В день продолжения судебного заседания в девять часов утра Бетси и Гил Вулф тихонько сидели в обшитом панелями зале на четвертом этаже здания одного из судов в центре города и ждали вместе со своим адвокатом. Помощник окружного прокурора периодически кашлял, и судья предложил ему леденец.

— Леденцы «Друг рыбака» творят чудеса, — сказал судья, доставая из ящика гремящую жестяную коробочку и передавая ее приставу, который вручил ее помощнику окружного прокурора. Проходили минуты, Гудмен не появлялся. Было издано распоряжение суда, и детективы Манфредо и Спивак отвели Вулфов в сторонку и объяснили, что как только они получат какие-то известия от Гудмена, им необходимо сообщить об этом, а также попробовать убедить Гудмена явиться в суд.

Узнав, что Гудмен Вулф пропустил назначенное после перерыва заседание суда, городские таблоиды прислали фотографов, которые слонялись возле «Лабиринта» и осторожно подходили к Эш, которая спешила на автобус, идущий через весь город к школе. Материал «Шокирующий побег школьника-преступника», впрочем, не вызвал большого резонанса, поскольку в последние дни апреля двое мужчин ограбили и застрелили пятидесятилетнюю женщину в Центральном парке, неподалеку от Лодочного бассейна. Теперь Гудмен упоминался в The Washington Post и Daily News исключительно в контексте опасностей, которые таит в себе Центральный парк, особенно для женщин. Совершенно отдельный сюжет был связан с тем, что в парке возле 92-й улицы с дерева упала ветка, и в результате погибла девочка-подросток, но все эти публикации вызывали тревогу. Целый город, а не только парк, стал казаться еще более враждебным. Постоянно совершались групповые нападения. Уличные автомойщики стояли на выездах из тоннелей со своими инструментами и ведрами темной воды, навязчиво подступая к автомобилям. Школьник-преступник Гудмен Вулф стал всего лишь частичкой большого бурного сюжета, меркнущей по сравнению с грядущими событиями.

Десять лет спустя еще один школьник нападет на девушку в Центральном парке, но этот парень еще и убьет свою жертву. А через тринадцать лет молодую сотрудницу инвестиционного банка, вышедшую вечером на пробежку в парке, изнасилуют и изобьют до коматозного состояния. Считалось, что на нее напала банда малолетних «дикарей», как называли их люди, но еще гораздо позже обвинительные приговоры были отменены, когда в совершении этого преступления признался другой человек. Да кто вообще знал, что произошло на самом деле? Парк был темным, красивым, а теперь и страшным зеленым массивом, соблазняющим и разделяющим город.

Несколько десятилетий назад Мэнни и Эди Вундерлих путешествовали по Нью-Йорку на поездах наземной железной дороги. Они посещали собрания социалистов и авангардные оперы, а в итоге зачастили в фолк-клубы, и попасть на каждое мероприятие там вроде бы можно было «за пятачок» — по крайней мере так они рассказывали. На одной стороне Манхэттена сияла река Гудзон, о берега другой билась Ист-Ривер. Пространство между двумя реками принадлежало молодой богеме. Теперь дело обстояло иначе, поэтому здесь стало гораздо хуже. Но Гудмен не проходил по разряду худших, он был лишь бегло упомянут в перечне симптомов упадка великого города, а скоро и совсем исчез.

Но сейчас он еще горел — яркий, свежий очаг боли, которая не стихала. Эш постоянно названивала Жюль и говорила, плача и куря, или же вовсе не произнося ни слова. Ей так не хватает Гудмена, рассказывала она. Она знала, что он раздолбай, но до сих пор все его пролеты были поправимы. Такая роль ему досталась с самого раннего детства, и в то время это было почти забавно, потому что он вдобавок был очарователен, дурашлив и всегда вносил оживление в жизнь семьи. Он частенько надевал на их пса Нуджа тренировочный лифчик Эш. Будил Эш среди ночи и тащил на запретную крышу «Лабиринта», где они сидели и вместе поедали маленькие пастилки из пакета, глядя сверху на застывший, делающий выдох город. А теперь родительская печаль об утрате была невыносима, как и ее собственная.

Однажды утром в майские выходные Эш села в поезд и отправилась по Железной Дороге Лонг-Айленда в Хеквилл, чтобы провести уик-энд у Хэндлеров. Было время, когда Жюль уговорила бы ее не приезжать, но на сей раз она не стала этого делать. Никто из ее друзей не видел ни ее домика, ни ее скучного, убогого пригорода, а она и не хотела, чтобы они все это видели. Раньше и Эш, и Итан упоминали, что было бы интересно выбраться к ней, но Жюль пресекала эти попытки, изрекая нечто бессмысленное вроде «всему свое время, милые мои». Но теперь Эш надо было вырваться от родителей и из города. Перед ее приездом Жюль обошла дом, разглядывая все, пытаясь сообразить, как по-умному придать этому месту более пристойный вид. Она кралась по комнатам, оценивающе прищуриваясь, хватая безобразную пепельницу и тихонько пряча ее в ящик стола, убирая подушку, которую тетушка Джоан расшила нитками из набора с трафаретом «ДОМ — ВОТ МЕСТО, ГДЕ ПРИМУТ ТЕБЯ, ЕСЛИ ТОЛЬКО ТЕБЕ ТУДА НАДО — РОБЕРТ ФРОСТ». Жюль был невыносим образ тетушки Джоан, которая за всю свою жизнь не прочитала ни одного стихотворения, вышивающей имя «Роберт Фрост» зеленой ниткой, как будто это свидетельствовало о некой ее причастности к «литературе». Подушка отправилась в ящик вслед за пепельницей, и когда Жюль закрывала ящик, мать заметила ее и спросила:

— Что это ты тут делаешь?

— Просто прибираюсь.

Лоис оглядела комнату, примечая, что коврик до блеска вычищен пылесосом, предметы на горизонтальных поверхностях переставлены, на кушетку наброшена шаль — не для того, чтобы скрыть какое-нибудь пятно или другой изъян, а чтобы скрыть саму кушетку. Видя, что мать смотрит на дом с точки зрения Жюль, та устыдилась. Внезапно оказалось, что Лоис, за которой не числится никаких заслуг, вроде бы все понимает. Она пережила смерть своего молодого мужа, и теперь она — одинокая мать с двумя дочерями, одна из которых учится в колледже в соседнем Хофстре, но ради экономии живет дома, а другая ясно дала понять, что предпочитает собственной семье общество более богатое, изощренное и увлекательное. Недавно Лоис вновь начала работать — впервые с тех пор, как вышла замуж. «Эмансипация добралась и до меня, — говорила она. — Да и зарабатывать теперь надо». Она получила должность помощника директора в начальной школе Элис Ф. Дервуд, где в свое время учились Жюль и Эллен, и ей нравилось выбираться из дома и погружаться в бурную, непредсказуемую школьную среду.

— Ну что же, смотрится очень мило, — наконец решила сказать Лоис Хэндлер, глядя на все, что сотворила Жюль в гостиной. — Спасибо.

Главным сюрпризом в этот уик-энд стало то, что ее мать и Эш понравились друг другу. Неловко себя чувствовала только Жюль, которой оказалось нелегко справиться с пересечением этих двух миров. Когда прибыл поезд, на платформу вышла Эш, похожая на ребенка, которого отправили в деревню подальше от «Лондонского блица». Жюль выскочила из машины, в которой сидела вместе с матерью на стоянке, и широкими шагами помчалась по металлическим ступеням навстречу Эш, как будто ее городская подруга не сможет сойти по этой лестнице без посторонней помощи.

— Добро пожаловать в Хеквилл, — сказала Лоис, когда Эш забралась на заднее сиденье.

— Да уж, добро пожаловать в прекрасный Хеквилл, — подхватила Жюль голосом, каким можно было бы сопровождать допотопный учебный диафильм. — Шумный мегаполис, где есть три художественных музея и шесть оркестров. Вдобавок в нашем волшебном городе пройдет следующая летняя Олимпиада.

Эш сделала вид, что не слышит ее.

— Спасибо, миссис Хэндлер. Я правда рада, что приехала. Мне надо было выбраться. Вы этого не знаете, но вы в каком-то смысле спасаете мне жизнь.

— Первая остановка — исключительно шикарный и на редкость изящно названный Синди-драйв! — воскликнула Жюль, когда они въехали в район новой застройки с одинаковыми одноэтажными домами, посаженными нос к носу вдоль прямой улицы. Принимая душ, можно было заглянуть еще и в душ семьи Ванчиков. Однажды Жюль и миссис Ванчик встретились взглядами, увидав друг друга повыше шеи, пока вода одновременно лилась им на головы.

— Ты знала, что на другой стороне улицы живет Жа Жа Габор? — спросила Жюль. — Нет, правда, вон там! Синди-драйв, дом девять. А вот и она, надевает боа. Она такая милая. Привееет, госпожа Габор!

— Пожалуйста, не обращайте внимания на мою дочь, Эш. Похоже, она сошла с ума.

Уик-энд прошел в провинциальных занятиях, которые Жюль на дух не переносила. Эш Вулф была особенно благодарна за «Молл Уолта Уитмена», название которого Жюль беспощадно высмеивала летом в компании своих друзей. Десятилетия спустя, игриво описывая на вечеринке свое детство, она скажет: «Возможен ли более яркий оксюморон, чем „Молл Уолта Уитмена“? Ну разве что… „Аквапарк Эмили Дикинсон“». А сейчас Жюль и Эш вместе бродили по огромному помещению, почти надо всем смеясь, мимоходом заглядывая в универмаг Герца, книжный магазин Брентано, «Оранж Джулиус» и «Гамбургеры Вессон», где фишка была в том, что бургеры не круглые, а квадратные. Зашли в большой многоярусный кинотеатр, который служил сердцевиной молла. Показывали «Всю президентскую рать», и пока шел фильм, Жюль вспомнила об отставке Никсона, за которой весь лагерь наблюдал почти два года назад, когда стремительно уносящимся летом рухнуло правительство. Все обитатели лагеря напоминали счастливых сапожников, работающих в лесу и толком не знающих внешнего мира и его пороков.

Теперь в том самом мире Джимми Картер реально обгонял Форда по результатам некоторых опросов, и все поражались этому. Итан в последнее время изо всех сил рисовал эскизы Картера как персонажа «Фигляндии» и совершенствовал его ленивый южный акцент.

