– Я не могла уехать, не могла, – попыталась я объясниться, но Андрей только замахал рукой.

– Не перебивай, пожалуйста. Я и так все понял. Я хочу, чтобы и ты поняла. Когда это случилось, мне было очень плохо. И не с кем было поговорить. Мама, ты сама знаешь, готова была тебя в порошок стереть, но я совершенно не этого хотел. Ты была несчастна, я это видел. И это была моя последняя надежда – увезти тебя далеко-далеко, чтобы ты смогла забыть... все забыть. Начать все сначала.

– Андрей, ты можешь не рассказывать. Это необязательно. – Я видела, как ему тяжело. Господи, я жила в слепой ненависти ко всему миру, не замечая ничего вокруг. Я тосковала по Марку, но его-то как раз и не было.

– Нет, я закончу! – тряхнул головой Андрей.

– Знаешь, мне иногда кажется, что люди так и не научились говорить. Слов много, но никому они еще не помогли по-настоящему объясниться, – сказала я.

Андрей сел за стол и закурил.

– Я покурю здесь? – неловко улыбнулся он.

– Да кури, чего уж там, – пожала я плечами.

– Я знаю, что ты это не любишь. Но... в общем... Маша начала приносить мне какие-то пирожки. Ну, знаешь, то сырники, то котлеты домашние. Я даже не очень понимал, зачем ей это. Но ел. А что? Вкусно, а дома никогда ничего нет. Потому что ты – работаешь.

– Значит, путь к сердцу мужчины все-таки лежит через желудок?.. – невольно ухмыльнулась я.

Андрей почему-то не обиделся, а тоже заулыбался.

– Вот так мы начали разговаривать. Чаи пили. Она любила слушать про мои опыты, про космос. Да-да, не надо морщиться, ты-то уже давно пропускала все мимо ушей. Я понимаю, ты поставила на мне крест. В принципе и правильно. Я сам поставил на себе крест.

– Это не так, – попыталась я увернуться.

Марк сидел на стуле напротив кухонного стола и делал вид, что читает газету. Сюрреализм, еще несколько часов назад я не могла бы даже вообразить такой картины. Мы все вместе на нашей кухне, Марк спокойно читает. Нет, Марк делает вид, что спокойно читает. А мы с Андреем разговариваем. Чудеса!

– Так-так. В общем, институт, библиотека, пирожки с капустой – вот и закрутилось. Я даже не придавал этому особого значения. Ведь мы с Машей говорили о тебе, я жаловался, она защищала тебя...

– Защищала? – несколько опешила я.

– Да! Представляешь, она говорила, что я слишком к тебе строг, что современные женщины все живут именно так – своей жизнью, своей работой. В общем, мне казалось, что мы больше дружили, чем спали.

– Как интересно! – невольно воскликнула я. И нервно оглянулась на Марка, услышал он меня или нет.

Марк делал вид, что поглощен газетой. Спасибо ему большое.

– А потом она просто...

– Забеременела! – закончила я за Андрея.

Он кивнул.

– И почему-то я сразу понял, что именно это и есть теперь самое для меня главное. Знаешь, я очень захотел этого ребенка.

– Потому что девочка.

– Не в этом дело, – покачал головой Андрей. – Просто с Мишкой я столько всего не сделал, не подумал, не нашел времени... Эти бесконечные научные труды, диссертация... Я не ходил с ним в зоопарк, не делал с ним уроки, недостаточно часто качал его на руках... И тебе я недостаточно говорил о том, как много ты для меня значишь.

– Вот тут ты прав. Я действительно никогда до конца не понимала, что для тебя важнее: мы или космос. Конкурировать с бесконечностью – это, знаешь ли, задачка даже не для меня.

– В общем... Мишка вырос, а я так и не смог стать для него тем, кем должен был стать. Видимо, эта невесомая, непонятная любовь закладывается именно в том, самом маленьком возрасте. Когда по ночам не спишь, бродишь с ребенком на руках от стены к стене. Я-то с ним не бродил.

– Да, – пожала я плечами. – Я делала это за нас двоих.

– В общем, когда Манечка мне призналась, я сразу сказал, что мы будем вместе. Она даже возражала, говорила, что не хочет быть виновной в том, что мы разведемся.

– Какая-то она у тебя неправильная.

– Библиотекарши – они все не от мира сего. Но, ты знаешь, на самом деле сейчас я могу сказать, что в некоторой степени, если смотреть на это честно – я ее уже практически люблю.

– Как-то неуверенно звучит, – заметила я.

– Ох, ты не представляешь, как много я об этом думал. Ведь я всегда, с самого института, с самого первого вступительного экзамена больше всех на свете любил тебя.

– Меня?! Ты прекрасно это скрывал.

– Ты бы тогда меня отвергла, я уверен. Ты была слишком молода. И совсем себя не знала. Я знал тебя лучше, чем ты сама. А мне никак не улыбалось стать твоим очередным молодым человеком, страстной любовью на пару недель. Поэтому я дал себе слово дождаться, когда ты будешь готова.

– Между прочим, ты всегда умел держать свое слово. Это я помню еще с института, – добавила я.

Марк встал, тряхнул затекшей, видимо, ногой и вышел из кухни.

Андрей налил в стакан воды из чайника и попил.

– Да уж. Вот именно поэтому, хотя я не могу сказать, чтобы я как-то сразу вот так уж сильно полюбил Машу, я был с ней рядом. И буду с ней рядом и дальше. С ней и с нашей дочкой. Знаешь, Ленка, ведь в итоге жизнь оказалась очень простой штукой. Все просто. Мы все здесь не навсегда. Мы не вечны. И в масштабах того самого космоса любые наши действия не имеют никакого смысла.

– С точки зрения космоса вообще все не имеет никакого смысла, – заметила я.

– Да, а в таком случае нет никакой разницы – стану я великим ученым или буду подрабатывать, готовить абитуриентов к экзаменам – главное, чтобы моя дочка росла, зная, что я ее люблю.

