы требовали больше. Давайте! Вы, парни, скромничаете”. Как, по-вашему, хорошая идея?
— Успокойтесь, Мартин, — сказал Вандемиер. — Суд еще не начался. Уверен: прежде чем мы отсюда уедем, наши собственные адвокаты еще попьют нашей кровушки.
- В досюльное время, сказывают, лучше было, а теперь погляди кругом: тошнехонько, - сама с собой печаловалась Анна. - Люди не люди, выползут, мохнатые, потычутся носом, что положено, помытарятся да трухлявыми колодами хлоп в землю. А из тайги опять прут новые... Так и катятся: из тайги да на погост, под крестик. Вот и жизнь.
— Да, но это не такой процесс, как прежние. Мы все это знаем. — Дженкл запнулся, подняв ко рту стакан. У него были проблемы с выпивкой, из четверых — только у него. Полгода назад компания, избегая огласки, заставила его лечиться, но сейчас, накануне процесса, напряжение оказалось для него слишком сильным. Фитч, сам бывший алкоголик, понимал, что Дженкл на грани. А через несколько недель ему предстояло выступать в качестве свидетеля.
Особенно грустила Анна осенью, когда собирались к отлету птицы. С болючим горем отрывала от сердца крик:
Как будто у него, Фитча, и без того мало забот — теперь вот еще обуза, не дать Д. Мартину Дженклу “развязать”. Фитч ненавидел его за слабоволие.
- Журыньки, возьмите мою душеньку... да унесите...
— Полагаю, адвокаты истца хорошо подготовились, — заметил другой представитель совета директоров.
И не с кем словом золотым перемолвиться, розмыслом раскинуть. С Устином разве? Нет, Устин - старик, о божественном думает: ему тайга мила. С Кешкой? Темная душа, беззвездная. С родителем? У него сердце мозолистое: работай, ворочай за двоих, а дальше - тпру... Вот с Мошной, однако... Мошна старуха дошлая: много знает сказок, присказьев, побасок. При трескучей лучине занятно ее послушать: руками куделю прядешь, а душа над тайгой трепыхает...
— Нетрудно догадаться. — Фитч пожал плечами. — И их немало.
В разлуке с Кедровкой Анна не живала, а пришла в Назимово - тоска пуще. И быть бы, пожалуй, худу, но встретила Андрея - и все перевернулось.
По последним подсчетам, восемь. Восемь крупнейших фирм страны, занимающихся гражданскими правонарушениями, скинулись по миллиону, чтобы финансировать этот показательный процесс против табакопроизводителей. Они нашли истицу — вдову некоего Джекоба Л. Вуда и прекрасную арену для битвы — побережье залива в штате Миссисипи, где действует миленький гражданский кодекс и где присяжные имеют обыкновение проявлять сострадание. Судью, правда, выбирали не адвокаты истицы, но и они сами вряд ли смогли бы найти лучшего — Его честь Фредерик Харкин до того, как инфаркт усадил его в судейское кресло, выступал адвокатом по судебным искам.
Как-то Бородулин потрепал ее по круглому плечу.
Нынешнее дело не было обычным делом против производителей табака, и все присутствовавшие отдавали себе в этом отчет.
- Иди-ка, Анка, слетай к Андрею-политику, - знаешь? Чтоб диван пришел обить...
— Сколько они потратили?
Вернулась Анна в радости.
— У меня нет доступа к этой информации, — ответил Фитч. — По слухам, их казна может оказаться не столь богатой, как они пытаются это представить, вероятно, у них есть проблемы со сбором начальной суммы. Но они уже затратили миллионы. И существует около дюжины потребительских обществ, готовых ринуться в бой на их стороне.
- Ну? - хлопая на счетах, спросил Иван Степаныч.
Дженкл сгрыз свой лед, затем допил все до последней капли. Это был уже четвертый стакан. В комнате с минуту стояла тишина: Фитч ждал, стоя у камина, остальные разглядывали ковер.
- Придет, - и она чуть улыбнулась углами губ.
— Как долго будет продолжаться процесс? — спросил наконец Дженкл.