— У нас с Картером нет ничего общего, кроме того, что каждый из нас, похоже, едва ли когда-нибудь что-то выиграет, — сказал Итан по телефону Жюль. — Вот почему мне этот парень нравится. Кроме того, он, по-моему, довольно честен, а это редкость.

Ночью в тот уик-энд в Хеквилле Жюль и Эш вдвоем улеглись на ее кровать, Эш — головой к изножью. Много лет спустя, когда обе выйдут замуж и будут растить маленьких детей, им предстоит лежать на других кроватях со своими детьми, играющими рядом с ними, они с облегчением поймут: даже взрослея, разбиваясь на пары и начиная семейную жизнь, всегда можно соединяться таким образом, как научились в юности, сохранив это пристрастие на всю жизнь. Эш, лежащая рядом с Жюль на ее кровати в Хеквилле, предварительно совершила ряд тщательных вечерних омовений в единственной в доме ванной персикового цвета, и теперь от нее пахло одновременно молоком и перцем. Может быть, мыло, которое она привезла с собой из города, называется «Перечным молочком», сонно подумала Жюль. Так или иначе, всякий захотел бы находиться вблизи от этого аромата, пить его из девушки, раз нельзя его пить из бутылки.

— Ну и как ты думаешь, что с ним будет? — спросила Эш.

— Не знаю.

— Поскольку он парень, ему, наверное, проще во внешнем мире, — сказала Эш. — Но поскольку он Гудмен, труднее. Всегда было труднее. Он как бы тычется наугад. Даже не пытается играть в игры, в которые нужно играть. Вот я всегда знала, еще когда была маленькой, как угождать учителям. Я усердно писала довольно замысловатые сочинения и сдавала их в расчете на дополнительные баллы. Хочешь узнать секрет? Сочинения были длинными. Они были не так уж хороши, но показывали целеустремленность. Это и есть моя сильная сторона — целеустремленность. Я уверена, что они утомляли моих учителей. «Тайна золотой каминной полки». «Похождения тройняшек из Карсона». Они были изнурительными! А еще я каждый год делала открытки к дням рождения моих родителей — часами напролет этим занималась. Однажды я даже раскрасила открытку вручную — а Гудмен вообще забывал про их дни рождения, и я ему напоминала, и в последнюю минуту он просил меня разрешить ему подписать открытку, которую я сделала. Но они никогда не думали, что он потратил на это хоть секунду. Знаю, мы живем в мире сплошного сексизма, и многие мальчики бездельничают, только во всякие неприятности вляпываются, пока однажды не вырастут и не захватят себе все, не станут главенствовать во всех аспектах жизни. Девочкам же, по крайней мере в детстве и при определенном усердии, похоже, все достается лишь на время. Им вроде бы уделяют внимание. Мне всегда уделяли внимание.

— А мне никогда, — сказала Жюль. — Пока я не познакомилась со всеми вами.

— Ты считаешь, что мы жуткие нарциссы — те, кто затянул тебя в наши тиски?

— Конечно.

— Правда? Большое спасибо, Жюль, — Эш швырнула в нее подушку, нерешительно попробовав проявить женскую игривость. Но их дружба была не такой. Они не сидели вдвоем, покрывая лаком ногти и мечтательно беседуя; их роли были другими. Эш верховодила, а Жюль была ее самой близкой подругой, но в то же время старательной, смешной, странной просительницей. Расклад не идеальный, но единственно возможный, и он был гораздо лучше всего того, к чему привыкла Жюль, прежде чем отправиться в «Лесной дух», то есть, по ее ощущению, лучше, чем ничего. Как странно, что она не понимала, что это не значило вообще ничего, пока не поехала туда; ей незнакомо было чувство тоски, или пустоты, или неполноценности, или алчности. Она просто шла своим путем — со школьным ранцем, ортодонтией и своим домиком. Джули, она была Джули, и ее это вполне устраивало до тех пор, пока резко не перестало устраивать.

— Я пошутила, — быстро сказала Жюль. — Конечно, вы не нарциссы. И, кстати, сейчас ты очень вкусно пахнешь.

— Спасибо, — зевнула Эш. — Может быть, если у меня ничего не получится в театре, на моем надгробье смогут написать: «Она очень вкусно пахла».

— «У нее был обонятельный блеск».

Они притихли.

— Хотела бы я точно знать, когда мы умрем, — сказала Эш.

Обе задумались о своей неизбежной смерти и пожалели себя, но потом это прошло, как дрожь. Затем Эш сказала:

— Хотела бы я знать, когда умрет Гудмен. И сделает ли он сперва что-нибудь со своей жизнью. Если бы только у него был такой человек, как старина Мо Темплтон, который мог бы направлять его, быть его наставником. Помогать ему с архитектурой или чем он там еще решит заняться. Если бы он только обладал талантом, который был бы воспитан, взлелеян и развит. Это бы помогло. Талант ведет тебя по жизни.

В конце уик-энда в Хеквилле Эш выглядела сильнее.

— До чего же я вам благодарна, миссис Хэндлер, — сказала она, стоя в кухне и сжимая свою дорожную сумку. — Дома такая напряженная обстановка, я не знала, что делать, — голос ее пресекся, и мать Жюль импульсивно обняла ее.

— Я так рада, что ты приехала, — сказала Лоис. — Теперь я понимаю, почему Жюль так тебя любит. А еще ты просто красавица.

Жюль поняла, что упоминание красоты Эш косвенно указывало на недостаточную привлекательность Жюль, но все же это прозвучало нормально, даже приятно было такое от матери услышать. Жюль гордилась красотой Эш.

— Приезжай в любое время, — продолжала Лоис. — Только слово скажи.

— Да-да, тебе всегда найдется местечко на эксклюзивной Синди-драйв, — вставила Жюль. — Всего в трех кварталах от «Дресс Барн».

— Ой, помолчи, — с улыбкой сказала Эш, отмахиваясь от нее.

В тот день после того, как они отвезли Эш на обратный поезд и вернулись домой, Жюль влезла в ящик комода, вытащила безобразную пепельницу и уродскую расшитую подушку и вновь водворила их на законные места в гостиной. Однако через полчаса увидела, что мать их снова убрала. Отныне Лоис Хэндлер, похоже, не ощущала такой угрозы, когда Жюль почти каждые выходные ездила в город.

В семействе Вулфов жизнь продолжалась в тревожном режиме. До сих пор никто не знал, где Гудмен, он мог быть где угодно. Когда его найдут или он сам вернется домой, его сразу же арестуют, объяснил им адвокат. Они ждали, что Гудмен позвонит или напишет, чтобы они могли выяснить, все ли с ним в порядке, и убедить его приехать домой, сказав, что они понимают, как он испугался, но справляться с этим надо по-другому. Они знали, что он невиновен, и скоро об этом узнают и все остальные. Приезжай домой, скажут они. Однако он не связался ни с кем из них, и учебный год завершился как обычный учебный год, за исключением того, что Гудмен не окончил среднюю школу, не продвинулся в жизни, как предполагалось. Он не получил возможности созреть, стать не таким, каким был раньше. Его история на этом месте прервалась.

Это лето должно было стать последним, которое остальные из их компании проведут в «Лесном духе», теперь только Эш вообще не знала, будет ли она в состоянии поехать. Кэти точно больше туда не поедет, она до сих пор ни с кем из них не разговаривала. Трой из верности ей тоже не ехал. Отсутствие Гудмена, который все равно слишком вырос для поездки в лагерь, поскольку предполагалось, что осенью он отправится в колледж, также портило идею провести лето там. Но в следующем году они тоже станут слишком взрослыми. И они решили съездить в лагерь еще разок.

Вскоре после того как Жюль в конце июня вновь приехала в Белкнап, она поняла, что их компания здесь загостилась. Теперь большинство других обитателей лагеря выглядело гораздо младше. Появилось множество новичков, и они слегка отличались от прежнего состава. На пути к озеру Жюль подслушала неприличную шутку. Неужели эти ребята не понимают, что в такое место, как «Лесной дух», приезжаешь именно для того, чтобы заменить неприличные шутки, скажем, шутками из Брехта? Во втором девичьем вигваме в это последнее лето жили Жюль, Эш, Нэнси Манджари и Джейн Зелл. На старой кровати Кэти Киплинджер теперь спала новая девочка, Дженни Чан, замкнутая американка китайского происхождения, которая осваивала ремесло стеклодува и имела привычку разговаривать во сне — только в это время она расслаблялась.

— Мама! Я тебя не предавала! — кричала она, а другие в сладострастном упоении слушали.

Весь лагерь знал, что Эш грустит и думает только о Гудмене. Иногда ночью, когда кровлю их вигвама царапали деревья или сквозь сосны мерцал фонарь, а потом его луч сразу же исчезал, Эш на мгновение грезилось, что Гудмен вернулся.

— Здесь нет ничего невозможного, Жюль. Он знает, где нас найти, — прошептала однажды Эш. — Он расскажет нам, что скрывается где-то поблизости — может быть, живет в какой-нибудь убогой квартире в Питтсфилде. Мама часто читала нам сказку братьев Гримм. Брат и сестра убежали в лес, чтобы избавиться от злой мачехи. Всегда бывает мачеха, никогда отчим, даже сказки полны сексизма. Ну вот, брата замучила жажда, а мачеха заколдовала все родники. Остался только один источник, но если он попьет из него, то превратится в оленя. И сестра говорит: «Пожалуйста, не пей из него, потому что если ты превратишься в оленя, то убежишь от меня». А он говорит: «Нет-нет, обещаю, не убегу». Он пьет из родника и, конечно, превращается в оленя.

— И убегает от нее, как она и предрекала, верно? — сказала Жюль. — Чтобы присоединится к охоте? Я помню эту сказку.

— Да, правильно. А она безутешна. Но он постоянно навещает ее в облике оленя и копытом стучит в дверь дома, где она поселилась, и говорит: «Впусти меня, сестрица». Он приходит каждую ночь и бродит туда-сюда по лесу. И вот однажды ночью он приходит к ней и говорит: «Сестрица, впусти меня». И она впускает его и видит, что он ранен.

— Вот об этом я и думаю постоянно, — сказала Эш взволнованным голосом. — Что однажды ночью появится Гудмен, и он будет как бы ранен. С ним что-то случится там. А я впущу его и позабочусь о нем. И уговорю его остаться со мной, — она немного по-детски посмотрела на Жюль.

— Неужели ты думаешь, что такого не может произойти? — спросила Эш.