– Если бы ты пришел к этому «великому открытию» пятнадцать лет назад, все было бы по-другому, – грустно подытожила я. Как мне не хватало в свое время того, чтоб Андрей оторвался наконец от своих бумаг и просто вывез нас летом на какое-нибудь водохранилище. Или запустил бы с нами воздушного змея. Или просто провалялся бы все выходные с нами перед телевизором, заучивая наизусть Мишкины мультики. Но у него всегда была эта самая Великая Цель. Долбаная Великая Цель, которая в итоге развалилась и превратилась в дым, оставив после себя только руины нашей семьи.

– Ленка, а помнишь, как мы с тобой могли часами говорить о всякой ерунде? О космосе, о теории относительности, о бесконечности? – вспомнил вдруг Андрей.

Я заулыбалась.

– Ты рассказывал мне о том, как преломляется геометрия Евклида в космосе. О черных дырах, о том, что время неоднородно. А я лежала и смотрела, как непослушная челка постоянно падает тебе на глаза. А ты этого не замечал и только машинально рукой отводил и отводил ее назад.

– Я так и знал, что ты, ни хрена, меня не слушала, – усмехнулся Андрей.

– Я ждала, когда ты наговоришься и начнешь меня обнимать, – хихикнула я.

– Знаешь, а ведь мы с тобой прожили не самую плохую жизнь, – заметил Андрей. – Может, еще есть шанс хотя бы остаться друзьями?

– Если Мишка найдется, то да, – сказала я. Потому что все эти разговоры в пользу бедных не имели никакого значения, пока я не знала, где именно бродит мой несчастный, измученный сынок. Единственный, между прочим. Если с ним что-то случится, я никогда больше не смогу видеть Андрея. И вообще, кого бы то ни было еще.

В милиции нам сказали, что они примут наше заявление не раньше, чем через три дня после исчезновения. Раньше, мол, он и сам может вернуться. Побесится и придет. Побесится! Это не он, это мы взбесились и довели собственного ребенка до крайней точки. Ведь говорят же психологи, что от разводов больше всего страдают дети. Правда, они же уточняли, что от жизни в семье, где все ненавидят друг друга, дети страдают еще больше. Что ж, надо признать, для собственного ребенка мы умудрились обеспечить оба эти варианта. Как минимум два года жизни в атмосфере ненависти и презрения, и в довесок к этому полгода некрасивого, омерзительного развода с вытряхиванием всего имеющегося у нас грязного белья.

– Мишка обязательно найдется. Я его найду, – заверил меня Андрей.

Звучало красиво, но я-то прекрасно понимала, что это только слова. Все, что можно было сделать к этому утру, мы сделали. Объездили все окрестные улицы. Опросили всех продавцов и праздно шатающихся алкоголиков. Связались с участковым. Обошли соседей. Обзвонили всех друзей Миши с просьбой любым способом сообщить любую информацию о нем. Оставалось только расклеить по столбам объявления с фотографией: «Пропал мальчик пятнадцати лет, в кроссовках и рваных на коленке джинсах. Нашедшему гарантируется вознаграждение».

– Я просто не понимаю, куда еще он мог пойти! Ведь он всего лишь был расстроен, обижен. Ему хотелось побыть одному и не слышать, не видеть нас. Почему он не пошел к Витьке?

– Может, потому, что знал – мы будем искать его там в первую очередь.

– Но почему он не хочет, чтобы мы его нашли? – всхлипнула я. – В конце концов, мы же не сделали ему ничего плохого. Он должен был успокоиться и хотя бы пойти к знакомым. Поговорить, высказаться, пожаловаться на нас. Куда он делся? Провалился сквозь землю? Может, мы кого-то забыли, не позвонили?

– Сейчас ночи еще теплые, может, он просто решил погулять? – предположил Андрей.

Марк вернулся к нам, видимо, почувствовав, что время откровений и личных разговоров прошло. Он сел на диван, налил себе чаю и сказал:

– Мне кажется, что есть какая-то более важная причина, из-за которой он побежал сломя голову, куда глаза глядят.

– Да, ты говорил что-то про компьютер, – припомнила я. – Но мы же все там перерыли и ничего не нашли.

– Но мы не знали, чего искать.

– Может, у него какая-то трагедия? – предположил Андрей.

– Какая? Девочка из класса отказалась давать ему свой портфель? Он еще на девочек даже не смотрел. Он смотрел только в компьютер. Причем в это лето он от него практически не отходил.

– Он учил языки программирования. Причем несколько. Я нашел у него на полке учебник, – сообщил Марк.

– Это не новость.

– Но ты говорила, что он не успевает в школе. Как-то странно для глупого ребенка самостоятельно штудировать СИ++. Это очень сложный язык. Нет, что-то тут не так. Мы что-то упускаем, – задумчиво протянул он.

Марк настоящий прагматик. Он уверен, что у всего на свете есть какая-то простая причина. Раньше я бы с ним поспорила. А сейчас... в моем поведении, по крайней мере, такие причины действительно были.

– Давайте вспоминать. С самого утра, – предложил Андрей.

Нам все равно нечем было заняться, а ходить просто так от стены к стене мы за ночь устали до чертиков. Я уже ненавидела эти стены. Мы принялись вспоминать.

– У меня утро началось как нельзя лучше. Я же не знала, что ты приедешь выламывать мне замки. Я ехала встречать Марка. И у меня было прекрасное настроение. Мы с Мишкой поговорили утром. Он похвалил мое платье. А я обещала ему купить новый компьютер, потому что все равно ты, Андрей, у меня все отберешь. К чему экономить?

– Слушай, почему ты считаешь меня таким уж монстром? – поднял старую больную тему Андрей. – Ведь квартира-то эта действительно общая. И мне эти деньги нужны до зарезу. Но ты меня почему-то постоянно называешь вором. Между прочим, обидно. Если мы и жили на твои деньги, так это потому, что ты так любишь свою работу, что предпочла содержать меня, чем уехать со мной.