С того и началось. Впервые повстречала Анна такого человека. Шутка ли: учитель, ребят учил... Да и собой больно пригож... Что-то такое в лице, в глазах есть... этакое... едва оторвалась... Когда пришел Андрей, сама не своя: чуть самовар без воды не поставила, накрывала чай - стакан разбила, а помогала Андрею гвозди заколачивать - руки ходуном.
— От четырех до шести недель. Отбор присяжных здесь проходит быстро. Вероятно, к среде жюри будет составлено.
Андрей не меньше Анны, второй уж год, скучал в тайге. Он тосковал о широких донских степях, где родился и вырос, о деле, которому служил, о тех чумазых малышах, что с плачем бежали через всю станицу, когда увозили его в город усатые жандармы.
— В Аллентауне суд шел три месяца, — напомнил Дженкл.
- Здорово, Андрей, - как-то заглянула к нему Анна.
— Здесь не Канзас. Вы что, хотите, чтобы вся эта бодяга длилась три месяца?
Тот поднял голову, откинул свисавший на лоб чуб, прищурил живые, зоркие глаза.
— Нет, я просто... — печально начал Дженкл, но осекся.
- А-а-а... знакомая... - радостно протянул он. - Ну, здравствуй, соколица. С чем пришла?
— Сколько еще нам придется проторчать здесь? — спросил Вандемиер, инстинктивно взглянув на часы.
- Уж ты не обессудь, - и Анна смущенно улыбнулась. - Скучаю я здесь, Андреюшка... Однако домой удеру... напиши писульку родителю, - кажись, десятский едет в Кедровку... Скушно...
— Мне все равно. Можете уезжать хоть сейчас, а можете ждать, пока утвердят состав жюри. У вас у всех ведь есть эти огромные самолеты. Будет нужно — я найду вас. -
Анна облокотилась на верстак, опустила голову.
Фитч поставил свой стакан с водой на каминную доску, обвел взглядом комнату и вдруг решил, что ему больше делать здесь нечего. — Что-нибудь еще?
- Скучно, говоришь? Да, Анна, невесело... Ну, давай напишем...
Ни слова в ответ.
Он писал, она с любопытством разглядывала его грустное молодое лицо с высоким лбом, большими черными глазами. Брови у него густы, усы чуть-чуть, в плечах широк, а руки девичьи.
— Отлично.
- Ты, видать, из благородных... Ишь какой... пригожий.
Выходя из парадной двери, он сказал что-то Хосе и отбыл. Оставшиеся молча разглядывали шикарный ковер. Их тревожил понедельник. Их тревожило и многое другое.
С той поры часто урывалась она к Андрею: \"Чевой-то потянуло к тебе\".
Дженклу, у которого слегка дрожали руки, наконец удалось зажечь сигарету.
- А грамоте хочешь знать? - как-то спросил он.
* * *
Даже руками всплеснула, а глаза сразу налились слезами, как цветы росой:
- Андрей, Андреюшка... голубчик...
Уэндел Pop заложил основу своего состояния, выиграв процесс по делу о гибели двух рабочих при пожаре на буровой вышке компании “Шелл”, расположенной здесь, в заливе. Его навар составил два миллиона, и он сразу возомнил себя адвокатом, с которым следует считаться. Удачно вложил деньги, взял еще несколько дел и к сорока годам имел боевую адвокатскую фирму и репутацию мастера судебных скандалов. Потом наркотики, развод и кое-какие неудачные инвестиции на время разрушили его благополучие. В пятьдесят он проверял права собственности и защищал магазинных воришек, как тысячи других адвокатов. Когда на побережье поднялась волна так называемых асбестовых дел, Уэндел вовремя оказался на месте. Тогда-то он снова сорвал банк и поклялся, что его-то уж никогда не потеряет. Он основал фирму, оборудовал ряд шикарных офисов и даже завел молодую жену. Завязав с выпивкой и таблетками, Pop направил свою незаурядную энергию на защиту граждан, пострадавших от американских корпораций. Второе восхождение в элиту судебной адвокатуры произошло даже быстрее первого. Он отрастил бороду, смазывал волосы бриллиантином, сделался радикалом и с огромным успехом читал лекции.
День за днем катились. Крепкие морозы пришли. По-иному себя Анна чувствует: не видит Андрея день - скука завладает, а придет к нему уходить не хочется, так до петухов и сидит.