— В реальной жизни? — уточнила Жюль, и Эш кивнула.

— Может быть, — только и смогла она выдавить из себя.

Но Гудмен не приходил. Царапающий звук, который слышался с крыши, издавал нависший коготь ветки, а шаги возле вигвама означали, что там бродят вожатые, чьи фонари разбрасывают среди сосен хаотичные желтые лучи. Этим летом все было по-другому. Даже Гудрун Сигурдсдоттир, исландская ткачиха и спасательница, не приехала. Кто-то сказал, что у себя на родине она вышла замуж. Вундерлихи тоже казались очень сильно постаревшими. Повариха Ида Штейнберг выглядела особенно усталой. Эта троица была здесь с момента основания «Лесного духа» — собственно, Вундерлихи и были «Лесным духом», и они всегда говорили, что лагерь поддерживает в них молодость, но, наверное, нельзя вечно пить из одного и того же источника.

Итан делал свою лучшую работу за все время, трудясь бок о бок со стариной Мо Темплтоном, который теперь был, как Жюль однажды сказала Итану — и тут же об этом пожалела, увидев его лицо, — дряхлым Мо Темплтоном. Как-то Жюль увидела, как Итан помогает Мо идти к анимационной мастерской, осторожно держа своего наставника под руку, чтобы он не споткнулся и не упал. Иногда Итан в разговоре со стариной Мо упоминал какую-нибудь деталь из ранней истории мультипликации и задавал ему сложный вопрос на эту тему, и в прошлом Мо всегда отвечал очень развернуто. Теперь же, когда Итан упомянул короткометражку «Когда Джоджо вприпрыжку бежит домой» из цикла 1915 года «Копуша Мэлоун», Мо улыбнулся и сказал: «Да, хорошую работу они сделали тогда». Но когда Итан захотел узнать подробности, Мо прикоснулся к его руке, и с улыбкой сказал: «Ох уж эти твои вопросы, Итан». И больше ничего. Как будто Мо Темплтон сберегал все свои силы для того, чтобы проснуться утром в начале дня, взойти на вершину холма и посидеть среди этих молодых людей с их идеями, их рисунками фигур, которые внезапно стали утомлять своими движениями.

Пришло время старости отойти в сторону, а молодости — сделать большой шаг вперед. Однозначно настала пора. Все лето Жюль и Эш ходили вместе по площадкам, забирались вглубь соснового леса, куда никогда не хотели заходить прежде. Трудно было сыскать где-то на свете двух девушек, которые меньше интересовались бы природой и природными явлениями. Но теперь, кажется, прогулки на природе стали нужны, и сандалии «Доктор Скулс», которые носили и Жюль, и Эш, отпечатывались на земле, усеянной рыжими и коричневыми сосновыми иголками. Порой после грозы там и тут выскакивали, словно карбункулы, россыпи грибов. Обе девушки отшатывались в сторону, приметив недоразвитого птенчика, перемолотого ковром из летучих и ползучих тварей. Если присмотреться к чему угодно, можно чуть ли не в обморок упасть, думала Жюль, хотя присматриваться надо, если хочешь хоть что-нибудь в жизни узнать.

В один из дней Эш не оказалось рядом, чтобы отправиться на прогулку. Джейн Зелл сказала, что видела, как она выходила из вигвама и выглядела расстроенной, но понятия не имела, куда она пошла. Воздух в тот вечер был просто невыносимо влажным, и пять девушек обессиленно рухнули на кровати. Они немного поболтали, каждая рассказывала о своей жизни дома, за исключением Дженни Чан, которая заговорила лишь после того, как остальные замолчали. Во сне она сказала: «У этого мужчины было лицо! У него было лицо!»

— Разве не у всех оно есть? — удивилась Нэнси Манджари.

Кто-то зевнул.

— Ужас, как поздно уже, — сказала Эш. — Увидимся утром, дамы.

Остальные затихли, успокоилась и девочка, разговаривавшая во сне. Даже в жару тела их придерживались циркадных ритмов, так что заснуть удалось. Но позже, около двух часов ночи, когда вожатые уже закончили вялый обход, Жюль проснулась от звука открывающейся двери вигвама и чьих-то шагов по деревянным половицам. Шаги были мужскими, и в полубессознательном состоянии ей показалось, что она вроде бы слышала, как Гудмен Вулф говорит: «Сестрица, впусти меня». Жюль неспешно выскальзывала из объятий Морфея, надеясь окончательно проснуться в момент, когда Гудмен воссоединится с сестрой, а потом и со всеми ними. Усталый, измотанный, может быть, даже раненный Гудмен, вернувшийся из своих нелепых панических странствий. Неважно, предстанет ли он в облике оленя или мальчика. Что бы с ним ни случилось, он сможет восстановиться. Его юридические проблемы постепенно решатся, подумала Жюль. Адвокат позвонит в окружную прокуратуру и договорится об условном осуждении вместо тюремного срока. В конце концов, как и предполагалось, состоится суд, и Гудмена в итоге оправдают. Кэти со временем сбивчиво признает, что на тот момент была еще незрелой, действительно задерганной и склонной к драматизации, а теперь она понимает, что, может быть, исказила реальную картину. Важно, что Гудмен сейчас здесь. Все еще лежа в кровати, Жюль ощутила трепет полусонной надежды, который окончательно разбудил ее.

Но, проснувшись, она услышала только «тсс». Потом негромкий смешок, потом Эш бодро шепнула кому-то:

— Нет, вот сюда. Это Дженни Чан. Она начнет кричать про мужчину с лицом.

— Что? — переспросил он.

— Иди сюда. Все в порядке. Они спят.

Итан Фигмен забрался в постель самой, наверное, красивой девушки, какую он когда-либо видел, и если счастье излучает собственный свет, то, наверное, он струился с этой кровати на прямоугольную поверхность вигвама, проникая во тьму. Наверняка сам Итан трепетал от счастья — но, возможно, и Эш тоже. Итан и Эш. Итан и Эш?

Ерунда какая-то. Импульс попал в глаза Жюль, пока она пыталась осмыслить происходящее. Как получилось, что именно Итан стал желанным для Эш? Ведь Жюль его отвергла. Но, конечно, все люди разные, вспомнила она, им позволено быть разными. Она заставила себя подумать об этом, резко отворачиваясь от их тел лицом к окну и жаркой ночи, которая пропускала сквозь занавеску лишь скудный противный воздух. Два голоса в вигваме стихли и слились воедино, затем превратились в воркование, будто в постели друг к другу прижимаются два голубка. Печальная, прекрасная, нежная Эш Вулф и чудесный, безобразный, блестящий Итан Фигмен, невероятная пара, невероятным способом втиснутая в спальный мешок с горячей красной подкладкой и повторяющимся узором из ковбоев и лассо, издавали шепот и лепет. «Сними рубашку», — шепнула ему Эш. «Рубашку? Наверное, ни к чему», — прошептал он в ответ. «Надо». — «Ну ладно. Погоди, она не снимается. Смотри, смотри, ее заклинило». А Эш прошептала: «Ты сумасшедший». И в ответ сговорчивый Итан безумно рассмеялся, а дальше последовал тихий, едва различимый звук: скорее всего, он впервые в жизни снимал рубашку перед девушкой. «Ну вот. Отлично, — прошептала Эш. — Видишь?»

Затем послышались чмокающие, мучительно человеческие звуки, и вновь вернулись голуби, и внутри раскаленной фланели все закрутилось, как на вертеле. Любовь неизъяснима. Жюль Хэндлер-Бойд в конце концов поймет это, когда станет терапевтом, но нынешняя Жюль Хэндлер знала об этом лишь понаслышке и откликнулась внезапным ощущением притворства и стремлением защититься. И, в общем-то, завелась. Почувствовала, что все сделала неправильно, как всегда. Она ощутила непреодолимую потребность сказать завтра Джоне что-нибудь мерзкое и насмешливое о том, свидетельницей чему стала минувшей ночью. «Представляешь себе? Похоже, противоположности и впрямь притягиваются, хотя и несуразно в данном случае».

Поутру восстановилась нормальная температура воздуха, а в вигваме остались только пятеро девочек. Они восседали на кроватях под вступительные аккорды симфонии Гайдна «Сюрприз», которую Вундерлихи по-прежнему заводили ежедневно на проигрывателе, и мелодия разносилась по лагерю «Лесной дух», пробуждая всех от сна.

7

Уму непостижимо, как любовь двоих людей может навредить третьему. Если они все так же поддерживают связь, постоянно названивают и как обычно зовут ее в город на выходные, откуда взяться острому чувству одиночества? И все же Джули Хэндлер чувствовала себя одинокой весь год с тех пор, как Эш Вулф и Итан Фигмен стали любовниками. И это они сами называли себя любовниками, не она. Никто на ее памяти еще не использовал этого слова, но Эш произносила его так, словно в том, что подростки являлись любовниками, нет ничего необычного. Тем летом Эш и Итан словно соединились какой-то крепкой, если не сказать телепатической, связью. По их словам, раньше идея стать любовниками вовсе не приходила им в голову. Но поскольку они уже годами знали друг друга и каждое лето проводили на одном и том же клочке земли в Беркширских горах, их вдруг осенило — и больше они не желали разлучаться друг с другом.

Настал апрель 1977 года, и к тому времени они встречались уже восемь месяцев. Итан был с Эш, когда у собаки семейства Вулф нашли неоперабельную опухоль, из-за чего ретривера пришлось усыпить. Эш не смогла заставить себя отправить Нуджа на операцию, и это пришлось сделать Итану. Он пошел вместе с матерью Эш, и вдвоем они гладили по тревожно вздымающемуся боку прекрасную золотистую собаку, с которой Эш и Гудмен провели все детство, а врач ввел ей препарат, который остановил сердце. Итан утешил мать своей девушки — свою, как потом оказалось, будущую тещу, — а затем вернулся в приемную, и Эш упала в его объятия и расплакалась. Казалось, он стал хранилищем всего женского горя на свете.

— Гудмен даже не пришел, — жаловалась Эш, уткнувшись в него лицом. — Нудж был нашим псом, моим и его, мы оба так любили его, а Гудмен пропустил его смерть, Итан. Он обязан прийти ради Нуджа. Мы оба обязаны.

Но зато Итан не пропустил смерть пса — Итан присутствовал при ней, как и при многих других событиях.