– Не надо грязи, у меня были веские причины! – возразила я, внутренне напрягшись. Наше маленькое перемирие трещало по швам и норовило взорваться и исчезнуть. Нет, я больше не хотела, чтобы мы бессмысленно кричали друг на друга.

– Какие причины? – спросил Андрей и закончил за меня: – Я знаю, ты про те деньги на карточке. Верно?

– Ну... и это, естественно, тоже. Я не знаю, помнишь ли ты, но я тогда стояла как идиотка перед кассой в магазине, а мне сообщили, что денег нет. Представляешь, как я себя чувствовала? А ты даже не извинился.

– Мы тогда уже не разговаривали. Прости меня, пожалуйста. – Мне показалось, или Андрей тоже боялся снова начать ругаться? – Мне они были действительно очень нужны.

– На отель? – ехидно поинтересовалась я. – С Манечкой решили отдохнуть?

– Нет, – отвел глаза Андрей. – На врача. На роддом. У Маши были очень тяжелые роды, мы чуть не потеряли Анечку. Я сходил с ума, мне было все равно, что ты обо мне подумаешь. Нужно было просто срочно оплатить больницу, операцию. А потом, я же действительно вернул потом эти деньги в коробочку. Неужели ты не заметила?

– Да, как же много мы друг о друге не знали, – поразилась я. – Ну да ничего, это не самое страшное. Вот пять штук – это да. Если бы не они, я бы могла еще долго не знать ничего про Манечку.

– А как ты, кстати, узнала? Я так и не понял? То есть я бы все и сам тебе сказал потом, – смутился Андрей.

– Конечно! – ухмыльнулась я. – Ладно, какая теперь разница. Признаваться, так во всем. Я поставила в телефоне «жучок».

– Что? – раскрыл рот Андрей.

Марк невозмутимо поглядывал в окно. Да, он-то меня прекрасно знает и понимает, что я и не на такое способна.

– А что такого? Я просто хотела знать правду. Имела право.

– Ты записывала наши разговоры? – таращился на меня мой бывшенький.

– Только один раз. Да и то, потому что ты меня вынудил. Я просто не представляла, чтобы с тобой можно было как-то еще договориться. Ты же всегда меня посылал подальше. Ты был отвратителен и постоянно надо мной издевался. И над моей работой. А мне необходимо было знать правду.

– Да, блин! – Андрей плюхнулся на диван и закурил. Ох, когда же это кончится. – Кто бы мог подумать! Но какую правду ты хотела знать? О моей верности? Неужели это тебя так заботило?

– При чем тут твоя верность? – скривилась я. – Мне надо было узнать, куда ты дел мои деньги.

– Какие деньги-то? – разозлился он.

– Мои пять штук! Из учебника! Из сопромата! – еле сдерживалась я. – Какого черта, если мы во всем признаемся, теперь делать вид, что ты ничего не понимаешь.

– Из сопромата? – с дебильным выражением лица переспросил Андрей.

Я фыркнула и отвернулась. Все-таки какой он артист. Как играет, как вжился в образ!

– Скажите, вы брали пять тысяч долларов, которые Элен спрятала от вас в книжном шкафу? – Марк отошел от стола и включил чайник. Его вопрос был куда более четким и понятным, чем мои невнятные объяснения, но суть от этого не менялась.

Андрей сделал невинные глаза и ответил:

– Впервые слышу. А что, ты прятала от меня деньги? Зачем?

– Чтобы ты их не снял вот так же с моей карточки. Я не желала больше быть идиоткой! – ушла я в глухую оборону.

– А, ну да. Конечно, – пробормотал Андрей. Потом покачал головой, словно пытаясь связать невидимые нити воедино. Нити не связывались, пазлы не складывались.

– Вот поэтому-то я и поставила «жучок». Потому что по доброй воле ты бы ни за что не признался. Получается, что я правильно сделала. Ты даже сейчас не хочешь признать очевидное!

– Но, Лена, я действительно не брал этих денег. Я даже не представлял, что они существуют. После того случая, после родов, я не взял ни копейки лишней. Поверь!

– Поверить?! – разозлилась я. – Интересно, во что я должна поверить? Что мои деньги сами встали и ушли из сопромата? Если ты их не брал, то куда же они делись?

– Знаешь, Элен, кажется, я знаю, куда делись твои пять тысяч, – задумчиво сообщил Марк. Он стоял в дверном проеме кухни, держа в руках что-то непонятное. Какую-то железяку с кучей мелких проводков.

– Что это? – не поняла я.

– Это? – Марк посмотрел на запчасть. – Это улика. Которую, как я понимаю, и пытался уничтожить наш воришка.

Глава 3

САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ В ГОДУ

Человек, как известно, никак не может прожить без ошибок. Ошибаются все. Судьи при вынесении приговоров, архитекторы при постройке домов или, скажем, крытых бассейнов со стеклянными крышами. Ошибаются олигархи, решившие в какой-то момент, что им все подвластно. А потом – бац! – вторая смена, и ты уже валишь лес где-нибудь глубоко на севере, в колонии № ННН. Со временем, конечно, все встает на свои места, но происходит это не скоро.

Вот и моя жизнь была тоже до отказа набита разного рода ошибками. Большими или маленькими, не суть. Во-первых, и в главных, с чего я решила, что из меня выйдет жена декабриста? Что я смогу быть верной и преданной подругой большого ученого, безмолвной тенью, стоящей у него за спиной?

Ни дня я не провела в реальном, действительном беспокойстве за будущее Андрея. Эх, гадюка я, да и только. Сколько раз я говорила ему, что безоговорочно верю в его Космическое Предназначение. Столько же раз про себя я думала, что больше всего я верю в себя. В свою собственную судьбу, которая пока что идет таким причудливым путем. По тропе, протоптанной рядом с рабочим столом Андрея.

Интересно, что бы я делала, если бы он и правда стал большим ученым?

– Не работай! – сказал бы он в один прекрасный момент.

– С ума сошел, мы так не договаривались! – возмутилась бы я.