Достанет Андрей книгу, сядут поближе к печке, да и коротают ночь: зимой в избе холодно, как закрутит буран, в углу снегу набьется, хоть лопатой греби. О людях Андрей читает, чужестранных царствах, о небе, о солнце.
С Селестой Вуд, вдовой Джекоба Вуда, он познакомился через молодого адвоката, который готовил завещание для Джекоба, уже знавшего, что он умирает. Джекоб Вуд скончался в возрасте пятидесяти одного года после почти тридцати лет бешеного курения — он выкуривал по три пачки в день. К моменту кончины он работал инспектором по производству на кораблестроительном заводе и зарабатывал сорок тысяч в год.
- Ты почитай о правде.
Менее честолюбивый адвокат не увидел бы в этом случае ничего необычного — еще одна из бесчисленного множества жертв курения. Однако Pop втерся в круг людей, которые вынашивали план самого грандиозного из когда-либо имевших место судебных процессов. Все они были специалистами по делам об ответственности за качество продукции и в свое время сделали миллионы на жертвах неудачных имплантаций, защитных экранов и асбеста. Теперь они снова уже несколько раз встречались, чтобы обсудить возможности вернуться к разработке богатейшей жилы американского гражданского законодательства. Ни один легально произведенный товар в мире не убил столько людей, сколько убили их сигареты. А у производителей табачных изделий такие бездонные карманы, что деньги на дне их начинают плесневеть.
О правде Андрей читает. Хорошо слушать: вливается в душу светлое, новое; тайга уплывает, и Анна уж над нею, словно на высокой горе. Хорош, должно быть, мир. Андрей по-особому читает, дойдет до места, остановится и много-много говорит, голос ласковый, речь складная, с простого начинает, а сведет на такое, что дух замрет.
- Да как же так, Андрей? Неужто верно? - поднимает Анна крутые брови.
Pop первый вложил в дело миллион, постепенно к нему присоединились еще семь коллег. Без каких бы то ни было усилий они быстро заручились поддержкой Специальной комиссии по изучению вредного влияния табака, общества “За мир без курения”, Фонда борьбы с курением и множества других групп потребителей и надзирателей за производством. Был создан совет для возбуждения дела о смерти Вуда, и неудивительно, что Уэндел Pop стал его председателем и будущим куратором адвокатов истицы. Максимально раздувая шумиху, группа Рора еще четыре года назад начала представлять в окружной суд округа Гаррисон, штат Миссисипи, иски на табачные корпорации.
- Верно. Только у вас, у мужиков, глаза завязаны.
Согласно сведениям, которые получил Фитч, дело “Вуд против “Пинекса” было пятьдесят пятым из аналогичных дел. Тридцать шесть не были приняты к производству по разным причинам. Шестнадцать были доведены до суда, но закончились в пользу табачных компаний. По двум присяжные не смогли вынести единогласного решения. Ни одно не кончилось миром. Ни единого пенни ни разу не было выплачено истцам табачными компаниями.
Как-то вечером Анна сидела у Андрея. Она шила рубаху, негромко напевала проголосную:
Энтузиазм Рора основывался на том, что ни в одном из предыдущих пятидесяти четырех дел на стороне истца не были задействованы такие мощные силы и никогда истца не представляли адвокаты, располагающие достаточными суммами денег, чтобы участвовать в игре на равных.
Уж ты гой еси, да ты светел месяц,
С этим Фитч спорить не мог.
Хоть светло ты светишь,
Долгосрочная стратегия Рора была простой и гениальной. Пусть не все сто миллионов курильщиков страдают раком легких, но таких достаточно много, чтобы обеспечить его работой до пенсии. Нужно выиграть всего только одно дело, а потом можно будет спокойно наблюдать паническое бегство врага. Любой неквалифицированный рабочий, любая горюющая вдова будут готовы подать иск по делу о раке легких, якобы явившемся следствием курения. Рору и его людям останется лишь выбирать. Pop руководил работой из офиса, расположившегося на последних трех этажах старого здания банка неподалеку от суда. Поздним вечером в пятницу он открыл дверь одного из неосвещенных кабинетов и остановился у дальней стены, наблюдая, как Джонатан Котлак из Сан-Диего управляет проектором. Котлак отвечал за отбор кандидатов в присяжные, хотя Рору самому предстояло провести собеседования. Длинный стол посередине был заставлен кофейными чашками и завален скомканными бумагами. Осоловевшими глазами сидевшие за ним люди смотрели на очередную фотографию, светившуюся на экране.