А на этой неделе все получили ответы из колледжей. Эш приняли в Йель, где учились ее дяди и дед по материнской линии. Итана же взяли на анимационный курс в городскую Школу визуальных искусств. Они станут жить в двух часах езды друг от друга, но продолжат видеться.

Джона, упоминавший, что не собирается заниматься музыкой в колледже, уезжал в МТУ учиться на инженера. А Жюль, родители которой стеснены в средствах, не особо уделявшая внимание учебе, поскольку полностью отдавалась всему и всем, хоть как-то связанным с «Лесным духом», отправлялась в государственный университет Нью-Йорка в Баффало. Она представила, как Эш и Итан ездят друг к другу: Итана, вцепившегося в баранку руля старой отцовской машины и выезжающего на автостраду, или Эш в вагоне электрички, уткнувшуюся в книжку из серии «Пингуин Классикс». Все вокруг могли лишь удивляться, что Эш и Итан нашли друг в друге, но Жюль казалось, что они-то с Джоной понимают, насколько сильно пара увлечена друг другом. Причиной того, что их связали такие отношения, стал уже год как исчезнувший Гудмен. Эш и Итан никогда бы не полюбили, не отправься он в бега.

— Если есть такое слово «сведенные», — сказала Жюль Джоне одним весенним вечером еще до того, как они разъехались. — То это они и есть.

— Ага, — кивнул ей тот. — Думаю, есть. И это как раз про них.

А Джона и Жюль, следовательно, были «несведенными», если такое слово тоже существовало. Они сидели на чердаке дома Джоны Бэя — просторном, но не доведенном до ума жилье на Уоттс-стрит. Жюль не понимала, почему все время чувствует себя такой одинокой. Было трудно поверить, что виною этому «сведенность» Эш и Итана. Джона подобного чувства не испытывал, хотя признался, что ощутил себя немного ущербным — пристыженным и даже потрясенным, когда вспомнил, что в прошлом году парнем Эш был он, и как плохо он справился с этой ролью.

— Но это ведь не работа, — возразила ему Жюль.

— Может, и нет, — пожал плечами Джона, но не стал развивать мысль. Ни он, ни она еще толком не понимали, как быть чьим-то партнером. Такому нельзя научить — надо учиться на практике самому и по собственному желанию, и тогда со временем по идее начнет получаться лучше. В МТУ наверняка будет полно таких же людей, не знающих, как нужно быть чьим-то партнером. А в таких условиях неопытный и осторожный Джона Бэй мог и преуспеть.

— Детки! — позвала их его мать. — Идите-ка сюда, послушайте. Мне интересно, что вы скажете.

Она сидела в алькове в углу чердака вместе с двумя другими музыкантами. Вместе они сыграли песню с джазовыми сбивками, из-за которых она смахивала на саундтрек к полицейскому сериалу. Джона упоминал, что его мать старалась шагать в ногу со временем. Голос ее еще был хорош — не то что убитые голоса некоторых теток, с которыми она начинала свою карьеру на фолк-сцене и которые в те времена пели ангельским сопрано, а сейчас хрипели, словно чей-то дядя с эмфиземой.

Сюзанна Бэй же все еще могла спеть что угодно, но проблема теперь заключалась в том, захочет ли ее кто-нибудь слушать. На концертах в немногих оставшихся фолк-клубах с неумолимо растущей ценой билетов, где она выступала, был стабильный спрос на ностальгические песни вроде «Нас унесет ветер», «Мальчик-бродяга» и другие композиции, которые заставляли слушателей вспоминать былые времена, когда они их еще слушали, и думать, сколько с тех пор утекло времени и как сильно они все постарели. Этими востребованными песнями приходилось щедро разбавлять программу концерта — в толпе явственно чувствовались беспокойство и даже враждебность, когда ей пытались сыграть что-то незнакомое.

— Течение меняется, — любила повторять Сюзанна, но течения меняются всегда.

Просто когда ты в течении, приходится это замечать. Эпоха фолка заканчивалась, что неимоверно огорчало музыкантов ранних лет жанра, когда акустическая гитара и голос, казалось, могли остановить даже войну; но теперь мир полнился самой разной отличной музыкой — как фолком, так и не фолком. Просто новые песни Сюзанны Бэй так и не сумели вписаться в конец семидесятых.

Закончив свой спонтанный концерт на чердаке, Сюзанна взволнованно осведомилась у Джоны и Жюль, стали бы они с друзьями слушать такую музыку.

— Как думаете, захотелось бы вашей компании послушать мой новый альбом в таком стиле? — спросила она.

— О, конечно, — ответила Жюль из вежливости, и Джона поддакнул ей. Сюзанна вроде бы обрадовалась, но другие музыканты понимали, что это неправда, и молча удалились, а вслед за ними собралась на выход и Жюль.

— Увидимся, — сказал ей Джона у двери. Они легонько приобняли друг друга и похлопали по спине, как бы подчеркивая давнюю связь. Остались лишь они вдвоем — по-прежнему одиночки. Учитывая, насколько хорош собой Джона, Жюль это удивляло каждый раз, когда они касались друг друга. Недавно он подстригся, и его темные волосы теперь не доходили ему даже до плеч. Вокруг шеи он носил тот самый старый кожаный шнурок, а на себе — футболку с карманом. Он словно сам стеснялся своей красоты и притворялся, будто она всем привиделась. Еще Жюль не понимала, почему он отказывался обсуждать свои музыкальные таланты и вообще забросил музыку. Она знала, что он отлично играл на гитаре, пел и умел писать песни. «Электра» — лейбл, отказавший его матери, — вполне мог заинтересоваться им. Но ему это было неинтересно — он хотел сидеть в лаборатории в МТУ и возиться с какими-то штуками, которые всегда были за пределами ее понимания.

— Ты что, выступать боишься? — спросила как-то она его, но он лишь бросил на нее на редкость холодный взгляд и покачал головой, словно понятия не имел, о чем она говорит. Жюль пришла к выводу, что Джона просто слишком скромен, чтобы быть музыкантом или добиваться славы — характер у него не тот, и, наверное, это достойно уважения, и на таком фоне ее собственные стремления добиться успеха в качестве комедийной театральной актрисы казались несколько вульгарными.

Жюль так часто захаживала на чердак, потому что хотела ограничить свое пребывание в «Лабиринте», где Эш с Итаном по сути уже вели совместную жизнь.

— Можешь организовать мастерскую в комнате Гудмена, — предложила Итану Бетси Вулф этой весной. Желание Бетси заставить Итана «организовать мастерскую», скорее всего, проистекало из ее тоски по сыну, и пусть поначалу Итан заявил, что прибирать к рукам комнату Гудмена — святотатство, в конечном итоге он согласился. Под сворачивающимися плакатами Pink Floyd, Led Zeppelin и «Заводного апельсина» у Гудмена стоял широкий стол. По указанию Бетси уборщица Фернанда собрала вещи Гудмена со стола в коробку и убрала в шкаф. За этим столом под светом зеленой настольной лампы Итан Фигмен и приступил к рисованию раскадровок для своей «Фигляндии».

Затем он стал проводить выходные у Вулфов, а потом все чаще и чаще ночевать у них по будням. Почти выпускники, они с Эш уже походили на взрослую пару. Вулфы придерживались прогрессивных взглядов на секс и заявляли, что личная жизнь их дочери — ее дело. Эш недавно ходила в центр планирования беременности, чтобы купить себе колпачок; Жюль, конечно, тоже пошла с ней и ждала в приемной, делая вид, что тоже собирается установить себе колпачок. Да-да, думала она, сидя в кресле, колпачки — это по моей части! Жюль оглядела женщин в приемной и представила, что все они думают, что она, как и они, не девственница. Мысль оказалась на удивление приятной. Затем, после того как Эш вышла из кабинета с коробочкой в форме ракушки в руках, они перешли через дорогу и уселись на низенькую кирпичную стенку напротив клиники. Эш открыла коробку, и они обе принялись внимательно изучать ее содержимое.

— А что это за пыль такая, или порошок? — спросила Жюль.

— Крахмал, чтобы силикон не испортился — ответила Эш.

— Ты такая умная. Гейдельбергский заканчивала?

Предмет был изжелта-бежевым, цвета сырой куриной кожи. Эш взяла его в руки и продемонстрировала Жюль прочность и упругость. Жюль невольно представила себе вспененную смесь геля, крахмала, и «флюидов» — это ужасное слово, которым описывают конечный результат утех человека или пары.

Присутствие Итана в резиденции семейства Вулфов поднимало настроение всей семье и отвлекало их от страшных мыслей о Гудмене и о том, что с ним случилось. Жюль знала — они боялись, что больше никогда его не увидят, что он умрет или уже умер. Он опустошил свой банковый счет в «Нью-Йорк Сити» еще в день побега, и к этому времени вполне мог уже истратить все деньги. Кто знает, на что он живет? Присутствие в доме полной надежд молодой любви позволяло им не поддаваться ужасным мыслям.

Как бы невероятно это ни звучало, все видели, что Эш Вулф и Итан Фигмен любят друг друга. Любовь и секс являлись для них чем-то само собой разумеющимся, и, как сказала Эш, это чуть ли не безумие, что они так долго тянули. Колпачок в последнее время практически не возвращался в свою коробочку. Недавно Эш по секрету призналась, что Итан — на удивление умелый любовник.

— Я понимаю, внешне он не очень, — застенчиво сказала она. — Но зато он отлично знает, как доставить мне удовольствие. Не пугливый и не брезгливый. Секс его прямо-таки восхищает. Он сказал, что секс — как творчество. Словно рисовать пальцами. Он хочет разговаривать обо всем, понимать все. Я никогда ни с кем не говорила о таком. То есть, мы-то с тобой, например, очень близки, но некоторые вещи нам не нужно друг другу объяснять. Но он — парень, а я — девушка, и мы как будто с разных планет.

— Ага. И он с планеты Фигляндия, — пошутила Жюль.

— Именно! А я-то с Земли. Он хочет все знать о «женских чувствах» — например, считают ли женщины пенисы привлекательными, несмотря на то, что объективно они очень странно выглядят; или, прикинь — есть ли между мной и моим отцом нечто вроде своеобразных «любовных» отношений. Ну, комплекс Электры. А потом как бы невзначай спросил у меня, думаю ли я всегда о смерти, как он. Сказал, если я часто не задумываюсь о том, что однажды меня не станет, то я девушка не для него. Я убедила его, что очень мрачная и болезненно зациклена на экзистенциализме, он успокоился. Мне кажется, даже возбудился.