Действительно, а если бы родина потребовала от него переезда куда-нибудь на Байконур? Как бы я поступила? Сослалась бы на то, что Мишке вреден тамошний климат? Просто послала бы Андрея с этим предложением? Я ни разу об этом не думала, потому что перестройка и развал космической промышленности случились как нельзя кстати. Работа Андрея зависла в воздухе на неопределенное время, перезагрузки, рестарта не предвиделось. А я принимала от всех восторженное уважение и билась за благо семьи, выстраивая собственную карьеру. Да ты лицемерка, мать! Ты должна была с самого начала сказать Андрею, что сама собираешься грести веслами, чем делать вид, что просто любуешься водной гладью. Вот и крутилась ваша лодка на месте, потому что ею управляли два сумасшедших гребца, машущих в разные стороны. Что ж, ошибаются все.

– Что это, Марк? – спросила я, рассматривая странную железку с проводами.

– Это? Остатки процессора.

– Нет, объясни пожалуйста, что ты хочешь сказать? – в замешательстве потребовала я, уже понимая, о чем сейчас пойдет речь. Я снова, снова ошиблась. И на сей раз из-за этого мой сын бегает по улицам, не зная, куда себя деть. Из-за этого он не может ни к кому пойти.

– Элен, ты говорила, что компьютер твоего сына – старая рухлядь? – уточнил Марк.

– Ну да. А что?

– В таком случае твои деньги взял именно он. Чтобы не ждать у моря погоды и обновить компьютер. Да, кстати, отличный процессор. Профессиональный. У него стояло таких два и два жестких диска с большой памятью. Видеокарта, кстати, тоже почти за семьсот долларов. Вот только экран он купить побоялся, понимал, что ты заметишь разницу.

– О господи! – в два голоса сказали мы с Андреем.

Я прижала ко рту ладонь. Мне вспомнилось, сколько раз в присутствии сына я называла мужа подлецом, вором и человеком, достойным только презрения. Да, а Мишка краснел от стыда и вылетал из комнаты! Как же я не догадалась? Почему же мне это ни разу не пришло в голову?

– Потому что ты так меня ненавидела, что отказывалась хотя бы что-нибудь понимать, – тихо сказал Андрей.

– Значит, все эти полгода он жил в постоянном страхе, что все откроется? Но почему он мне не рассказал? Ведь многого можно было избежать? – продолжала я причитать.

Марк подал мне чашку с горячим чаем. Самое время. А то бы я предпочла что-нибудь погорячее. В смысле, покрепче.

– Элен, мальчик – это тебе не взрослый человек. И взрослый порой не в состоянии открыть рот и просто сказать то, что должен. Верно? – Марк внимательно посмотрел на меня.

Я моментально вспомнила наш с ним разговор. Тот самый, в номере отеля. Сразу после звонка Андрея. Вернее, не разговор, а его отсутствие. Марк смотрел на меня, ждал, а я молчала как рыба. Я просто не могла ничего сказать, потому что была запутана, смущена и совершенно не знала, что именно надо сказать в такой ситуации. «Я больше не люблю его, я люблю тебя»? Но в таком случае, почему я не сказала этого Андрею? Почему я согласилась на интимный ужин без свекрови, хотя сама сидела голая, в темной комнате, на кровати с другим мужчиной. Да, Марк прав, это не так просто.

– А потом, потом он уже не мог мне признаться. Все зашло слишком далеко, и мы все стали невменяемы.

– Да, но почему сегодня? Почему он сделал это сегодня, а не вчера, не завтра? Ведь это же не первый скандал между вами? – спросил Марк. Только это больше был не вопрос, а утверждение.

– Да, не первый. Сто двадцать первый, – согласился Андрей.

Я напряженно думала. Что-то не давало мне успокоиться. Я как будто знала ответ, но не могла его вспомнить. Такое часто случалось со мной в институте, когда я мучительно зависала над тетрадкой, вспоминая формулу, которую знала, но забыла.

– Ах да! – хлопнула я себя по лбу. – Конечно! Именно сегодня я пообещала ему поменять компьютер. Точно, когда я уезжала в аэропорт, я прямо так ему и сказала: пиши список того, что тебе надо. И давай поменяем экран.

– Все ясно! – удовлетворенно кивнул Андрей. – И весь день он думал о том, что скоро, очень скоро все мы узнаем, какой он совершил подлый поступок. Бедный ребенок! Эх.

– Да уж. Все ошибаются. Даже в пятнадцать лет, – философски заметил Марк.

– Если бы я тогда не взял штуку у тебя с кредитки, ничего бы этого не было. Ты бы не начала прятать деньги, и Мишка бы их не взял, – с горечью сказал Андрей.

Еще пару дней назад я бы с ним полностью согласилась. И даже добавила бы доводов от себя. Сказала бы, что он подлец, – ведь за последние пять лет я скопила уйму. Но теперь мне совсем не хотелось ничего ему говорить. Более того, я на самом деле никогда так не считала. Кто из нас больше виноват – это еще вопрос. А насчет подлеца – скорее всего, мы оба подлецы.

– Если бы, если бы... чего уж там гадать. Если бы я согласилась уехать с тобой, у тебя не родилась бы дочь, если бы я не поставила «жучок», я бы так и жила с тобой и ненавидела бы каждый прожитый день. Если бы, а... ладно. – Я посмотрела на Марка, который старательно выуживал из разбитой кучи металлолома целые части.

Моих слов он не расслышал. И слава Богу, потому что я хотела сказать, что если бы я была умнее, то давно призналась Марку в любви. Но не сказала. И не скажу. Ни за что. Это надо было сделать пять лет назад, когда мое признание было ему необходимо. А сейчас... Зачем нарываться на его холодный взгляд и вежливый ответ? «Элен, я польщен, но ты же знаешь, как я отношусь к любви. Дружба гораздо больше для меня значит».

– Да, жили мы просто ужасно, – выдохнул Андрей.

– А как вы живете с Манечкой? И кстати, ты так и не сказал – Анна Сергеевна приняла ее? Или нет? – перевела я тему.