Да не по-прежнему...
Нелле Роберт (произносится как “Робэр”), сорок шесть лет, разведена, однажды подверглась изнасилованию, работает кассиршей в банке, не курит” имеет излишний вес, согласно концепции Рора, должна быть исключена из списка. Никогда не берите в жюри толстых женщин. Ему было наплевать на возражения экспертов по подбору жюри присяжных, ему было все равно, что думает Котлак. Pop никогда не включал в состав кандидатов толстых женщин. Особенно одиноких. Они обычно прижимисты и лишены сострадания.
Андрей крупными шагами ходил из угла в угол.
Ой, потакаешь ты,
Pop уже запомнил все имена и лица, с него хватит. Его уже тошнит от изучения их, досье. Выскользнув из комнаты, Pop протер глаза и пошел вниз по лестнице своего шикарного офиса в конференц-зал, где комитет по документам работал над составлением тысяч бумаг под руководством Андрэ Дюрона из Нового Орлеана. В общей сложности около сорока человек трудились в столь поздний час предвыходного дня в конторе Уэндела X. Рора.
Как ворам, плутам, разбойникам...
Просматривая документы, подготовленные средним юридическим персоналом. Pop переговорил с Дюроном. после чего покинул зал и поспешил в следующий кабинет. Уровень адреналина в его крови явно повышался.
- Анна, - остановился Андрей и взял ее за руку. - Хорошо ты, Анна, поешь. У тебя столько слез в голосе... грусть...
Адвокаты табачных магнатов равно усердно работали на той же самой улице в то же самое время.
Девушка перегрызла нитку, отложила шитье и сказала:
Ничто не сравнится с волнением, которое овладевает адвокатом в преддверии большого судебного процесса.
- Батюшка с матушкой лучше поют. Бывало, выпьют о празднике, сядут друг против дружки, подшибутся, да и... Ну, беспременно заплачешь.
- О чем же? - поглаживая ее голову, спросил Андрей.
Глава 3
- Да и сама не знаю... Тяжело сделается... Быдто кто покличет куда...
- Ну-ну... - сказал Андрей и опустился возле Анны.
Главный зал суда Билокси располагался на третьем этаже, широкая мозаичная лестница вела на залитую солнцем площадку-крыльцо перед входом. Стены были только что выкрашены белой краской, а свежевымытый пол сиял.
Та глядела перед собой, что-то вспоминала, к чему-то прислушивалась.
В понедельник к восьми часам утра перед широкими деревянными дверьми, ведущими в здание суда, начала собираться толпа. Особняком в сторонке теснилась небольшая группка удивительно похожих друг на друга молодых мужчин в темных костюмах. Ухоженные, с напомаженными, коротко остриженными волосами, почти все — в роговых очках, у многих из-под сшитых на заказ пиджаков виднелись подтяжки. Это были аналитики-финансисты с Уолл-стрит, специализирующиеся на акциях табачных предприятий и посланные на Юг, чтобы отслеживать развитие процесса “Вуд против “Пинекса” на его начальной стадии.
- Али вот ночью... Не заспится иным разом, - ну, хоть зарежь. А батюшка с матушкой похрапывают. Выйду на речку, да и сяду у воды... Ночи летом светлые, а птицы в черемошнике, почитай, наскрозь поют... Сидишь и думаешь... Эх, думаешь, была бы богатырем, сгребла бы огромадный топорище, да ну тайгу пластать... Вывела бы дороженьку прямехонько на белый свет...
В центре площадки собралась и с каждой минутой росла более многочисленная, но не столь сплоченная группа людей, каждый из которых неловко держал в руках листок бумаги — вызов в суд в качестве кандидата в присяжные. Немногие среди них были лично знакомы, но они узнавали друг друга по этим повесткам, и между ними легко завязывался разговор — перед входом в зал суда слышался тихий, взволнованный гул голосов. Группа в темных костюмах оставалась неподвижной и молчаливой — они разглядывали вероятных присяжных.