Жюль слушала этот монолог в мрачной тишине, поскольку не имела понятия, что ответить. Эш описывала ей закрытый мир, куда у нее был шанс заглянуть, но она не захотела им пользоваться. Она и сейчас не хотела, но близость и яркость этого мира лишь заставляли ее чувствовать себя еще более одинокой.

— Продолжай, — только и сказала она.

— Поначалу я не думала, что у нас получится, — продолжила Эш, — Я не думала, что смогу когда-нибудь найти его привлекательным, потому что объективно, ну, ты понимаешь. Но как только дело дошло до постели, оказалось, что он словно создан для этого. Для меня. И мне захотелось стать более раскрепощенной; мне надоело быть вечно хорошей, скромной и идеальной мисс Отличницей из Брирли-скул. Никогда б не подумала, что между мной и Итаном может быть что-нибудь. Но мы сошлись, и что я могу сказать?

Сказать и правда было нечего. Жюль покинула чердак матери Джоны и с грохотом спустилась в подземку на станцию Пенн, где в одиночестве ждала поезда до дома. Она напомнила себе, что никогда не хотела, чтобы Итан стал ее парнем или «любовником», и не желала этого и сейчас. Вспомнила, как он неприятно дышит, и даже его экзему. Она вспомнила роковую выпуклость, что уперлась в нее, когда они стояли в анимационном шалаше. Видимо, любовь все побеждает. Любовь побеждает ужасное дыхание, экзему, страх перед сексом и даже изъяны внешности. Если любовь и правда существует, то все эти телесные, человеческие пустяки могут казаться совершенно незначительными.

И все же очевидно, что изъяны во внешности Итана Фигмена не значили так много для Эш, как для Жюль. С гигиеной у Итана стало получше, чем в пятнадцать, но и он сам менялся, взрослел. Переживания Эш и Итана были личными, принадлежащими только им. Но все усложняло то, что Жюль тоже любила Итана, очень по-своему, крепко. Он был талантливый, умный, тревожный, щедрый, необычный. Он верил в нее, смеялся над многими ее комментариями, поощрял ее стремление выбиться в люди, жить в городе, работать в театре и заниматься всем, чего душа пожелает. Никто другой не думал о Жюль Хэндлер в таком ключе, она никому не давала повода. Она явно недостаточно ценила его, мрачно подумала Жюль, стоя в ночной темноте на платформе. Силиконовая штука не закрывала ее матку в ожидании применения. Но потом Жюль поняла, что нет, все-таки ценила. Очень ценила, но не желала его. А Эш в тот решающий момент странности возжелала. То, что она выбрала Итана Фигмена, поднимало даже Эш Вулф на более высокую ступень бытия. Тайны вожделения все-таки лежали за пределами понимания Жюль Хэндлер. Для нее они были… как робототехника. Очередной предмет, в котором она ничегошеньки не смыслила.

Приехал поезд, и садясь в него Жюль Хэндлер подумала, что она — самый одинокий человек в вагоне. Все в нем выглядело уродливо: голубые сидения; реклама продуктов «Гойи» — кто-то, видимо, решил, что выцветшая картинка посеревших гуав в сиропе — это аппетитно; металлические перила, за которые только сегодня успели подержаться тысячи человек; станции, проносящиеся по ту сторону окна. Я переживаю кризис, думала она. Я вдруг начала иначе ощущать себя в мире, чувствовать себя хрупкой, и это невыносимо.

Весь год прошел в гнетущем одиночестве, и иногда по ночам Жюль представляла себе, как они с матерью и сестрой лежат в своих постелях в трепетном одиночестве. Ей было трудно представить, как мать выдерживает жизнь вдовы в 41 год. Жюль вдруг осознала, что никогда об этом раньше не задумывалась. По большей части она просто считала себя девочкой, у которой умер отец, и ощущала вокруг себя легкую ауру трагизма. Люди так часто говорили, что сочувствуют ее утрате, что ей начало казаться, будто утрату пережила лишь она. Жюль захотелось извиниться перед матерью, попросить прощения за то, какой самовлюбленной была до сих пор, но если начистоту, она и теперь на редкость самовлюбленная.

По достижении определенного возраста появляется потребность в том, чтобы быть с кем-то. Со временем она усиливается, пока не разрастается настолько, что приходится с ней что-то делать. Пока Жюль пыталась уснуть одна в своей постели на Синди-драйв, двое ее друзей лежали раздетые в постели Эш на шестом этаже «Лабиринта». Обнаженный Итан, наверное, даже казался прекрасным. Он ничем не отличался от остальных людей нашего мира. Он желал то, чего желал, и нашел это, и теперь они с Эш глупо упивались своим счастьем в общей постели.

С появлением в их жизни любви Гудмен стал пропадать из повседневных разговоров. Семья продолжала переживать за него, но по ним было заметно, что они начали преодолевать горечь. Появились планы на летнее путешествие в Исландию — Эш сказала, что отцу нужно туда по работе. Фирме требовалось, чтобы он встретился с командой по международному финансированию из «Аскар Кэпитал». Хотя по сути это скорее была последняя возможность для оставшихся Вулфов тихо собраться вместе, прежде чем Эш осенью уедет в Йель. В Исландии они планировали кататься на лошадях и купаться в геотермальном источнике на курорте под названием «Голубая лагуна».

Однажды в конце мая, когда Жюль и Эш стояли в магазине бижутерии на 8-ой улице и перебирали блестящие стеклянные безделушки в банках, Эш спросила у нее:

— Ну что, есть какие-нибудь планы на лето?

— Думаю устроиться на работу в «Каравеллу», — ответила Жюль. — Не фонтан, конечно, но заработаю хоть каких-нибудь деньжат перед Баффало. У меня там сестра работала. Сказали, что возьмут и меня.

— И когда начинаешь?

— Еще не решила.

Эш таинственно улыбнулась.

— Скажи, что не сможешь начать до конца июля, — сказала она.

— Зачем?

— Ты едешь в Исландию.

— Сама знаешь, я не могу себе такое позволить.

— Тебя приглашают мои родители, Жюль. Они все оплатят.

— Приглашают? Ты серьезно? Это ведь не какой-нибудь там ужин.

— Они очень хотят, чтобы ты поехала.

— А Итана они пригласили?

— Конечно, — слегка нервно ответила Эш. — Но он не может из-за старика Мо Темплтона. Итан ведь даже отказался от стажировки из-за него, — учитель анимации умирал от эмфиземы в Бронксе, и Итан взялся ухаживать за ним вместо того, чтобы уехать в Лос-Анджелес работать в «Уорнер Бразерс» над «Луни Тьюнс». — Итан не поедет, но ты-то можешь.

— Она меня ни за что не отпустит, — сказала Жюль, имея в виду свою мать. Но затем она вспомнила, что Гудрун Сигурдсдоттир, бывшая вожатая «Лесного духа», живет в Исландии. — Но вообще, — сказала она, — если я все-таки поеду, мы могли бы разыскать Гудрун. Будет так странно увидеть ее на родине.

— Ах да, Гудрун-ткачиха, — вспомнила Эш.

— Она могла бы нам еще порассказать про охваченный пламенем кремень.

— Точно, точно! Господи, Жюль, как ты все это запоминаешь?

Лоис Хэндлер, конечно же, не понравилось приглашение Вулфов.

— Мне просто кажется, что родители Эш могут подумать, что мы бедные, или что-нибудь такое, — сказала она. — А это неправда. Но денег на такую поездку у нас нет. И мне не нравится, что чужие родители будут за тебя платить.

— Мама, это не чужие родители, а родители Эш.

— Я понимаю, душка.

Эллен, бесцельно слонявшаяся по кухне во время этого разговора, взглянула на Жюль и спросила:

— А почему они к тебе так добры?

— В каком смысле?

— Не знаю, — сказала Эллен. — Просто никогда не слышала, чтобы другие семьи так делали.

— Может, я им нравлюсь.

— Может, — откликнулась Эллен. Ей было трудно представить, чем ее сестра могла заинтересовать столь обеспеченную семью.

Жюль и Вулфы улетели в Исландию 18 июля ночным рейсом «Дельты» из аэропорта Кеннеди в Рейкьявик. Салон первого класса был таким же удобным, как и гостиная Вулфов. После ужина Жюль откинула спинку кресла, и они с Эш укутались в мягкие одеяла, почему-то казавшиеся ей исландскими, пусть такие и выдают на всех рейсах «Дельты». Посреди ночи Жюль вдруг проснулась от охватившего ее невыразимого ужаса. Но затем она осмотрелась, и убаюкивающее мурчание салона и свет точечных ламп, освещающих пассажиров, успокоили ее. Эш с матерью спали, но Гил Вулф бодрствовал. Он перебирал бумаги в своем чемоданчике и бросал в темноту за маленьким окошком взгляды, полные, как казалось Жюль, страха и ужаса, вроде тех, что испытала она.

Рейкьявик оказался на удивление чистым, выглядел опрятно и богато.

— Вот уж где нет никакой стагфляции, — удовлетворенно заявил Гил. В свой первый день в попытке привыкнуть к другому часовому поясу вся семья пыталась не ложиться спать как можно дольше, разгуливала по городу, распивала кофе и колу, заедая жареной рыбой из уличных ларьков. Музыка и искусство Исландии тогда еще не вступили в период бурного роста — певице Бьорк на тот момент было всего одиннадцать лет. Да и финансовый кризис исландской экономики находился еще где-то далеко за горами, о нем никто не мог и подумать. Жюль ощущала неуверенность, пока шла вдоль ухоженных улиц торгового квартала. Легкий приступ джетлага, как сказала Бетси Вулф. Но затем вдруг рот Жюль переполнился слюной, а желудок начал издавать странные, неестественные звуки. Жюль едва дошла до огромного старого отеля «Борг». Теперь странность этих удивительных мест стала невыносимой. Рот продолжал наполняться слюной, ноги дрожали, и едва Жюль добралась до своего номера, она подбежала к унитазу, оказавшемуся биде, и выпустила в него струю рвоты. Ее тошнило так долго, что Вулфы вызвали гостиничного доктора, и тот дал ей большую желатиновую пилюлю, которую Жюль почти сунула в рот, но тот остановил ее и доброжелательно, но неловко сказал ей:

— Нет, мисс. Через анальный проход.

Это был суппозиторий.

Большую часть своего первого вечера в Исландии Жюль проспала. Когда же она наконец смогла продрать глаза, ее мучали сильная головная боль, голод и жажда.