– Да как сказать, чтоб не обидеть... разве моя мамочка способна принять кого-то, кроме меня? – Он пожал плечами. – Но мы снимаем квартиру, живем отдельно. Это не так травматично. Все потихоньку. Маша – она очень, очень терпеливая. Такое терпение редко когда вообще встретишь.

– Понятно, – кивнула я. Все-таки это очень странно, слушать, как твой же собственный муж, пусть даже и бывший, говорит о какой-то другой женщине. При тебе. А ты слушаешь и киваешь, и даже задаешь вопросы. – Но где же Миша?! – вернулась я к больной теме. – Неужели мы ничего, совсем ничего не можем предпринять? – Уже десять часов, а его нет. Где он может быть? Господи, надо ему срочно сказать, что мы совсем на него не злимся. Нельзя калечить жизнь из-за одной-единственной глупости. Может, он думал, что эти деньги ничьи?

– Ага, и как ты себе это представляешь? Просто кто-то из нас забыл про пять тысяч долларов. Да? Нет уж, будем реалистами. Он взял их и прекрасно понимал, что это обнаружится.

– Он ребенок, – вступился за Мишку Марк. – Он мог просто не совладать с порывом. Вот представьте: вам пятнадцать лет, вы случайно нашли в книжке огромные деньги, а родители считают вас идиотом и отказываются покупать новый компьютер. И это при том, что вы мечтаете выучить Си++! Что бы вы сделали? Положили бы деньги обратно и пошли дальше получать тычки?

– Действительно! – согласилась я. – А потом он уже не мог их вернуть. Все вскрылось, я обвинила тебя. А ты ушел из дома. И как после этого он должен был себя вести? Подойти и сказать: извините, это, наверное, ваше. Простите, бес попутал?

– Ладно! Ладно! Я согласен, – поднял руки Андрей. Наверное, вспомнил, что именно он больше всех ругал сына и, кстати, постоянно обзывал его – тупица, бездарь, неуч... Представляю, как все это «нравилось» Мишке. – Сейчас главное – его найти. Может, еще раз позвонить в милицию?

– Конечно. Давайте позвоним, пусть примут заявление сегодня же. Все-таки пропал не кто-нибудь, пропал ребенок. Пусть что-то делают. Ведь ясно, что раз его нет ни у кого из друзей, надо срочно искать!

– Только успокойся, не надо нервничать. Я уже звоню. – Андрей набрал номер нашего отделения, но к тамошней трубке никто не подходил.

– Может, сходить туда? – предложил Марк.

– Если только мы кого-нибудь там застанем, – со знанием дела сообщил Андрей. – Я, чтобы замки вскрыть, ловил участкового неделю. Так что давайте-ка просто позвоним по «02». В конце концов, зачем нам именно участковый?

Милицейские операторы встретили нас весьма и весьма прохладно. И это понятно, кто угодно станет невозмутимым от постоянного контакта с человеческим горем. Или даже не с горем, а с простыми и такими хлопотными человеческими проблемами. У кого-то пьет и дерется муж. Кому-то не дают покоя соседи. Сигнализация воет под окном – это тоже звонок в «02». Жалоб на жизнь гораздо больше, чем операторов. Психов по телефонам больше, чем нормальных людей. Думаю, милиционеры со временем начинают считать психами и шутниками почти всех, кто к ним звонит. Нас, видимо, так восприняли тоже.

– Вы обращались в свое отделение милиции? – холодно поинтересовалась девушка-оператор. Мы разговаривали через громкую связь, и всем было отлично слышно, как она недовольно вздохнула.

– Обращались. Но они требуют подождать три дня.

– И что? Это правильно. Надо подождать, – безапелляционно заявила оператор.

Мы заволновались.

– Как же? Он же ребенок. А вдруг что-то случилось?

– Тогда напишете заявление, будет следствие, – «обрадовала» нас девушка.

Я сразу же покрылась холодным потом. Как может пропажа ребенка являться рядовым событием?

– А сейчас мы можем написать заявление? – продолжал пытать ее Андрей.

– Написать вы можете все, что угодно. Но работать по нему прямо сегодня никто не будет. Нет никаких данных, чтобы предполагать криминальный характер его пропажи. – Оператор говорила железным тоном, отработанным годами.

– Но что же нам делать? – встряла я, потому что мне показался невыносим этот спокойный разговор ни о чем.

– Обращайтесь к участковому.

– Его нет! – воскликнула я. – Девушка, у вас есть дети? Есть?

– Это неважно, – моментально закрылась та.

Конечно, если всем и каждому, кто звонит в «02», отвечать на такие вопросы, то сойдешь с ума за неделю. Но я не хотела ее как-то злить. Мне лишь нужно было, чтобы она из робота превратилась в живого человека, который если не может помочь, то хотя бы даст совет.

– Просто скажите, что еще мы можем сделать. Мы очень, очень волнуемся, – взмолилась я.

– Ну... – помолчала она какое-то время. – Напишите заявление. И обзвоните всех знакомых.

– Уже! – вставил слово Марк.

– Тогда обзвоните все больницы и морги. Все. Больше ничего не сделаешь, надо только ждать.

– Морги? – еле слышно выдохнула я. Мыслей о том, что могло случиться что-то непоправимое, мне в голову не приходило. До этой минуты. После этой минуты мне стало совсем трудно дышать.

– Подождите, – вдруг миролюбиво попросила девушка-оператор. – Я сейчас посмотрю сводки. Ага, вот. Нет, сегодня ночью не было убито ни одного подростка, который подходил бы под ваше описание.

– А что – другие, другие были? – спросил Андрей.

– Нет. Только разборка в общежитии Института дружбы народов. Но там все живы. Так, чем-то еще я могу вам помочь? – с явственным недовольством поинтересовалась оператор.

– Нет, спасибо, – ответили мы, и Андрей повесил трубку.

Некоторое время все напряженно молчали. Андрей достал сигарету и прикурил. Сигарета была последней, он смял пустую пачку и бросил ее в мусорное ведро.

– Нельзя заранее думать о плохом. Я уверен, что все не так плохо. В сводках ничего нет, значит, он просто где-то отсиживается, – уверенно и бодро проговорил Марк.

Но на этот раз он не убедил никого. Даже меня.

– Надо звонить, – устало выдохнула я.

– Куда? – повернулся ко мне Андрей. Он переживал так же, как и я. Ближе бывшего мужа в эту минуту для меня никого не было. Боюсь, что и Марк это понимал.

– В больницы. О боже! – Я прикусила кулак и ушла в гостиную. За справочником. Я вдруг почувствовала такую невыносимую усталость и нежелание делать хоть какие-то дальнейшие шаги. Неопределенность, висевшая над нами вот уже больше двенадцати часов, измотала меня. Выносить это и дальше было невозможно. Немыслимо. Я держала толстый справочник в руках, стояла посреди комнаты, напротив своей плазмы, и не могла найти в себе силы, чтобы оторвать ноги от пола.

Зачем жизнь так сложна и непредсказуема? Почему нет каких-то простых и надежных рецептов, инструкций, позволяющих сделать ее легче. Или пусть не легче, но хотя бы более прогнозируемой. Я не хочу больше сюрпризов. Я не хочу лучшей доли, богатства, любви, счастья или чего-нибудь еще. Я больше ни к чему не стремлюсь. Мне хочется только сесть на диван и плакать, всхлипывать и причитать тоненьким голоском: только бы с ним все было хорошо. Только бы с ним все было хорошо. После разговора с милицией я осознала, что теперь, разбив наше прошлое, мы рискуем потерять самое дорогое, что у нас есть. Нашего сына. Ради этого разве стоило жить?

– Давай я, – попросил Марк, неслышно подойдя ко мне из коридора. Я обернулась, дернулась и встретилась с ним глазами.

– Что-то мне совсем плохо, – пожаловалась я.

– Ты не спала всю ночь, нервничаешь – это совершенно понятно. Дай мне справочник. Думаю, тебе самой не стоит этим заниматься. Может, тебе стоит выпить снотворного? – предложил он.

Я подумала, что сейчас уснуть и оборвать эту невыносимую муку ожидания было бы очень даже здорово. Но я не могла покинуть реальный мир, пока не будет ясно, что с моим сыном.

– Нет, я пока держусь, – отказалась я.

– Ну, как знаешь. Только все равно полежи и отдохни. Хочешь, я буду говорить при тебе, чтобы ты ничего не пропустила?

– Да, спасибо, – согласилась я.

Действительно, это был самый лучший вариант. Я лежала, укрыв ноги пледом, положив голову на маленькую подушку, и смотрела на Марка, а он в это время методично обзванивал справочные московских больниц. Отмечал те, где номер занят и те, где просто не взяли трубку. Его спокойный негромкий голос убаюкивал меня, и, хотя я совершенно не могла спать, мне стало почти хорошо. Его усталое лицо – как я его любила, до сих пор, через все эти годы. Разве это возможно? Седые волосы. Боже, мы же уже знакомы столько лет! Его острые плечи, немного угловатая походка слишком худого человека – как же я могла жить без него? И как я буду жить без него дальше? Когда все кончится и он уедет. Я смотрела на него сквозь опущенные ресницы и думала о том, что в другое время и в другом месте мы могли бы быть очень счастливы.

Андрей нам не мешал. Кажется, Марк попросил его дать мне отдохнуть. Я слышала, как Андрей ходит по кухне, а иногда шаги стихали. Наверное, он садился на диван. Я слышала, как он с мобильника разговаривал со своей новой женой. Разговор был коротким, деловым, Андрей раздавал инструкции и указания. Совсем как когда-то мне. Но я не люблю, когда мне указывают, что делать. Есть масса женщин, которым это даже нравится – но только не мне.

Я – сама себе голова, и в этом наша с ним самая большая проблема. Андрею всегда было важно оставаться главным. А Марк просто незримо стоял рядом, глядя на меня как на диковинную заморскую птицу. Всегда только смотрел, никогда не пытаясь ничего во мне менять. Ему ни с чем во мне не надо было смиряться, потому что я была нужна ему именно такой, какая я есть. И он, от кончиков своих дорогих ботинок до носа с горбинкой, тоже был нужен мне именно таким. Вместе со своим холодным расчетливым умом и самоконтролем, которого так не хватало мне. Марк был здесь, только протяни руку. Но я не решалась, я только смотрела, как он сосредоточенно выполняет свою работу. Ищет моего сына.

– Да, Михаил Демидов, пятнадцати лет. Да? Что, в каком отделении? Да, я подожду! – громче, чем за весь этот час, воскликнул он.

Я дернулась и села на диване.

– Что? Где он? Куда ты звонишь? – спросила я.

Тут же в комнату влетел Андрей, видимо, тоже услышал наши голоса.

– Это институт Склифосовского, справочная. Ничего больше не знаю, – зажав трубку ладонью, пояснил Марк. – Да, я на линии. Что? Ушибы? Он в сознании? Подождите, а куда нам подъехать? Понятно.

– Что там? Что? – закричали мы с Андреем, как только Марк повесил трубку.

Он посмотрел на нас немного растерянным взглядом и сказал:

– Кажется, он в хирургии. Мне ничего толком не сказали, только то, что утром к ним поступил Михаил Андреевич Демидов, пятнадцати лет. Какие-то ушибы чего-то. Я в этом не разбираюсь.

– Но он жив? – сжав зубы, спросил Андрей.

– Да. Он жив, – кивнул Марк, и все мы, не сговариваясь, одновременно бросились к выходу.

Глава 4

МИШКИНА ВЕРСИЯ

Материнское сердце – вещун. Это относится ко всем матерям без исключения независимо от того, что они сами думают о своей интуиции. Вот я, например, всю сознательную жизнь была закоренелой материалисткой. Привыкнув еще в институте все решать по формулам, я не могла понять, что такое – слушаться своего сердца. Так и получилось, что все пятнадцать лет жизни с Андреем я смотрела на наш брак сквозь призму рациональной логики. Почему-то я не спрашивала себя: «Что ты, собственно, чувствуешь?» Потому что ответ, исходящий из сердца, мог быть недостоверным. И правда, как можно доверять сердцу, которое столько лет говорило, что Андрей – самый лучший, а потом вдруг взяло и начало кричать, что ему хочется бежать от него на край света. Поэтому много лет я задавалась совсем другими вопросами.

«Имею ли я моральное право не любить Андрея?»

«Разве я могу разлюбить его сейчас, когда его жизнь так трудна?»

«Замирать от счастья, когда рядом Марк, – разве это допустимо?»

«Могу ли я дать понять Андрею, что он тоже должен что-то делать для моего счастья?»

И на все эти вопросы я последовательно отвечала: нет, нет, нет. С точки зрения логики, я должна любить своего мужа, поддерживать и прощать его. Так что, если сердцу надо что-то другое, не буду его слушать, и все. Пока я в состоянии выдавить из себя «я люблю тебя, дорогой, конечно же», все не так плохо.

Однако сейчас, когда где-то далеко на больничной кровати лежал мой единственный сын, мое сердце стонало и кричало от боли, а я больше не могла его не слышать. Оно кричало слишком громко. От этого крика можно было сойти с ума. То же самое было со мной, когда умирала моя мама. Врачи говорили мне что-то, обнадеживали, рассказывали о статистике, по которой выходило, что все еще может быть хорошо. А я уже все знала. Мне не надо было даже смотреть на нее, чтобы все знать. Хотя я сидела и держала ее за руку, пока не почувствовала, что все тело затекло от неподвижной позы. Единственное еле уловимое движение жизни – мама чуть заметно сжимала мои пальцы. Потом пропало и это. Я знала, что это жизнь, что ничего нельзя изменить или исправить и что это нормально, – так будет со всеми. Но это все – доводы разума, а что-то животное внутри меня, что-то инстинктивное, на уровне подсознания, умирало вместе с ней.

Узы крови связывают нас гораздо сильнее, чем мы думаем. Мы можем не жить вместе, можем даже годами не общаться или даже ненавидеть друг друга. Но кровь будет подавать нам знаки, отстукивать по невидимому телеграфу самое важное. Надо только на минуточку закрыть глаза и перестать думать. И сразу все встает на свои места, и становится ясно – пришло мамино время и это придется как-то пережить. Потому что теперь мы уже всегда будем одни, мы уже следующие в этом списке жизни. Да, а раз так, то зачем тратить время на всякую ерунду и врать себе? Я не люблю Андрея. И дело не в том, что он плохой, а Марк хороший. Или в том, что я такая негодяйка. И вообще, дело ни в чем. Просто я уже давно его не люблю. А жить с тем, кого не любишь, – что может быть хуже. Конечно, от такой пытки начнешь его ненавидеть. Что в этом странного?

Я всем сердцем чувствовала, что с моим сыном что-то случилось. И рядом с этим чувством не выживало никакое другое. Любовь к мужчинам, муки совести, жизненные планы – все это сгорало и разлеталось по ветру, когда я думала, что с моим сыном произошло что-то непоправимое. От одной этой мысли мне хотелось кричать и бегом бежать на проспект Мира. Но бежать бегом – я не могла и поэтому ехала на машине.

– Не нервничай. Хочешь, я поведу? – поинтересовался Марк. Я нервно застучала кулаком по рулю.

– И что, от этого рассосется пробка?

– Ладно, только будь осторожна, – отстал он.

Юго-Западную и проспект Мира разделяет слишком большое расстояние, путь слишком долог, чтобы я была в состоянии его вынести.

– Почему в справочных они ни хрена не знают? Может, позвонить еще раз? – спросил Андрей. Он сидел на заднем сиденье моего «Форда», я видела его в зеркале заднего вида. Его лицо было перекошено от страха. Наверное, так же, как и мое. Сейчас мы были с ним как близнецы. Голос крови нашептывал нам одно и то же.

– У них есть только запись, которая делается при поступлении. Может, это еще и не наш Миша. Мало ли? Давайте сначала доедем, а потом будем паниковать, – разумно предложил Марк.

– Так мы будем ехать до вечера, – истерила я. Хотя в целом трафик был таким же, как обычно. И если обычно этот маршрут можно было преодолеть за полтора-два часа, то и сегодня это должно было быть так же. Просто для нас сегодня каждая минута шла за три. Нет сильнее страха, чем страх о благополучии детей.

– Сверни на Косыгина, – вдруг как-то по-деловому скомандовал Андрей. Я посмотрела в зеркало. Он что-то пристально разглядывал.

– Ты нашел карту?

– Да. Сейчас будет поворот налево, под стрелку. Поверни.

– Хорошо, – покорно кивнула я.

Что-что, а командовать в экстремальной ситуации Андрей умел всегда. Интересно, почему все-таки его жизнь сложилась таким образом, а не иным? Иногда, в те редкие моменты, когда я позволяла слышать голос сердца, оно давало мне ответ на этот вопрос.

И он был более чем странным, этот ответ. «Каждый человек должен как можно больше отдавать. Каждый должен растратить себя без остатка, не считаясь и ничего не выгадывая, – говорило мне сердце. – И только тому, кто умеет отдавать, сторицей возвращается все. Таков закон».

– Но Андрей столько работал! Столько учился, писал диссертации. Почему же ему не вернулось?

– Потому что отдавать – это другое. Когда нам было тяжело, он должен был встать и начать зарабатывать. Должен был плюнуть на свое великое будущее и заняться семьей, сыном. А не бросать все на меня. Тогда, может быть, его великое будущее не прошло бы мимо него.

– Да, все верно. И все же я считаю, что во мне говорит обиженная женщина. Ведь изначально все было обговорено. Андрей работает для науки, я – для него. И что в итоге? Он протирает штаны на кафедре, выпивает по выходным (и не только) и хранит свои диссертации на дальней полке книжного шкафа. А я – я делаю то, о чем всегда мечтала. Я принимаю решения, разрабатываю сложные конструкции, занимаюсь тем, что считается самым прогрессивным в современной промышленности. Сращиваю технологический процесс и высокие технологии. Получаю большие деньги наконец. Может, мое сердце говорило правильно? Может, надо было сказать Андрею: «Пошли к черту свою маму с ее великими амбициями, своди сына в зоопарк. Устройся к частникам, займись тем, что принесет доход»?

Может, не надо было так ревностно оберегать его место в умирающей российской науке? Тогда он не полетел бы в небытие вместе с ней?

Кто же знает? В каждый момент времени мы сами решаем, что слушать, – голос логики, как правило, сухой и обманчивый. Или голос сердца, который говорит тихо, еле слышно и никогда не дает никаких гарантий. Но он говорит только правду.

Мы подъехали к институту. Надо же, все-таки как запустило государство нашу медицину. Даже такой известный институт, как Склифосовского, и тот пришел в полнейший упадок. Финансирования нет ни на что. Кроме ремонта дворцов на Рублевке, конечно.

– Демидов? Сейчас. Когда поступил? – привычно листала журнал старушка в не очень белом халате.

– Сегодня, – ответил Марк. Голос дрожал даже у него. Наверное, это сказалась бессонная ночь и бесконечная беготня по району.

– Ага. Вот, Вторая Травма.

– Нам говорили, что Хирургия? – переспросила я. Бабуся еще что-то посмотрела.

– Нет, Вторая Травма. Покупайте бахилы. Пять рублей. Вы все пойдете?

– Если можно, – кивнула я, покосившись на Марка. А что, он-то в принципе тут ни при чем. Может, он и не хочет туда идти.

– Все пойдем, – твердо сказал он и аккуратно натянул поверх своих красивых (и все еще чистых, как ни удивительно) ботинок синие бахилы из дешевого полиэтилена.

– На лифте на третий этаж, – вдогонку сказала нам бабуля.

Мы уже бежали по коридору. Терпение было на пределе. Мне был необходим ответ: все в порядке. Как же это невыносимо – мучиться неизвестностью. Однако некоторое время пришлось еще помучиться.

На третьем этаже было много-много дверей, и все они были закрыты. По коридору бродили осунувшиеся мужчины с перебинтованными руками и ногами и с выражением бесконечной усталости на лицах. Их сопровождали посетители – для них эти прогулки по коридору были уже делом привычным.

– Интересно, где нам взять медсестру? – спросил Марк, заглянув в окошко пустого поста.

– Сейчас найдем, – ответил Андрей, раскрывая все двери подряд. На двери с надписью «Процедурный кабинет» наши поиски увенчались успехом.

– Закройте дверь, вы не видите, я укол делаю?!

Андрей захлопнул дверь, пробормотав сдавленно: «Извините».

– Что там? – спросили мы с Марком.

– Там чья-то попа, – развел руками Андрей.

Мы подождали, пока медсестра доделает уколы, и спросили насчет Мишки.

– Триста вторая палата. За столовой направо. Почти до конца, – ответила она, а сама навострила лыжи в противоположном направлении. Я перерезала ей путь.

– Скажите, что с ним? Как он сюда попал?

– Это не моя была смена. Я с обеда работаю, – попыталась отвертеться сестра.

– Но он в порядке? – уточнил Марк.

Медсестра поколебалась полминуты, но потом развернулась и зашла на пост. Там она еще какое-то время копалась в медицинских картах, выискивая нашу.

– Ну... в целом... он получил серьезный ушиб, сотрясение небольшое. Об остальном пока говорить рано. Анализы еще не пришли. Ему прописали транквилизаторы, но это в вашем случае нормально. Пусть успокоится, выспится. Хорошо, что его вовремя привезли, – спокойно говорила она.

У меня немного закружилась голова.

– Да что с ним случилось-то?! Откуда ушибы? Он что, подрался? – Я еле сдержалась, чтобы не заорать на медсестру. Разве можно так непонятно говорить.

– Подрался? Нет, – с недоумением подняла она глаза. – Он упал с моста. С... вот, в районе Серебряного Бора. Мы так поняли, что это был неудачный суицид.

– Что?! – я прикрыла рот рукой. Ужас окатил ледяной волной все мое тело.

– Может быть, он случайно сорвался? – встрял Марк.

Андрей подавленно молчал, прижавшись к стене.

– Не знаю, может, и случайность. Он упал с моста в реку, ударился правой стороной тела о воду. Его вытащил кто-то, кто там был. Видимо, он его и привез сюда.

– Слава Богу! – не сдержалась я и перекрестилась.

Медсестра совершенно никак не отреагировала на мой странный жест. Видимо, ей здесь приходилось видеть и не такое.

– Да уж, повезло, – коротко кивнула она.

– Это просто его Господь спас, – скорее подтвердила, чем спросила я. Если где-то беда проносится над головой ребенка, рядом с ним всегда находится его ангел-хранитель. Слава Богу, он не оставил моего сына.

– Да, конечно, – согласилась медсестра.

Андрей стоял бледный и погруженный в свои мысли. Не могу сказать точно, но думаю, что в тот момент он как-то по-своему тоже благодарил Бога. Представить только, наш сын летел с моста в черную гладь воды! Кошмар! И ведь действительно, что бы было, если бы рядом никого не оказалось. Страшно подумать.

– А кто это был? – уточнила я. Этому человеку я была готова отдать все, что угодно. Как минимум мою вечную благодарность.

– Этого я не знаю. О нем данных нет, только указано, что его доставили на частной машине. А кто, что – неизвестно.

– Жаль.

– Значит, не хотели, чтоб потом их таскали. Мало ли? У нас сейчас никто не хочет лишний раз высовываться. Знаете, как трудно сейчас найти свидетелей ДТП? Все разбегаются! – говорила медсестра.

Я перебила ее:

– Мы можем его увидеть:

– Я же говорю, он не назвался! – недовольно посмотрела на меня она.