Андрей поднял с полу стамеску, переставил с окна на пол примерзший пузырек с политурой. Анна подбросила в железную печку дров.
Третья группа суровых людей в мундирах охраняла вход. Не менее семи судебных охранников были отряжены для поддержания порядка в день открытия суда: двое стояли у входной двери с металлоискателями в руках, еще двое занимались бумажной работой за столом регистрации. Ожидался полный сбор. Остальные трое, потягивая кофе из бумажных стаканчиков, наблюдали за тем, как собирается толпа.
- Андреюшка, слушай-ка... Чевой-то сказать хотела. Да, вот чего... Не славно как-то... жизнь-то... Живешь, а словно бы не живешь, а так как-то...
Стражи открыли двери зала суда ровно в восемь тридцать, проверили повестку каждого присяжного, обыскали каждого с помощью металлоискателя, а публике объявили, что ей придется немного подождать. Это относилось также к аналитикам и журналистам.
Андрей откинул чуб и зашагал.
- Жизнь... Какая же это жизнь?.. - размахивая руками, говорил он. Жрут, спят, дерутся, убивают... Дикое нечто, звериное...
С учетом складных стульев, которые окружали постоянные места — обитые мягкой тканью скамьи, — зал вмещал около трехсот человек. За барьером вскоре соберутся еще человек тридцать юристов, участвующих в процессе. Эти рассядутся за столами. Всенародно избранный секретарь суда снова проверила все повестки, улыбнулась каждому кандидату, а с несколькими, с которыми была лично знакома, даже обнялась, после чего, словно умелый пастух, загнала “свое стадо” на предназначенные для них места. Звали ее Глория Лейн, обязанности секретаря суда в округе Гаррисон она исполняла последние одиннадцать лет и ни за что не упустила бы возможности покрасоваться на подмостках обещавшего стать самым громким за все время ее службы судебного разбирательства: ей предстояло разводить участников по местам, сличать имена и лица, пожимать руки, политиканствовать и наслаждаться всем этим. Помогали Глории три подчиненные ей более молодые женщины. К девяти часам все присяжные сидели на положенных местах соответственно номерам и прилежно заполняли очередные анкеты.
- Ох, голубчик... Хуже зверья... Ты побывай-ка у нас в Кедровке... Жуть...
Андрей одернул черную суконную рубаху, подошел к верстаку и стал стругать.
Не хватало лишь двоих. Эрнст Дьюли, по слухам, переехал во Флориду, где, как говорили, умер. О местопребывании миссис Телле Гейл Райдхаузер вообще ничего не было известно. Она зарегистрировалась в качестве избирателя в 1959 году, но последний раз участвовала в голосовании, когда Картер победил Форда. Глория Лейн объявила, что двое присяжных признаются несуществующими. Слева от нее ряды с первого по двенадцатый занимали 144 кандидата в присяжные, остальные 50 сидели справа в тринадцатом — шестнадцатом рядах. Глория отдала распоряжение вооруженному охраннику, и в соответствии с письменным указом судьи Харкина сорок человек зрителей были допущены в зал. Они расселись в задних рядах.
- Уж больно плохо: бедность, руготня, убийство...
Присяжные быстро заполнили анкеты, помощницы Глории Лейн собрали их, а вскоре после десяти в зал неторопливо вошел и первый из множества юристов, участвующих в процессе. Юристы появлялись не через центральную дверь, а из двух дверей, находившихся позади судейской скамьи, которые вели в лабиринты маленьких кабинетов и прочих служебных помещений. Все без исключения были одеты в темные костюмы, у всех был суровый вид, и все старались украдкой поглазеть на присяжных, при этом напуская на себя равнодушие и тщетно пытаясь показать, что они заняты более важными делами: кто-то листал бумаги, кто-то шепотом совещался с коллегами. Юристы медленно расселись за своими столами. Справа был стол представителей истицы. Защита сидела с другой стороны. У них за спинами вплотную друг к другу и к деревянному барьеру, отделявшему юристов от публики, стоял ряд пустых стульев. Больше за барьером не было ни пяди свободного места.
Анна сидела, склонив над шитьем голову.