— Ау, — позвала она, проверяя голос. — Эш?

Гостиничная комната была пуста, как и соседняя, в которой остановились родители Эш, а сама Жюль не имела понятия даже о том, какое сейчас время суток. Она отдернула оконную занавеску и увидела, что на улице еще светло. Она зашла в ванную и увидела записку, прикрепленную к раковине на видном месте. Написанная на гостиничном листе бумаги округлым девчачьим почерком Эш, она гласила:


«Жюль!!!
Надеюсь, тебе уже лучше, бедняжка. Мы в кафе „Норск“, оно СОВСЕМ рядом. Спроси консьержа, как туда добраться. Приходи, как только сможешь, СЕРЬЕЗНО.
Люблю тебя,
Эш».


Жюль встала перед раковиной с куском зеленого мыла, от которого пахло вулканом, и умылась, а затем разыскала зубную щетку и пасту в своей красной самсонитовой сумке, которую перед отъездом подарила ей мать. Почистив зубы, она предприняла безнадежную попытку причесаться и спустилась вниз. Холл был огромный, царственно сверкал роскошной обстановкой, золотыми полами, где-то неподалеку играла классическая музыка. Здесь было куда темнее, чем на улице в вечернее время. Жюль спросила у консьержа дорогу — как же странно, что все здесь понимают английский — и вышла в Рейкьявик через вращающуюся дверь. Она ощущала себя совсем чужой здесь — здесь, где она едва не съела суппозиторий. По пути к кафе, расположенному в двух кварталах от гостиницы, она вдруг ощутила, что идет навстречу чему-то необычному. Но, быть может, думала она позже, в жизни есть не только моменты странности, но и моменты истины, которая совсем не ощущается как истина. Жюль шла по улице с развевающимися кудрями и маленькой капелькой рвоты на воротнике блузки от Хака-Бу, которую она не заметила. На ногах бирюзовые клоги, которые взяла с собой. «Наконец-то будем ходить в клогах там, где их полагается носить», — сказала она как-то Эш перед поездкой. Клоги громко клацали по мостовой, заставляя ее чувствовать себя неловкой и одинокой, но целеустремленной. Многие люди вокруг нее тоже были в клогах, но никто не шагал так громко, как она.

Жюль прошла мимо заметно выпивших мужчин, мимо стайки пеших туристов — из последней волны хиппи, приехавших в Исландию по дешевке. Какой-то парень окликнул ее на непонятном языке — то ли греческом, то ли русском, — но Жюль продолжала идти. Из-за лопнувших сосудов в глазах она наверняка выглядела, как зомби на вылазке. Вскоре она нашла нужную улицу рядом с кафе — «Париж», «Мокки», «Анита», — все забиты под завязку, и отовсюду доносится сильный запах табака. Когда она нашла кафе «Норск» и заглянула в окно, то первое лицо, которое она узнала, принадлежало не Вулфам. Она настолько не ожидала увидеть его, что ей невольно вспомнился луч тяжелого, промышленного фонаря, которым ткачиха и спасательница Гудрун Сигурдсдоттир посветила в вигвам летом 1974-го. Гудрун сидела и улыбалась, а позади нее, в глубине переполненного ресторана, семейство Вулфов махало Жюль, и на их лицах была одна и та же странная широкая улыбка. Эш смотрела прямо на Жюль мокрыми от счастья глазами. Рядом с ней за столом, видимый с такого угла лишь наполовину, с лицом, часть которого скрывала деревянная стойка, сидел Гудмен. Он поднял свой стакан пива, и все семейство замахало Жюль, приглашая внутрь.

* * *

— Когда я услышала его голос по телефону, то просто застыла на месте, — рассказывала Бетси Вулф. — «Мама». Я его тут же узнала. Мать всегда узнает.

— Мама, — повторил для усиления эффекта Гудмен, и Бетси Вулф словно снова пронзило — она поставила свой бокал с вином, взяла руки сына в свои и поцеловала их. Все за столом выглядели взволнованными, даже Гудрун. Джули тоже почувствовала, как проходит шок и накатывают эмоции.

— Мы хотели рассказать тебе все, как только доберемся до отеля, — сказала Эш. — Гудмен сегодня работал и не мог встретиться с нами до вечера. Мы собирались поговорить с тобой, объяснить все и прийти сюда все вместе. Но тебе стало плохо, и было бы странно огорошивать тебя, пока тебя тошнит. Ты бы подумала, что у тебя глюки.

— Я и сейчас так думаю.

— Я настоящий, — сказал Гудмен.

Как только она села за стол, Гудмен коснулся ее своей длинной и теперь уже сильной рукой. Он никогда раньше даже не держал Жюль за руку, никогда не касался ее с нежностью, и этот жест ее удивил.

— Все хорошо, Хэндлер, — успокоил ее он и спросил доброжелательным, но немного шокированным тоном: — А что у тебя с глазами?

— Сосуд лопнул, пока меня тошнило, — ответила она. — Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

— Ага, ты выглядишь как та девчонка из «Экзорциста», — сказал он ей. — Но в хорошем смысле.

Как раз такие шутки он отпускал в вигваме. Но он уже вырос из вигвама и устроился где-то вне досягаемости. Он сильно изменился и выглядел теперь как растрепанный европейский студент, стипендиат какого-нибудь университета. Но на деле, с его слов, он сейчас не учился, потому что для этого нужны документы. Он все еще хотел стать архитектором, но понимал, что не получит лицензию ни здесь, ни где-либо еще. Первое время он работал на стройке с Фалькором, мужем Гудрун, из-за чего он и не мог увидеться с семьей до самого вечера. Вдвоем они разбирали дома, а в конце рабочего дня ходили в сауну, а если было тепло, прыгали в холодное озеро.

Гудмен, как поняла Жюль из обрывочных объяснений присутствовавших за столом, в день своего побега сначала сел на автобус дальнего следования из Портового управления до Белкнапа, штат Массачусетс. Он постучался в дверь большого серого дома напротив лагеря, где жили Мэнни и Эди Вундерлихи, но никто ему не ответил. В дни, предшествовавшие его внезапному побегу, внутри него рос панический страх, что присяжные ему не поверят, что он проиграет дело и будет сидеть в тюрьме до тех пор, пока не станет взрослым мужиком. Так что после побега единственным местом, куда ему хватило ума прийти, был «Лесной дух». Гудмен нарезал круги вокруг лагеря, который стоял пустым и безмолвным. Будучи покинут, он выглядел меланхолично. Возле столовой он увидел повариху Иду Штейнберг, выливающую на улицу помои, подошел к ней и поздоровался. Она не знала, что его арестовали, но когда он сказал, что хочет сбежать, она поняла — он хочет сбежать так, чтобы его не нашли.

Повариха впустила Гудмена на кухню, усадила за стол и налила миску чечевичного супа. Пока он ел, она объяснила ему, что он не сможет остаться в «Лесном духе». На следующее утро на обучение приедут новые вожатые, а Вундерлихи уехали в Питтсфилд за продуктами. Гудмен инстинктивно попросил Иду не рассказывать им, что он приходил. Он знал об их любви к его родителям, но также они любили и Киплинджеров.

— Найди кого-нибудь, кто возьмет тебя к себе, — предложила ему Ида Штейнберг. — Подальше отсюда.

Гудмен сразу же подумал о Гудрун Сигурдсдоттир, которая однажды заявилась в их вигвам, улеглась на кровать, закурила и принялась жаловаться на жизненные невзгоды. Гудмен спросил у Иды, может ли она дать ему телефон или адрес Гудрун, словно в «Лесном духе» располагалась подпольная сеть сопротивления. Повариха послушно выудила их из картотеки администрации. Гудмен каким-то чудом добрался до Исландии, разыскал Гудрун и попросил у нее помощи. Это было сумасбродство — что если он проделает весь этот путь, а она возьмет да и откажет? Что тогда? Но сам Гудмен считал это здравой мыслью. Он сел на автобус до Бостона и расспросил людей насчет фальшивого паспорта. Спустя три дня он снял однушку и купил за наличку дорогущий, но действующий паспорт, хотя пока его самолет не взлетел от терминала Е в Логане, он так и трясся на сидении 14D, уткнувшись лицом в купленный от отчаяния в книжном аэропорта популярный романчик, к которому он, поклонник Гюнтера Грасса, при других обстоятельствах в жизни бы не притронулся: «Поющие в терновнике».

Гудмен жил в Рейкьявике с Гудрун и Фалькором под вымышленным именем и спал на матрасе в их мелкой подсобке.

— Но почему именно Исландия? — спросила Жюль.

— Я же сказал. Из-за Гудрун.

— Как-то это все-таки странно.

— Только она была достаточно далеко, чтобы не знать обо всей этой истории с Кэти, не осуждать меня. Она никогда не осуждала никого из нас, помнишь? Она была хорошей.

Слушая его, Гудрун незаметно промокнула глаза.

— Гудмен объявился и сказал, что ему нужна помощь. Мне всегда он нравился. Входил в твою очень приятную компанию.

Большую часть года Гудмен жил с Гудрун и Фалькором, который тоже подрабатывал ткачом в свободное от стройки время. Денег у пары было мало, жили они очень просто. Часто из еды у них были только дешевые крекеры и немного скира[4], самого терпкого и аскетичного йогурта в мире. Ночью Гудмен спал на голом матрасе под одеялом, которое сшили Гудрун и Фалькор. Он тосковал по родителям и сестре, отчаянно хотел восстановить с ними связь. В годовщину своего побега Гудмен испытывал невыносимую тоску по родине, думая о семье в нью-йоркской квартире, об аромате стряпни матери и о счастье иметь чудесных близких, собственный ключ от дверей дома. Он знал, что совершил роковую ошибку. Она принесла его семье столько же страданий, сколько и ему самому.

День за днем Гудмен жил своей новой, полной трудностей исландской жизнью, и проходя по улицам Рейкьявика мимо таксофонов, усилием воли сдерживал себя, чтобы не позвонить домой. Однажды в марте он отправился к Гудрун и Фалькору, зачерпнул большую горсть монет и положил ее в сумку, а на следующий день во время перерыва на стройке в Брейдхолте Гудмен ушел, чтобы позвонить по таксофону на обочине дороги. Дрожа, он засовывал в прорезь одну монету за другой, пока на другом конце океана его мать не сняла трубку и не ответила своим красивым материнским голосом, а он сказал ей просто:

— Мама.

Бетси Вулф глубоко вдохнула, выдохнула, а после произнесла:

— Боже мой.

Гудмен знал, что звонить домой рискованно, но прошло столько времени с тех пор, как он убежал, и, возможно, уже никто не поджидал его в засаде. Возможно, о нем даже забыли. Лучшие детективы, Манфредо и Спивак, поначалу часто звонили Вулфам, спрашивали, не знают ли они чего-то, но со временем они стали звонить все реже.

— Честно говоря, у нас слишком большая нагрузка, — признался Манфредо Бетси. — На самом деле, мы тут вообще умираем. Департамент недавно уволил двух ребят, и предстоит еще больше сокращений. У города нет денег.

Много лет спустя подростка из провинциального Коннектикута обвинят в двух жестоких изнасилованиях, и он сбежит в Швейцарию в поисках беспечной жизни, которую будут обеспечивать его богатые родители. Но этот мальчик был хищником, в чьи лапы попала не одна жертва, и его дело не могло так просто забыться, арест считался бы триумфом. Случай Гудмена, изначально менее сенсационный, оказался куда менее приоритетным, нежели другие дела. Гудмен, нервно звонивший из-за границы, испугался на мгновение, что его родители и сестра тоже забыли о нем, что они решили двигаться дальше. Он сказал несколько неуверенных слов матери, но Бетси разрыдалась в трубку и принялась умолять сказать, где он.

— Я не могу. Вдруг телефон прослушивается? — сказал он.

— Не прослушивается, — ответила Бетси Вулф. — Просто скажи мне. Ты мой ребенок, и мне нужно знать, где ты. Это пытка для меня.

Он сказал матери, где он, и затем, действуя по-родительски решительно, но не говоря никому ни слова, даже Эш, родители отправили ему денег в Исландию через хитрые банковские схемы. Он был их сыном, и они точно знали, что он невиновен, и поэтому они сделали то, что нужно было сделать. После того, как деньги без проблем дошли, они напряженно ждали, и наконец решили, что справедливо сделать вывод, что об их сыне забыли, так что, возможно, даже получится навестить его. Пришло время сказать Эш, решили они.

— Однажды я пришла после школы домой, — рассказывала Эш в кафе, — и родители позвали меня в гостиную. Они выглядели очень странно. Я думала, они скажут, что Гудмена нашли, и он мертв. Я просто не смогла бы вынести этого. Но затем они сообщили, что он в порядке, живет в Исландии, они отправляют ему деньги с марта, и мы наконец встретимся с ним. Я чуть не умерла. Мы все начали плакать и обнимать друг друга. Я думала, что разорвусь, храня эту тайну от тебя, Жюль. Но мои родители сказали: «Не говори никому!» Прямо как мафия. И я не могла ничего сказать Итану. В смысле, что я рассказываю ему все, с тех пор как мы вместе. Я говорю с ним об очень личных вещах, ты знаешь.

— Ты и Итан, — сказал Гудмен. — Я все еще не могу поверить. Мама написала мне. Черт возьми, Эш, ты не могла найти кого получше? Он мутант, не обижайся. Мне нравится этот парень, но я бы никогда не сделал на него ставку.

— Никому не интересно твое мнение о моей личной жизни, — улыбаясь, но все еще сквозь слезы произнесла Эш.

Затем она повернулась к Жюль и сказала:

— Но я, конечно, не могла рассказать Итану, потому что кто знает, что он подумает. Или сделает.

— Что? — сказала Жюль, — Он до сих пор не знает?

— Нет.

— Ты шутишь? Он твой парень, и вы очень близки, — она пристально смотрела на Эш.

— Я знаю, но не могу рассказать ему. Отец убьет меня.

— Это точно, — сказал Гил Вулф, и все вежливо, неловко засмеялись.

— У Итана совершенно неконтролируемые взгляды на жизнь, — сказала Эш. — Представления о том, что этично, а что нет. Его личный кодекс. Ты когда-нибудь видела его мультик, где президенту Фигляндии объявляют импичмент, а вице-президент — кажется, его звали Штурм — становится президентом и издает указ о его помиловании? И во время подписания указа Штурм превращается в лису? А еще Итан настаивал на том, чтобы пропускать занятия ради работы на кампанию Джимми Картера. Или заботиться о старике Мо Темплтоне, когда мог получить невероятную стажировку на «Луни Тьюнс». И помнишь, когда ему позарез надо было поддерживать связь с Кэти, хотя Дик Пэдди сказал, что мы не должны общаться с ней? Узнай Итан об этом, он мог решить, что должен заявить в полицию, из уважения к Кэти. Доложить о нас. Превратить нас в шайку преступников.

— Когда на самом деле, — сказал Гудмен, — я ничего не сделал Кэти Киплинджер. Она все переврала.

— Мы знаем, — сказала его мама.

Жюль сказала Эш:

— Значит, ты и правда не собираешься рассказывать Итану? Человеку, которого любишь?

Для нее это было поразительно, она не могла этого понять. В последнее время Эш столько рассказывала, как много они с Итаном говорят друг другу, например, каково жить, имея вагину, действительно ли существует коллективное бессознательное, как феминистское общество может выглядеть в реальности, существует ли на самом деле эмпатия и так далее.

— Нет. Только тебе. Ты единственный человек, которому я могу доверять.

Возможно, это значило то же самое, что Кэти Киплинджер сказала Жюль: ты слабая.

— Но ведь рано или поздно придется рассказать? — спросила Жюль.

Эш не ответила, поэтому заговорил ее отец.

— Нет, она не расскажет, — строго сказал он. — Как раз об этом я и говорил.

Момент был настолько напряженным, что Жюль не знала, куда смотреть и что говорить. Гудмен встал из-за стола и сказал:

— Подходящий момент, чтобы отлить.

Он ушел. Сейчас он был куда более крупным, чем когда Жюль видела его в последний раз. Работа строителем, исландское солнце, кружка скира за кружкой, отсутствие секса, привычка иногда играть в азартные игры и бреннивин, известный как «Черная смерть», коктейль из водки и шотов: все это способствовало его превращению в молодого крепкого эмигранта под новым именем, которое сегодня упомянули вскользь, — Джон.

Пока он отсутствовал, остальные Вулфы сели ближе, и Гудрун воспользовалась шансом отойти за сигаретами.

— Послушай, — сказал Гил, выпив пива и внимательно посмотрев на Жюль. — Ситуация очень и очень щекотливая. Ты же это понимаешь?

— Да, — сказала она шепотом.

— Мы можем тебе полностью довериться? — спросил он. Они все внимательно смотрели на нее.

— Да, — сказала она, — конечно, можете.

— Очень хорошо, — сказал Гил. — Дело в том, что мы не хотели, чтобы Эш кому-то рассказывала. То есть вообще никому. Ни тебе. Ни Итану. Последствия могли оказаться настолько ужасными, что даже думать не хочется. Но Эш настаивала, чтобы рассказать хоть кому-то, иначе у нее бы случился нервный срыв. Может показаться, что мы устраиваем мелодраму на пустом месте…

— Ничего я не устраиваю, пап, — вмешалась Эш, и отец повернулся к ней.

— Хорошо, не мелодраму. Но мы все знаем, что ты очень впечатлительная натура, и учитываем это, — казалось, он изо всех сил старался держать себя в руках. Затем он снова обратил свой суровый отцовский взор на Жюль.

— Когда осенью она отправится в Йельский университет, она должна быть в состоянии сосредоточиться, — сказал Гил. — Это все не должно выводить ее из равновесия. Никого из нас не должно. Надо вести себя как ни в чем не бывало. Будто все по-прежнему.

Жюль представила, как возвращается в Хеквилл, и мама невинно ее спрашивает:

— Ну как, захватывающее получилось путешествие, как вы и надеялись? Расскажи о самом интересном.

Лоис бы даже не подозревала, что Жюль оказалась втянута в такую историю, и она не узнает, насколько пугающим, ирреальным и неуправляемым казалось ей происходящее. Жюль мечтала о том, что сможет рассказать все Итану. Он бы увидел общую картину и направил мысли в нужном направлении.

— У меня есть для тебя моральная головоломка, — сказала бы она ему.

— Вперед, — ответил бы он.

И Жюль бы начала:

— Есть одна чудесная, очаровательная семья…

— Честно говоря, Жюль, — сказала Бетси Вулф, — в идеале никто, кроме нашей семьи, не должен знать, что мы связались с Гудменом и пытаемся сделать все, чтобы он смог жить по-нормальному. Мы знаем, он невиновен в тех возмутительных вещах, в которых его обвиняет эта проблемная девушка, и когда придет время, мы поможем ему вернуться домой. Мы поговорим с прокуратурой и сделаем все, что нужно. Гудмен возместит убытки за свой побег до даты заседания. Но время еще не пришло. Не хочу оскорблять тебя словами, которые люди порой говорят: «Для нас ты как член семьи». Однажды слышала, как Селеста Педди сказала так бедной перуанке — или это была индианка, — женщине, которая приходила раз в неделю и в специальной комнате гладила одежду. Только семья является семьей — такая вот несправедливость. У тебя своя семья. Я пару раз говорила с твоей матерью и один раз встретила ее в аэропорту, но она показалась мне очень приятным человеком. Ты — не член нашей семьи, хотя было бы здорово, если бы ты им была. Я не твоя мать, а Гил не твой отец, и мы не можем заставить тебя делать то, что мы хотим. Я думаю, что Эш манипулировала нами, когда заставила нас позвать тебя в эту поездку…

— Неправда, — подхватила Эш.

— Ладно, как-нибудь сходим к психологу и обсудим это, — с улыбкой сказала Бетси дочери. — Я уверена, существуют психологи для матерей с дочерьми. Мы платили другим врачам, так почему не заплатить такому? Но дело в том, Жюль, что Эш любит тебя. Ты ее лучшая подруга, ближе у нее никогда не было, и я думаю, она не станет спорить, если я скажу, что ты ей нужна. — Голос Бетси опять задрожал, и Эш, наклонившись через стол, обняла ее.

Они были очень похожи: красивая седая мать и лучезарная дочь, которая однажды станет такой же, как мать, то есть останется привлекательной и красивой, но утратит юность и покров невинности.

Сидяшая рядом группа курящих и выпивающих студентов бросала взгляды на американцев с их публично проявляемыми эмоциями, но тем вечером никто даже не пытался держать себя в руках.

— Я так сильно люблю тебя, мама, — сказала Эш растроганно.