Семнадцатый ряд пустовал, тоже по указанию Харкина, в восемнадцатом сидевшие плотной шеренгой ребята с Уолл-стрит изучали спины присяжных. За ними расположились несколько репортеров, затем — местные адвокаты и зеваки. Рэнкин Фитч в заднем ряду делал вид, что читает газету.
- Эн Федот у нас, лавочник, - тихо говорила Анна, - обобрал как-то двух тунгусов, а чтоб концов не видно, дал им спирту гольного бутылки три в дорогу-то. Ну, напились в тайге, а мороз был страшительный - замерзли. А наши мужики - чего им, нешто жалко!.. За два ведра Федот всю деревню купил: ни гу-гу.
Юристы продолжали прибывать. Затем свои места в тесном промежутке между барьером и столами юристов по обеим сторонам зала заняли консультанты по отбору присяжных и тут же приступили к выполнению своей неприятной работы: изучать лица ста девяноста четырех незнакомых людей. Они делали это по двум причинам: во-первых, потому, что именно за это им платили немалые деньги, во-вторых, потому, что предполагалось, будто они способны раскусить человека, читая по его лицу, как по открытой книге. Они напряженно всматривались, как кто-то скрещивает руки на груди, нервно покусывает ноготь, подозрительно, по-птичьи склоняет набок голову или делает какой-то жест, который якобы с головой выдает человека и его потаенные предубеждения.
Свежая стружка под сильной рукой Андрея с визгом отделялась от бруса и желтыми кудряшками ложилась у ног. Пахло смолой.
- А то парни девкам помощь устраивают. Слыхал, поди?
Время от времени они что-то корябали на бумажках и снова погружались в молчаливое созерцание лиц. На потенциального присяжного под номером пятьдесят шесть, Николаса Истера, смотрели особенно внимательно. Он сидел в середине пятого ряда, одетый в накрахмаленную рубашку цвета хаки с пуговками на воротничке, симпатичный молодой человек. Истер рассеянно поглядывал вокруг, но мысли его были сосредоточены на книге в мягкой обложке, которую он принес, чтобы скоротать время. Никому другому не пришло в голову принести с собой книгу.
- Да, обычай страшный. Изуверство. Грязь.
Все стулья за барьером, отделявшим суд от публики, постепенно заполнились. Не менее шести экспертов защиты изучали подергивания лицевых мышц и геморроидальные корчи наблюдаемых. Со стороны истицы таких экспертов было всего четверо.
Андрей положил фуганок. На его лице отразилась боль. Он полузакрыл глаза и, покачиваясь, слушал Анну.
Большинству гипотетических присяжных не нравилось, что их столь бесцеремонно разглядывают, и от неловкости они минут пятнадцать тоже сердито рассматривали своих наблюдателей. Потом кто-то из юристов, видимо, пошутил с коллегами, и их смех немного разрядил обстановку. Юристы шепотом сплетничали между собой, но кандидаты в присяжные боялись произнести даже слово.
- Молвить-то стыдобушка, скверность... Чуть не угодила девка - уманят обманом за деревню да всем табуном... Тьфу!.. Срамота одна... Господи Христе... Да ить с парнями-то ребятенки, мотри, лезут да женатики... А то старичишка какой ульнет... Орет девка, быдто жилы тянут... Одну замучили: умом помутилась да с сопки в речку. А вся и провинка-то, что за безносика замуж не пошла...
Последним, кто появился в зале суда, был, разумеется, Уэндел Pop, причем, как обычно, прежде чем увидеть, его услышали. Поскольку он не носил темных костюмов, на нем была одежда, которую он обычно надевал в первый день судебного процесса: серый вельветовый пиджак спортивного покроя, не сочетающиеся с ним серые широкие брюки, белый жилет, голубая сорочка и пестрый красно-желтый галстук. Pop рявкнул на одного из охранников, который расхаживал перед местами, занимаемыми адвокатами защиты, и проигнорировал остальных. Затем громко сказал что-то своему коллеге — адвокату истицы и, завладев таким образом вниманием суда, уставился на потенциальных присяжных. Это были его люди. Это было его дело, дело, которое он выпестовал в своем родном городе, и потому имеет полное право вести себя в своем суде как хозяин и рассчитывать на солидарность земляков. Они знают друг друга и вместе добьются справедливости.
Анна оторвалась от работы и уставилась в стену, словно в столбняке. Андрей, заложив руки назад, крупно шагал из угла в угол и что-то говорил Анне, но та думала свое.
Его появление ошеломило экспертов защиты. Им, конечно, подробнейшим образом объяснили, что представляет собой Уэндел Pop, но никто из них никогда его не видел. На лицах кандидатов в присяжные, многие из которых лично знали Рора, расцвели улыбки. Продолжая наблюдать за залом, эксперты заметили, что при появлении этой знакомой многим фигуры люди расслабились. Pop был местной легендой. Фитч с заднего ряда мысленно послал ему проклятие.
Потрескивало и ворчало в печке пламя, а с улицы доносились крики и руготня: должно быть, зачиналась поножовщина.
Наконец в десять тридцать судебный пристав, стремительно появившийся в дверях, возгласил: “Встать, суд идет!” Триста человек повскакали со своих мест, приветствуя Его честь Фредерика Харкина, поднявшегося на возвышение и усевшегося на судейскую скамью. После этого он попросил сесть всех остальных.
- А ты, Андреюшка, долго ли здесь проживешь-то?
- Не знаю... Может быть, всю жизнь, - упавшим голосом сказал Андрей.
Для судьи он был достаточно молод — всего пятьдесят. Демократ. Сначала губернатор назначил его исполнять обязанности судьи вместо предшественника, выбывшего до окончания срока, потом его выбрали на этот пост всеобщим голосованием. Поскольку прежде он выступал в суде в качестве адвоката истцов, считалось, что теперь он делает то же самое, но уже на судейском месте, хотя на самом деле это было вовсе не так. Просто защитники обвиняемого хитроумно распространяли подобный слух. В действительности Харкин прежде работал практикующим юристом в небольшой конторе, которая не имела на своем счету громких судебных побед. Работал он добросовестно, но страстью его всегда оставалась политика, и в политические игры на местном уровне он играл весьма искусно. Ему посчастливилось с новым назначением: теперь он зарабатывал восемьдесят тысяч долларов в год — гораздо больше, чем когда практиковал.
Он подошел к низенькому оконцу и, согнувшись, уставился на мутную, в лунном свете, всю засыпанную снегом улицу.
Вид зала, заполненного таким множеством правомочных избирателей, греет душу любого выборного должностного лица, и Его честь не смог сдержать широкой улыбки, приветствуя присяжных в своей вотчине, словно они пришли сюда добровольно. Однако по окончании приветственной речи улыбка медленно сползла с его лица — он дал понять, что пришел черед серьезных дел. Ни особая теплота, ни чувство юмора не были свойственны Харкину, он быстро принял деловой вид. Это было вполне уместно.
- Проводи-ка... Пойду не то... - вздохнула Анна.
Перед ним за столами на предназначенных для них местах весьма тесно разместились юристы. Были официально зарегистрированы команды истицы — восемь человек и ответчика — девять. Четыре дня тому назад Харкин распорядился расставить в зале соответствующее количество стульев для обеих. Когда жюри будет отобрано и процесс начнется, только по шесть человек с каждой стороны получат возможность сидеть, держа ноги под столом. Другим предстояло занять места на стульях, которые пока что оккупировали эксперты по отбору присяжных. Оставят свободные места, разумеется, для истицы — Селесты Вуд и ответчика — представителя “Пинекса”. Места за столами были оснащены по минимуму — лишь письменные принадлежности да небольшой свод правил, которые Его честь лично составил специально по этому случаю.
- Сиди...
Он опустился возле и задумался. Анна прижалась к нему, заглядывая в глаза. В них была печаль, ей показалось даже - слезы.
Судебное преследование началось еще четыре года назад, развивалось весьма бурно, как со стороны обвинения, так и со стороны защиты, так что теперь дело насчитывало одиннадцать пухлых томов. Каждая из тяжущихся сторон уже истратила миллионы. Суд обещал продлиться не меньше месяца. В настоящий момент в зале суда собрались некоторые из самых блестящих юридических умов и самых важных персон в стране. Фреду Харкину предстояло править этой непростой компанией твердой рукой.