— И я люблю тебя, дорогая.

Затем Гудмен вернулся, а следом и Гудрун, которая немедленно открыла свою пачку сигарет, вытащила одну и закурила. Здесь, в Исландии, она была шикарна. У нее была отличная стрижка, и Жюль на секунду задумалась о бедности в доме Гудрун и Фалькора, которую описывал Гудмен. Но затем она вспомнила, что в течение нескольких месяцев сюда постоянно приходили деньги. Вероятно, условия жизни стали лучше. Гудрун была похожа на модно одетую художницу или дизайнера: они с Фалькором только что купили новый ткацкий станок.

— Что такое? — спросил Гудмен. — Только отлить вышел — а тут уже черте что.

— Не беспокойся, — сказала Жюль. — Между вашими семейными душеизлияними и излиянием мочевого пузыря нет никакой связи.

— Здесь крайне напряженная атмосфера, — сказала Эш. Она обошла вокруг стола и остановилась позади брата. Он снова сел, но даже сидя он был ростом почти с нее.

Жюль увидела, как Гудмен наклонился и зашептал на ухо сестре.

— Милашка моя, — сказал он, и она сжала его плечо.

— Мы рассказывали Жюль, насколько важно держать все в секрете, — сказал Гил. — Просто смертельно важно.

— Я знаю, — сказала Жюль. — Я правда знаю.

— Спасибо, — сказала Эш с другого конца стола.

— Завтра, — сказал Гил Вулф, оглядывая семью, — мы поедем в Голубую Лагуну. В путеводителе сказано, что это предположительно одно из самых необыкновенных мест на земле. Морские водоросли придают ему жуткое синие свечение, отсюда и название. И будем купаться. Проведем потрясающий день, — сказал он. — Мы его заслужили. Он нам нужен.

Затем Вулфы принялись болтать друг с другом так, будто не разговаривали тысячу лет. Они обсуждали смерть своей собаки, и Эш сказала:

— Не могу поверить, что тебя там не было, Гудмен.

И Гудмен ответил:

— Знаю, знаю, меня просто убила новость, мне очень жаль, я тоже любил его.

И они говорили о том, как странно, что из всех возможных мест Джона выбрал Массачусеткий институт, и что кузина Мишель беременна двойняшками, говорили о политике, о которой Гудмен слышал только через призму исландских новостей. Они говорили и говорили, легко обсуждали все, что только приходило им в голову. Как будто времена викингов и современность тихо столкнулись. Семья Вулфов отдыхала в кафе «Норкс», дизайн которого был выполнен в золотых и коричневых тонах. Жюль выпила еще один стакан воды, а затем снова почувствовала усталость, но Вулфы все еще были полны сил, они могли сидеть еще целую вечность. Исландия, такая далекая отовсюду, не спала в поздний час, словно наслаждаясь своей изолированностью. Только Жюль Хэндлер и Гудрун Сигурдсдоттир не участвовали в разговоре, они сидели молча — девушка-подросток и взрослая женщина. Жюль посмотрела на бывшую вожатую, та смотрела на нее, и они обе смущенно улыбнулись, ведь им нечего было сказать.

— Итак, — наконец сказала Жюль. — Тот фонарик у тебя сохранился?

Часть вторая

Фигляндия

8

Сентябрь, 1984 год, маленький японский ресторанчик где-то в Нью-Йорке — настолько дорогой, что перед входом нет таблички, а в от руки написанном меню не указаны цены. Итан Фигмен и Эш Вулф сидели на матах из спрессованной соломы напротив руководителей телесети Гэри Романа и Холли Сакин. Оба изящные, в дорогих костюмах и с безупречной внешностью, но было очевидно, что Гэри обладал властью, а власть Холли лишь дополняла его. Первым говорил он; а она вроде как озвучивала более мягкую и менее привлекательную версию сказанного им.

— Такая восхитительная последовательность событий, — сказал Гэри Роман.

— Просто невероятная, — сказала Холли Сакин.

Руководители прибыли из Лос-Анджелеса на серию заключительных встреч с агентами Итана и адвокатами, и эти встречи, наконец, завершились праздничным ужином, возвещающим конец переговоров. Пилотный выпуск готов, финальная версия договора утверждена, а полный сезон «Фигляндии» заказан — его производством займется студия в центре Манхэттена, которую телесеть открыла специально ради этого проекта. Итан также настаивал на том, чтобы озвучивать одного из главных героев, Уолли Фигмена, и одного второстепенного персонажа, вице-президента Штурма, тем самым утверждая свою незаменимость на проекте.

Официант принял заказ, а затем официантка в бледно-зеленом кимоно раздвинула двери из рисовой бумаги и начала вносить один деревянный поднос с едой за другим, пока официант наблюдал за ней. Они напоминали японскую версию Гэри Романа и Холли Сакин. Легко уловить иерархию власти, если понаблюдать за людьми. Итан сообщил об этом Эш позже, когда они вернулись в свою квартиру, и им представилась возможность разобрать события вечера, в течение которого Итан чувствовал некомфортную формальность и вообще не ощущал себя собой. Прежде всего, его отталкивала странность суши. К двадцати пяти годам Итан Фигмен пробовал только ролл «Калифорния», в котором сырой рыбой и не пахло. Но теперь огромный выбор суши и разнообразных ромбов сашими внесли вместе с мазками чего-то прочищающего пазухи под названием васаби, дополняющего их, словно краска на палитре. Были блестящие маленькие шарики, урожай таинственной подводной овуляции, и отсеченные щупальца, подаваемые с соусом, по вкусу напоминающим жженую карамель. Итан боялся паразитов, которые могли кишеть в сырой рыбе, но в тоже время он был заинтригован угощением и пытался побороть свои страхи. Японская еда, в своем роде, была вроде съедобной мультяшки.

Эш, в отличие от него, ела суши и сашими много раз; позже тем вечером она даже сказала, что была уверена — в детстве, в шестидесятых, она с отцом приезжала именно в этот ресторан. За обедом Гил Вулф снисходительно обучал свою дочь держать пару лаковых палочек. А может, это был совсем другой ресторан; в городе было несколько таких мест, безымянных, вне списков, без цен. Нужно просто быть человеком, который знает о них. Нужно иметь деньги.

Но причина состояния Итана была не только в еде. По идее, он должен был расслабиться. Напрягаться нужно было раньше, но и тогда он тоже был напряжен. Теперь же заказали целый сезон шоу, весь этаж офисного здания арендован под студийное помещение, и отступать заказчикам уже некуда. Они не могли внезапно осознать, насколько сильно ошиблись, по какой-то нелепой случайности предложив из всех людей именно ему, отстойному, некрасивому Итану Фигмену, очень большую сумму денег за то, чем бы он занимался и бесплатно, пусть и только в своей голове.

— Ну и как ощущения? Если все сложится, вы станете самым привлекательным Фигменом Америки, — спросил Гэри Роман.

— Наверняка вы вне себя от радости, — пробормотала Холли Сакин.

— Вообще-то вторым по привлекательности, — сказал Итан, — моему двоюродному дядюшке Шмендрику Фигмену просто поклоняются — по крайней мере, в районе Флэтбуш в Бруклине.

Повисла неловкая пауза, и оба директора одновременно засмеялись, однако Эш даже не прикинулась, что ей смешно. Итан болтал. Он всегда болтал, когда нервничал. Не было у него никакого двоюродного дедушки Шмендрика, а шутка даже не была шуткой. Он знал, что Эш не нравится эта его сторона, но когда вступаешь в отношения, то подписываешься на весь набор. К тому времени, как Эш полюбила его, он обзавелся кучей недостатков — болтливость, потеющие руки, неуверенность, общая нескладность в одежде и еще большая — или того хуже, несуразность, — без нее. Итану Фигмену требовалось больше сакэ, чтобы разговаривать с этими людьми так, как люди обычно разговаривают друг с другом. Он не может всю жизнь общаться только с друзьями, хоть и хотел бы — особенно если бы мог в основном говорить с Жюль. Они с каналом теперь партнеры, они связаны. У Итана будет сериал «Фигляндия», который он будет придумывать, записывать и озвучивать, в обсуждениях которого он будет участвовать и которому он будет уделять все свое время. Его будет окружать огромное количество людей, не только Эш, Джона и Жюль.

Три года назад, когда Итан закончил Школу изобразительных искусств, его наняли для работы над умным, но едким ночным мультсериалом для взрослых «Смехачи». Он единственный из друзей сразу нашел работу по специальности. Остальные сужали круги вокруг желаемых профессий, но еще не занимались ими. Жюль все еще пыталась стать комедийной актрисой. Эш старалась добиться серьезных ролей. Джона не знал, чего хочет, пребывая в растерянности. Проект Итана был одним из немногих телевизионных мультсериалов для взрослых и единственным сериалом, созданным в Нью-Йорке, а не в Лос-Анджелесе, что больше всего и привлекало его. На самом деле ему не нравился стиль «Смехачей», да и юмор там был посредственным и инфантильным. Персонажи ставили друг другу подножки и спотыкались, что пришлось по душе целевой аудитории в возрасте от 18 до 25. Анимационная студия, где Итан рисовал и писал «Смехачей», арендовала просторное помещение в районе Челси, с секционной мебелью, музыкой Depeche Mode, холодильником, забитым бутылками новомодного сока «Снэппл» и сотрудниками в возрасте до тридцати лет. Однажды кто-то притащил прыжковую ходулю, которая оставила длинную линию вмятин на прекрасном полу. «Смехачи» получили семь номинаций на «Эмми», и продюсеры в благодарность отправили сотрудников на Гавайи.

На острове Мауи Итан сидел в тени дерева с книгой, в рубашке с длинными рукавами и в длинных штанах — почти что в костюме пчеловода. Пока все остальные отдыхали на солнце или в воде, Итан осознал, что у него депрессия, и ему нужно не только вернуться домой, но и уволиться с работы. Он не хотел больше нести ответственность за «Смехачей» с их здоровенными тупыми головами. Итан поднялся в свой номер и позвонил Эш в Нью-Йорк. С самого приезда он ни разу не пользовался телефоном во избежание лишних расходов — он боялся, что кто-нибудь с канала разозлится на него за это. Даже его мини-бар остался нетронутым. Разумеется, все остальные из команды «Смехачей» с утра до вечера ели орехи макадамия в кофейной глазури. Итан переживал, что если скажет Эш о своем намерении уволиться, она ответит: