– Куда это ты направляешься, несносная девчонка? – уже откровенно орет на меня мать. Но я понимаю, что если хочу не попасть в грозу, мне надо спешить. Я торопливо бегу по тропинке вниз, хватаясь руками за кусты.

– Мама, я потом приду, после дождя.

– Эх, если бы ты только знала, до чего же хорошо с той стороны! – восклицает отец.

– Я все понимаю, но мне-то ведь туда никак не попасть! – объясняю я ему, выбираясь на широкую дорогу, по которой пришла. – Там нет хода.

– Посмотри вверх! – кричит мне он. Я поднимаю голову и вижу, что поодаль от тропы, по которой я шла, идет еще одна, спрятанная в камнях. И что по ней действительно можно было пролезть, но тут как раз и начинается ливень. Сначала на мою ладонь падает всего несколько капель воды. Тяжелых, тугих капель мутно-серого цвета, а потом начинается. С неба сплошным потоком на меня падает вода. Она заливает мне рот, нос, мешает дышать. Моментально пропитывает одежду. Я стараюсь увернуться от сплошных потоков, но у меня почти ничего не получается. Вокруг грохочет гром, сверкают молнию, а дорога под моими ногами на глазах размокает и начинает стекать вниз стремительным грязевым потоком. И вот тут я начинаю кричать от ужаса.

– Мама! Мама! Папочка! Спасите! – но они, конечно же меня не слышат, потому что на самом деле я только сплю и вижу страшный сон. Сон, от которого меня отрывает морщинистая рука Полины Ильиничны.

– Маша! Машенька! Что с тобой? Что ты так кричишь?

– А? Что? Где я? Мама! Папа!

– Маша, это я. Полина Ильинична! – мирным тоном говорит она, поглаживая меня по руке.

– Мне приснился страшный сон, – бормочу я.

– Ну-ну, все прошло. Ты дома. Все хорошо, – успокаивает меня она. Но тут я всем телом почувствовала, что далеко не все хорошо. И не в порядке. И не прошло.

– Полина Ильинична, я вас напугала? – я села и включила свет моей прикроватной лампы.

– Да уж, есть немного, – усмехнулась она. – Давненько тебе не снились кошмары.

– Мне приснились родители. К чему бы это? – я судорожно пыталась восстановить в памяти все повороты моего сна, но он неотвратимо таял, превращаясь в туманное воспоминание, ощущение, набор эмоций с минимумом фактов.

– А они что делали?

– Звали меня к себе. Я что, умру? – испугалась я.

– Ну что ты, Маша. Что ты, – замахала на меня она.

– А что, ведь сегодня пятница! Вдруг это вещий сон! – Полина Ильинична, как и положено всякой старухе, тоже была суеверна. С четверга на пятницу – это серьезно. Мы помолчали каждая о своем.

– Что это? – вдруг совершенно изменившимся голосом закричала она. Я опустила взгляд туда, куда показывала ее трясущаяся рука. Мои глаза тут же расширились от ужаса. Вся простыня подо мной была странного, темно-багрового цвета. А ведь еще вечером я стелила ее на постель, и она была совершенно белой. Ну, по крайней мере, настолько белой, насколько я ее отстирала, ибо я не мастер высшего пилотажа стирки.

– Кровь? – побледнела я. Оказалось, что сон был действительно в руку. Видимо, Всевышнему надоело смотреть на мои несуразные метания и жалобы на жизнь. Он решил распорядиться ситуацией самостоятельно, и, заодно, показать мне, кто в доме хозяин. В ночь с четверга на пятницу я потеряла нашего с Митей ребенка, причем сама, безо всякой помощи медицины. По собственной, так сказать, дури, и всего за три дня до даты официально назначенного аборта, который я уже подумывала отменить. И это, к моему сожалению, был уже далеко не сон.

Глава вторая, в которой я оказываюсь по другую сторону баррикады

– И вот, когда мы уже совсем устали, можно сказать, измучились, спасая народонаселение от верной гибели…

– Ну, не надо гнать!

– Хорошо, не от гибели, а в основном от похмелья, драк и прочего ОЖ, но все равно, мы были измотаны, нам хотелось чаю с калорийной булочкой и, ясное дело, поспать хоть по полчаса, нас вдруг посылают в Бибирево.

– В пятницу?!

– Ага. Вечером. В чужой огромный район, в котором целое море старушек и алкоголиков. В общем, сама понимаешь, мы опечалились.

– Опечалились? – усмехнулась я.

– Ну, не то слово. В общем, уныние полнейшее, тем более что пробка на дороге сплошная, дачники в погоне за свежим воздухом запрудили все светофоры, все повороты. Только что по подземным переходам еще не поехали, но уже около того. На мигалки реакция нулевая, никого мы, сироты, не волнуем, кроме центральной диспетчерской, которая визжит и плюется.

– Виртуально?

– Прямо через тамагочи! Восьмое чудо света. Слушай, я тебе не надоел? Может, тебе спать надо или там на уколы?

– Ничего мне не надо. Ну, рассказывай дальше, – замотала головой я.

– В общем, мотает нас по Бибирево, как собаку на цепи. Вроде движение есть, а все на том же месте. Подстанция так же далека, как плато Фрамауер на луне. А время к полночи, и тяга пожрать становится непреодолимой.

– Спасайся, кто может! – рассмеялась я. От смеха живот немедленно заболели, и я поморщилась.

– В общем, начали мы мечтать, как бы встретить на своем скорбном подходящего пьяного избитого мужчину, немедленно нуждающегося в госпитализации. Ну, чтобы выдраться из этого чертова Бибирева. И тут видим – он. Лежит, родимый, на лавочке около автобусной остановки. Спит.

– Устал, видно.

– Ага. Не иначе. Вот тут я понимаю, что мысль материальна. Мы с Сашкой выскакиваем из кареты и под белы рученьки затаскиваем мужика в кузов. Мужик, кстати, сопротивляется, хотя сам реально пьян в стельку. Просто совершенно своих от чужих не отличает.

– А побои? – уточнила я, ибо и ребенку известно, что за одно только состояние опьянения, пусть даже и до свинского состояния, никого в больницу не принимают. Дураков нет.

– С побоями сложнее. Чистый нам пьянчуга попался, як младенчик. Просто не «алик», а лежачая реклама клерасила. В общем, казус налицо.

– И вы? – уже не сдерживая смех, кивнула я.

– Ну, естественно. Дали мужику аккуратно между глаз. Так, чисто для появления гематомы. Да ты не ржи, мы же для его же блага старались. Чтобы ему не на заплеванной лавчонке отсыпаться, а как белому человеку, на белых простынях, под капельницей! – с умилительным выражением заботы пояснил Костик, мой коллега по Скорой Помощи, с которым мы часто катались до того славного периода, когда все мои смены приватизировал Большаковский. По случайности именно Косте выпала честь увозить меня с Песчаного переулка по вызову, и теперь он, как участник событий, навещал меня, передавая приветы и апельсины от всего коллектива подстанции.

– И что мужик?

– Ну, мужик удивился, конечно, но не сильно. И недолго, ибо отрубился он от удара-то, – ухмыльнулся Костя. – А когда в себя пришел, уже не возражал. Лежал тихонечно.

– Н-да, заботливы вы, доктора!

– Подожди расслабляться, моя прелесть, это еще не конец истории о врачах-оборотнях в белых халатах, – сделал страшные глаза Костик.

– Не конец? Что, вам показалось мало, и вы избили его до полусмерти? Чтобы он уже никому не открыл страшной правды, как вы не дали ему спать на лавочке.

– Ну что ты! – разобиделся он. – Как можно. Наоборот. Мы набрали подстанцию, и когда Сашка уже совсем собрался сказать, что за клад мы нашли и собираемся доставить в ближайший госпиталь, как из трубки раздается: бригада – вызовов нет. На подстанцию.

– Ха! – хлопнула себя по коленке я. Впрочем, хлопок получился так себе. Сил у меня было с гулькин хрен.

– Именно! – с восторгом кивнул коллега. – То есть вместо того, чтобы напрямую поплыть к еде и, главное, горячему чаю с койкой, мы сами обрекли себя на еще одну беспонтовую госпитализацию. Ну, и как ты думаешь, какое правильное решение мы приняли?

– Только не говори мне, что вы его выкинули обратно!

– …

– Что, выкинули? Правда?

– Между прочим, не выкинули, а аккуратно положили на ту же самую лавочку. И даже бодягой обработали гематомку. Ну, а что мы должны были по-твоему делать?

– Не знаю даже, что и сказать. Может, дать ему денег, чтобы опохмелился? – предложила я.

– Вот еще. Денег у нас и у самих кот наплакал. Но мужик, кстати, судя по всему все-таки опохмелился. Потому что теперь по всему Бибирево ходят эти легенды об оборотнях в белых халатах. О нас, то есть! – Костик гордо закончил рассказ.

– Н-да, история. Слушай, я так соскучилась по работе, – искренне призналась я.

– Отдыхай, успеешь еще наработаться. Вот, кушай йогурты, – ткнул пальцем в увесистый пакет он. Я поморщилась. Оказывается, что потеря ребенка самым отрицательным образом сказывается на аппетите. Мне не хотелось йогуртов. Мне не хотелось парных Тамарочкиных котлеток. И печенья-курабье я тоже не ела. И вообще, мне хотелось, как в песне – кофе и сигареты. Странно, конечно, но, дважды пережив добровольную потерю ребенка, я не смогла принять вынужденную с той женской рациональностью, которая помогает нам пережить все. Короче, я страдала. В голову постоянно лезли мысли о том, каким бы чудесным мог оказаться этот ребеночек, если бы все-таки родился. Я испытывала чувство вины за то, что хотела его уничтожить. Я презирала себя за трусость. Теперь мне казалось, что было совсем не так страшно и сложно решиться на роды. Вот если бы сейчас я оказалась беременна, то уж точно бы родила.

– Знаешь, такие мысли вполне естественны для женщины в твоем положении. Но плохо, что ты ни хрена не ешь и худеешь на глазах. При твоей фигуре похудение смерти подобно, – сердилась на меня Томарочка. И сколько я ей не объясняла, что выкидыш – это весьма травматичное событие, болезненное и вызывающее разнообразные проблемы, она все равно считала, что я сама не желаю выздоравливать. Не, знаю, может и так. Я лежала в двухместной палате, смотрела в потолок и ничего не хотела. Не хотела выздоравливать, возвращаться к Полине Ильиничне, не хотела видеть разочарование в ее старых глазах. Впрочем, она не сказала мне ни слова, она всегда была достаточно тактична. Чего говорить о том, чего нельзя исправить. Она только просила меня поскорее вернуться.

– Я неважно чувствую себя.

– Может, вызовете Скорую? – волновалась я.

– Ну, уж нет. Я дождусь тебя.

– Я скоро приеду, – пообещала ей я и с этого момента стала более старательно глотать таблетки и бульон. Меня радовала мысль, что я все-таки нужна кому-то в этом мире.

Меня выписали через десять дней после того, как Костик упаковал меня в свою карету, безудержно рыдающую и истекающую кровью. Я плакала так, будто всю жизнь мечтала родить этого ребенка. И для меня самой это было необъяснимо. Доктор, седой мужчина низкого роста, с хорошеньким пивным брюшком и добрым выражением на морщинистом лице, сунул мне в руки выписку и сказал, чтобы я лучше береглась в будущем. Но меня волновало другое.

– Почему это случилось?

– Кто может сказать точно? Такая, видать, у вас судьба.

– Нет, почему именно. Я должна понимать, это была случайность или нет, – волновалась я.

– У вас остановка в развитии плода. А уж почему она произошла, мы тут в хирургии не знаем. Может, причины генетические, а может, просто неполноценный плод. Плохо другое. Привезли вас поздновато, с очень сильным кровотечением. Так что…

– Что?

– Надо проходить полное обследование, прежде чем вы захотите повторить попытку родить.

– У меня что, не может быть больше детей? – я высказала вслух свой самый страшный кошмар, который преследовал меня с самой госпитализации. Вдруг, неожиданно для себя самой, я осознала, что хочу завести ребенка. Просто мечтаю, брежу, жажду. Понимаю, что вела себя глупо, как ребенок, который долго не хотел есть кашу, а когда ее выкинули, принялся плакать от голода. Но что поделать, я и оказалась дурой набитой, которая не смогла вовремя понять своего счастья.

– Я этого не говорил. И не могу делать такие серьезные выводы, – отвел в сторону глаза мой лечащий врач. – Сначала надо обследоваться. Но, конечно, после такой операции определенные проблемы могут быть. Вам надо быть внимательной.

– Значит, могут, – моментально упала духом я. И сколько доктор не пытался привести меня в состояние боеготовности, я покидала больницу в совершенно депрессивном настроении. Знаю я, что означает фраза «надо пройти дополнительное обследование». Сама ее не раз говорила, чтобы не видеть реакцию человека, которому только что объявили приговор. И хотя дома меня не ждал муж, мечтающий родить со мной десяток румяных детишек, я чувствовала себя так, будто кого-то предала. Может, родителей? Паранойя в чистом виде.

Я вернулась на работу, и снова мои дни потекли своей мутной речкой, дробясь на смену, день после и день перед, и каждый из этих дней я не знала куда себя девать. На город опустилась зима, та самая, в сугробах которой мы с Митей собирались скакать после русской баньки. Время лечит, и с этим не поспоришь. Я залечила этим лекарством немало ран на своей душе. А уж время напополам с работой действовали прекрасно, и после новогодних праздников, которые я ударно отметила на смене, спасая от передозировки едой и спиртным весь наш округ, я вдруг поняла, что хочу жить дальше. Хочу не смотря ни на что. Пусть в моей жизни нет места мечте, и пусть никогда не случится какого-то значительного чуда, жизнь – все-таки огромная ценность сама по себе. И нечестно с моей стороны тратить этот дар на то, чтобы рыдать по ночам в подушку. Да, мне скоро тридцать шесть лет, и вполне возможно, что, как говорила, Полина Ильинична, скоро начнется самый длинный период, в котором вопросы любви, семьи и брака отойдут на второй план, но я могу быть чьим-то другом, помощником. Спасать кого-то. Я это могу. Так какого хрена я должна страдать? Тем более что где-то в самой гуще праздников я получила весьма ощутимый знак, по которому поняла, что время скорби прошло. Я получила письмо счастья.

– Что это, Маша? Тебе письмо? – с удивлением посмотрела на конверт Полина Ильинична. В последнее время, после истории с моей болезнью, она несколько сдала и сидела около телевизора целыми днями. А я так полюбила эти долгие задушевные разговоры, которыми мы раньше так часто баловали себя, отгоняя скуку.

– Знаете, это, кажется, письмо счастья, – я тоже с некоторой растерянностью вертела в руках листок бумаги, на котором было накарябано: «Если вы получили это письмо, значит вам повезло. У вас будет счастье».

– Письмо счастья? Я такие получала, еще когда была в школе, – оживилась старушка. – И что, что там пишут?

– Значит, так: «перепишите текст этого письма двадцать раз и перешлите на двадцать неизвеснтых вам адресов, и счастье придет к вам очень скоро». Бредятина! – развеселилась я. – А вы, вы свои письма счастья переписывали?

– Вот еще! – фыркнула бабуля. – Что я, дура набитая, плодить всякий почтовый мусор.

– Правда не писали? – прищурилась я.

– Правда, – она кивнула и пошамкала недовольно губами.

– Ну, тогда я тоже не буду. И правда, глупость. Единственное, тут написано, что если я не перепишу письмо, то…

– То на твою голову свалятся тридцать три несчастья. Ну, конечно! А как еще они тебя заставят заниматься этой ерундой?! Выкинь и забудь.

– Да. Вы правы, – я демонстративно бросила письмо в урну и пошла к себе. А через пару часов, когда моя бабка уже уснула перед телевизором, я крадучись пробралась на кухню и выковыряла клочок бумаги из помойки. А что такого? Во-первых, это единственное письмо счастья, которое я получила за всю жизнь. И пусть вся эта история с переписыванием весьма напоминает интернетный спам, я не могу себе позволить профукать представившуюся возможность.

– Это идиотизм! – злилась я сама на себя, когда переписывала совершенно бредовый текст о том, что есть счастье в пятый раз.

– Это маразм, – зевала я, когда дописывала десятое письмо.

– Значит, переписала все-таки! – самодовольно констатировала очевидное Полина Ильинична. Я не стала отпираться, тем более что я была поймана с поличным. Я уснула на восемнадцатом письме.

– Ну, а вдруг это правда?

– Не думаю. Но, раз уж тебе так надо распространять эту ахинею, запихни-ка пару конвертов в третий подъезд. К Степановне, например.

– Зачем? – не поняла я.

– А пусть и она заколебётся.

– А! – протянула я и заговорщицки кивнула.

– И, знаешь, я ведь тебя обманула! – смущенно улыбнулась Полина Ильинична. – Я тогда тоже все письма попереписывала.

– Я почему-то так и подумала, – ухмыльнулась я.

– Да-а, – она помолчала. – Только мне это не слишком-то помогло.

– Ну, почему же. У вас же была такая яркая, интересная и насыщенная жизнь.

– А, брось, – Полина Ильинична махнула рукой. – И, кстати, отправь-ка по письмецу моим племянницам. А-то что-то они какие-то неудачные. Может, хоть замуж повыходят.

– Не вопрос, – согласилась я. На следующий день перед сменой я завернула в третий подъезд, где, маскируясь со всей возможной осторожностью, запихнула письмо Степановне. А потом я рассовала письма с придуманными на ходу адресами домов и улиц, в несколько почтовых ящиков, стоящих на улицах, и поехала на работу. Естественно, прямо по дороге я стала думать, какого рода счастье мне следует ожидать. Может, прибавят врачам зарплаты? Но в таком случае это счастье для всего медицинского персонала, а не для меня лично. Про принца я даже не стала мечтать. А подумала, что вот Карлик вдруг оценит всю степень моего личного вклада в дело оздоровления нации, и решит вознаградить за него. Именно меня, лично. И даст указание предоставить мне, например, комнату для проживания. Я туда пропишусь, обклею ее обоями и уж точно буду счастлива до конца дней своих. Конечно, я не оставлю Полину Ильиничну. Значит, пока я ей нужна, я буду сдавать свою комнатку в аренду. Маленькая, а все же прибавка к пенсии. Я накоплю денег и поеду отдыхать на море. Там будет жарко и влажно. Я буду вдыхать морской воздух, ощущать на губах вкус соли. И еще, я вдоволь наваляюсь на горячей гальке. Может, хоть там мое сердце отогреется. Хотя, зачем бы мне это.

– Золотнянская, чего это мы спим на летучке? Почему не внемлем руководству? – вырвал меня из сладких грез голос Карлика. Я встрепенулась, посмотрела на него и помрачнела. Карлик был красным от злости.

– Простите, задумалась, – дежурно пробубнила я, подумав, что вряд ли Карлик когда-нибудь велит дать мне не то что комнату, но даже собачью будку около подстанции. Будки это только для собак! Тем более что у нас и так их три, из которых одну зовут Говняшка. Я и сама не захочу лаять в таком обществе.

– И о чем думы? – едко спросил Карлик.

– Ну, об этом… повышении… результатов работы…

– Ага, ага. Как интересно. О повышении, значит.

– Ну, да! – серьезно закивала я.

– Да вы бы хоть сделали так, чтобы на вас жалобы не поступали! – заорал он. Я впечаталась в стул и побледнела.

– Какие жалобы?

– А вот, читайте! Избили пенсионера! – он швырнул в меня листком бумаги. Я зашелестела взглядом по бумаге. Настоящим просим принять меры… уверены в недопустимости хамского поведения со стороны врачей скорой помощи… – Что это?

– Это я у вас должен спросить! – брызгал слюной Карлик. Он страшно не любил, когда на его персонал жаловались, да еще в письменном виде. Я продолжила свое увлекательное чтение. Оказывается, бумага была составлена одним весьма безобидным на вид старичком-орденоносцем, которому мы заводили сердце. В ответ на спасенную деятельность миокарда он отписал следующее: ваши сотрудники вместо того, чтобы вколоть мне необходимые препараты от болей в сердце, грубо стащили меня, ветерана войны, с кровати и бросили на пол.

– Что вы на это скажете? – делал козью морду Карлик, хотя и сам прекрасно знал, что нельзя было лечить ветерана на кровати.

– Далее они набросились на меня и стали избивать до тех пор, пока я не потерял сознание. Что за бред! Да у него была остановка! Мы его даже ДЕФОМ[11] стукнули! – призвала к справедливости я. Мои вопли, что называется, не возымели.

– Значит, прекратить! Что вы себе позволяете! Так обращаться с ветеранами, – орало начальство, а я так и видела, как оно докладывает своему начальству, что в массе сотрудников проведена воспитательная работа по факту жалобы.

– Хорошо, а как я должна была с ним обратиться. Может, надо было вежливо пожелать ему удачи и уехать? – окончательно распоясалась я. Дело в том, что на реанимационные действия такого рода мы жалобы получаем постоянно. Ну не верят люди, что по-другому нельзя. Особенно сами потерпевшие сердечники. Ну, а может, в тот день просто звезды так легли или у меня разум помутился от написания двадцати писем счастья за ночь. Но только вместо того, чтобы молчать и покаянно кивать, я тарахтела и бухтела, как скороварка. Чем окончательно вывела из себя своего генерала. Карлик побагровел и подытожил:

– Золотнянская – мне на стол письменную объяснительную по полученному факту жалобы. Выговор в личное дело за хамство при исполнении. И если в течении месяца на вас пожалуются снова, я поставлю вопрос о вашем служебном соответствии!

– Что? – у меня немедленно задрожали губы. Увольнение было бы для меня хуже смертельной казни. И дело уже даже не только в деньгах. Проработав столько лет на Скорой, я уже не представляла себя в другом качестве. Куда мне идти? В частную медицину? Кому я там нужна, лимита безпрописочная. В больницы? Здорово, конечно, но там зарплаты в два раза меньше, а главное – работа – скука страшная. Медленное перемалывание времени от обхода до обхода. Для нас – врачей со Скорой Помощи – спасение людей становится своего рода наркотиком. Кто-то слетает сразу. Но тот, кто втянулся, уже никогда не сможет отвыкнуть. Поэтому, услышав про выговор с занесением, я моментально утеряла весь свой апломб и судорожно закивала руководству как китайский болванчик.

– Вот так-то, – довольный произведенным эффектом, встал из-за стола Карлик. – Работайте.

– Есть! – мне вдруг захотелось отдать честь. Всю смену я работала, как заводная, успевая при этом механически улыбаться всем пациентам и желать скорейшего выздоровления.

– Ты чего, сбрендила? – заинтересовался водитель, понаблюдав за мной несколько часов.

– Я-то? Почти! – согласилась я, а про себя подумала, что если это и есть действие письма счастья, то я бы без этого точно перебилась. Однако оказалось, что не все так просто. По окончании смены я отбыла домой, чтобы там, в тиши своей комнаты посидеть над еще одним листом бумаги и сварганить пристойное объяснение по факту жалобы на меня со стороны спасенного пенсионера. Я покормила и поколола Полину Ильиничну, выслушав от нее краткие политические новости про снежные заносы в Европе (так им, гадам, и надо) и про глобальное подорожание барреля нефти (так нам, зайчикам и надо). Потом я постирала, убралась, сходила в магазин и, наконец, осела около стола, старательно перебирая фразы: «относительно вышеизложенного имею вам сообщить» (кажется, слишком вычурно) и «основываясь на рекомендациях министерства здравоохранения и собственном опыте мною была принято следующая стратегия лечения» (по-моему, вообще идиотизм). В общем, процесс реагирования на жалобу населения буксовал, причем по полной программе. Я уже изгрызла весь колпачок от ручки, когда в комнате раздался телефонный звонок. Я выронила ручку и перевела взгляд на телефон. Сердце неожиданно ёкнуло и укатилось к поджелудочной железе.

– Алло.

– Ж-ж-ж… – громко ответил мне аппарат. Я оторвала трубку от уха и сморщила лоб.

– Алло, – несколько увеличив громкость, повторила я.

– Алло! Маша? – раздался в трубке пугающе-знакомый низкий мужской голос.

– Кто это, Маша? Меня? – проскрипела за дверью Полина Ильинична.

– Нет. Это меня, – прошипела я. Но видимо, в трубке меня тоже улышали.

– А можно Машу к трубке попросить.

– Это я, – истерически прокричала я в трубку.

– Меня? – громко переспросила бабуля.

– Маша? – спросил голос.

– НЕТ! – ответила я бабуле.

– А Маша дома? – окончательно запутался голос. – Может, перезвонить позже.

– Да это я. Митя, ты? – спросила я еле слушающимся голосом и почувствовала, что из глаз текут слезы.

– Привет, Маша. Как ты? Я скоро приеду в Москву. Может, увидимся? Тетка сказала, ты лежала в больнице. Что случилось?

– Ох…, – запнулась я. – Это, знаешь, не телефонный разговор.

– Так я и хочу к тебе зайти, если ты не против, – мирно пояснил Митя. Он говорил так, словно бы между нами не было того тяжелого разговора. И будто мы в последний раз разговаривали вчера, а не почти полгода назад. И надо признаться, меня это только радовало.

– Что ты! Я только об этом и мечтаю! Скорее приезжай, а то я без тебя тут совсем одичала и не знаю, как дальше жить! – именно так я хотела ему ответить. И, наверное, сказала бы, если бы не многолетняя выдержка, полученная в ходе спасения злых пенсионеров. Поэтому я набрала побольше воздуха в легкие и по возможности спокойным голосом ответила:

– Митя, я буду рада тебя видеть. Конечно же, заходи.

– Ну, договорились, – радостно ответил он. – До встречи.

– До встречи! – не сдержалась, и очень-очень тепло сказала я. Ничего не поделаешь, слабость характера. А еще, едва я только повесила трубку, как пустилась кружиться по комнате и хлопать в ладоши.

– Что случилось? – растерялась Полина Ильинична, которую я тоже пару раз крутанула в танце.

– Оно работает, Полиночка Ильинична. Работает!

– Что? – вылупилась на меня, как на психа, она. И, в целом, была права.

– Письмо счастья, естественно! – рассмеялась я.

Глава третья, полностью посвященная подготовке к битве

Итак, выходит, что жизнь порой таки преподносит нам сюрпризы. Нет, не то, чтобы раньше я в это не верила, а теперь вдруг поверила. Не в этом дело. Конечно, и раньше у меня случались неожиданно перепавшие премии или гонорары от спасенных клиентов. Появление Димы первого рядом со мной тогда, двенадцать лет назад – чистой воды чудо. Конечно же, моя Полиночка Ильинична – чудеса в решете, вместе с ее племянницами, которых она терпеть не может за то, что они не ее дочки. Еще мне чудесным образом случалось неожиданно встретить на улице давно забытых друзей или знакомых. Не так часто, правда, но пару раз такое действительно случалось. В Москве, как, впрочем, и в других больших городах нашей необъятной родины, осело довольно много наших – русских, да и не очень русских, из Чечни. Оттуда-то ведь всех не своих выдавили, как зубную пасту из тюбика. Никогда не интересовалась, но все-таки, каково им там теперь. Намного легче без нас? Говорят, сейчас все бросились восстанавливать Чечню. И деньги-то туда текут рекой, и с бандитизмом вроде как справились. И мой медицинский колледж, кажется, уже снова открыт. Еще бы, без медперсонала в любом месте можно закукарекать. Кто-то же должен лечить все те колотые и стреляные раны, которыми была так богата летопись республики Ичкерия. Было бы правильно в Грозном предмет «военная медицина» преподавать отдельным курсом, чтобы из недр заведения выходили узкие специалисты, способные лечить именно следы ожогов от взрывов, рваные раны, огнестрелы и поножовщину. Такие специалисты, каким теперь являлась я. Ведь врачам со Скорой помимо всяких там ОЖ, и ИМ, приходится иметь дело именно с экстремальщиной. И все же, здесь, в метео-устойчивой и сейсмически безопасной Москве любое ранение – это ЧП, а не норма жизни как когда-то там, в г. Грозном, где, как выясняется, совсем не осталось бандитов. Интересно, куда они делись. Всех перебили? И тех, которые в свое время напали на меня тоже? Дай-то Бог. Однако, несмотря на заверения властей, никто из наших не спешит возвращаться в Чечню. Как-то я встретила на улице мою бывшую коллегу по поликлинике, Мадану Ибрагимову. Вроде бы, она даже по национальности чеченка наполовину, но тоже не выдержала происходящего. Уехала, бросив в Грозном дом с чудесным палисадником, в котором когда-то мы с восторгом чаи гоняли.

– И ты здесь? – поразилась она. Мы столкнулись с ней на переходе станции метро Театральная – Охотный Ряд. Метро воистину тропа, по которой ходят все.

– Я-то? Уже много лет, – кивнула я, разглядывая Мадану во все глаза. – А ты какими судьбами? Давно?

– Уже три года, – Мадана тоже не отрывала от меня теплого взгляда. В Москве для таких, как мы встретить своего – значит на несколько минут почувствовать себя дома. Ощущение, практически недоступное для нас в повседневной жизни. Известная истина – дом – это то место, где мы родились и выросли. Детство – единственное время, когда человечек чувствует себя в абсолютной безопасности. Вокруг могет бушевать штормы и ураганы, может падать курс доллара или обваливаться банковская система. Но пока мама дома, а папа приносит с работы вкусный леденец, и подхватывает на руки – этот мир кажется местом, созданным исключительно для счастья и удовольствия.

– Как ты? Что делаешь? – мне было интересно все, что могла рассказать мне Мадана. И неважно, что до катастрофы, разломившей мир напополам, мы с ней могли бы называться максимум просто знакомыми. Коллегами, которые иногда ходят друг к другу в гости.

– Мы с мужем работаем в торговом центре.

– Кем?

– Да так, – покраснела Мадана. – Клин-менеджеры.

– Что? – не поняла я.

– Уборщики, если уж быть до конца честными.

– А-а! – протянула я. В Грозном Мадана была участковым терапевтом.

– А я катаюсь на Скорой, – поделилась я.

– Это классно, – завистливо причмокнула Мадана. – А мы вот не смогли устроиться. Ни в Скорую, ни в клинику. Надо было тоже ехать в Москву раньше, когда всех хорошо брали. А сейчас требуют пересертификации. Проблемы…

– Что думаешь делать? – вежливо поинтересовалась я. Что же поделаешь, если Дима тогда взял меня за шкирку и притащил в Москву, пока еще в ней бушевал политический и экономический беспредел.

– Муж хочет ехать обратно в Грозный. Говорят, там сейчас тем, кто возвращается, платят компенсацию за потерю дома или квартиры. Тебе, кстати, тоже могли бы дать.

– Что-то мне боязно даже думать об этом, – честно призналась я. – И потом, мы с Димой тогда ее официально продали, так что претендовать нам не на что.

– Знаешь, это, может, и к лучшему. Меня муж все агитирует, агитирует. А по мне, так лучше я здесь посижу, помою туалеты в красивом центре, чем там получу жалкие копейки, а потом буду всю жизнь трястись от воспоминаний, – нахмурилась Мадана. В свое время наискосок от их дома была разграблена русская соседка. Старушка жила одна, после смерти мужа тихонечко полола огородик да поливала садик. Никому не мешала. Убили, причем зверски. А дом разворовали и сожгли. Мадана все видела. Именно после этого она сбежала в Ростов.

– Может, как-нибудь встретимся? Посидим, чаю попьем? – перевела разговор я. Мадана кивнула и мы обменялись телефонами. Правда, так и не встретились больше. Но кто знает, может, я как-нибудь еще и наберу ее номер. Или она мой. Все-таки, так редко встречаешь своих. И, кстати, к мужчинам это тоже относится. Вот я, например, несмотря на весь мой обширный сексуальный опыт, реально встретила за всю жизнь только двух мужчин, рядом с которыми меня вовсю била лихоманка. Не знаю, хорошо это или плохо. Может, мне было бы проще обойтись и без этой соли с перцем. Перебилась бы жиденькой овсянкой, но… так уж получилось, что первый Дима был необходим мне, как птице нужна надежная ветка, чтобы свить гнездо. Правда, обломился мой сучок, и полетело заботливо свитое экономичное и практичное гнездо в тартарары. Зато второй мой Дима – Митя, оказывается, необходим мне как воздух. И теперь, когда он вдруг неожиданно появился в трубке моего домашнего телефона – доисторического монстра с дисковым кругом, который потрескивал, когда я его крутила – в этот момент я поняла, что все полгода провела в анабиозе. И освоила великое искусство жить в вакууме и вовсе не дышать. Только делать вид, что пустая обыденная смесь из О3, Н2О, NO3 и чего-то там еще питает и наполняет мои легкие, посылая к сердцу кровь, насыщенную правильными и нужными молекулами. На самом деле, надышаться я могла только рядом с Митей. Только если ждать его звонков, слышать звук его голоса, считать дни, оставшиеся до его приезда. Думать, как он посмотрит на меня, найдет ли меня изменившейся за эти полгода. И, главное, каким стал он сам? Так же голубеют его льдинки в глазах, словно бы он Кай, и снежная королева засандалила ему в очи по куску льда. И оттаяло ли его сердце после нашей нелепой ссоры? Трудно признаваться, но что делать. Я его полюбила. И совершенно не знала, что с этим делать. Это никак не входило в мои планы. И вообще, я не планировала на свое будущее ничего, кроме суровых трудовых будней и веселых беспечных выходных. Пока я жила, еще не зная, что он все-таки позвонит, мне было легче обходиться без него. Теперь же я ежедневно вставала с мыслью, что он еще не приехал, а засыпала, мечтая уткнуться носом в его плечо. И, как следствие любого сильного чувства, я мучилась от страха. Я боялась, что он передумает и не станет со мной встречаться. И еще, что он просто заедет, из вежливости спросит, чем таким болела, что попала в больницу. Боялась, что не простил. А когда он перезвонил и сказал, каким самолетом прилетает и спросил, буду ли я дома, когда он доберется, я стала судорожно бояться, что он не долетит. Самолеты ведь разбиваются иногда.

– Можно, я тебя встречу? – попросила я. Понятно, что такая фраза нарушает сразу же все мои заповеди. Да, нельзя навязываться, нельзя показывать мужчине, что он тебе очень нужен, надо знать себе цену… Все понимаю! Ничего не могу с собой поделать!

– Встретить? Ну, конечно! А тебе это не будет трудно? Постой, ты же не водишь. Как же ты меня встретишь, на чем? – удивился он.

– У меня есть один знакомый, вернее, пациент, – я принялась лихорадочно врать, – я ему много раз помогала. И он за это часто меня везде возит, правда! Мне это совершенно нетрудно!

– Ну… хорошо, – задумчиво согласился он. – Странно, конечно, но если он просто тебя возит, то, конечно…

– Он – это водитель! Я имела в виду, что он – просто потому что водитель, – испугалась я. – А вообще-то это она. Моя клиентка.

– А, ну тогда это другое дело, – немедленно утешился Митя. Ну почему, Господи, он не мог быть хоть чуточку не таким ревнивым? И где, я вас спрашиваю, мне взять теперь женщину с машиной, для которой будет не проблема подтвердить весь этот бред? Тем более, что Митя прилетал через два дня. Я окончательно задергалась.

– Что с тобой? – изумленно смотрела на меня Римма, наш старший фельдшер. – У тебя малярия?

– Почему? – не поняла я. Мы сидели в комнате отдыха врачей, на втором этаже нашей подстанции. Я курила в окно и рассматривала роскошные иномарки, припаркованные около автосалона напротив. Никого не трогала. А что со мной?

– Ты куришь третью сигарету подряд. С ума сошла? Чем потом дышать будешь, когда легкие кончатся? Иди хоть чаю попей.

– А кофе нет? – я выбросила бычок и повернулась к Римме. Было только утро, самое начало рабочего дня, а я уже хотела спать, как после целой смены. Видимо, вредно всю ночь перед работой думать о мужике вместо того, чтобы нормально отсыпаться.

– Кофе? – презрительно фыркнула Римма. – Куда тебе еще и кофе, на тебе и так лица нет. На кощея похожа, чучело ты наше. Скоро Карлик примет правильное решение кормить тебя внутривенно, капельным путем.

– А что? – растерялась я. – Что-то не так?

– Все не так! – безапелляционно заявила она. – Ты посмотри на себя. Тощая, кожа желтая, под глазами круги. Ты сегодня хоть спала? Вообще спишь или в нарды играешь по ночам?

– Черт, где зеркало? – перепугалась я. Судя по Римминым описаниям, я выгляжу пострашнее атомной войны. Интересно, почему я об этом ничего не знаю. Может, все-таки стоит повесить в ванной зеркало, в котором можно увидеть все лицо целиком. Полины Ильиничному зеркалу было от роду лет двадцать, и размером оно было примерно со столовую тарелку. В нем я видела свой нос (который, как я уже говорила, выпирал и не вызывал желания любоваться), немного глаз и щек. Более ничего. А если говорить о территории подстанции, тут зеркал вообще отродясь не водилось. В нашем туалете кроме престарелого унитаза и стопки бесплатных рекламных газет, заменяющих туалетную бумагу, не было ничего. Поэтому я себя рассматривала в карманное зеркальце, прикрепленное ко внутренней стороне пудреницы.

– Пойдем, – деловито хлопнув в ладоши, Римма повела меня по коридору.

– Куда?

– Как куда? – удивилась она. – Тебе зеркало нужно?

– Ну… даже не знаю. Да, наверное, нужно, – засомневалась я.

– Тогда к Карлику! – развела руками та. И действительно, как я могла забыть, что в кабинете руководства, там, где должна сидеть секретарша, на которую у подстанции перманентно не хватает денег, висит большое зеркало. В полный рос.

– А ключи? – цеплялась за соломинку я.

– У меня есть дубликат, – «утешила» меня она. И через минуту я имела счастье лицезреть и любоваться собственной персоной.

– Не может быть! – окончательно расстроилась я. В зеркале понуро стояла и таращилась на меня жертва анарексии – вытянутая вверх фигура вопросительного знака, с приделанными огромными глазами, и без косметики обведенными черными кругами.

– Убедилась? Тебе лечиться надо. Кушать жирное, много.

– Что со мной? – жалобно залепетала я.

– Что? Неразделенная любовь, бля, я так понимаю, – Римма вытолкала меня в коридор и закрыла дверь в камеру пыток. Я стояла и думала. Мысль, которую я думала, была незатейлива и проста до безобразия. Если Митя увидит меня такой, можно будет смело похоронить все мои планы о счастливом будущем, в котором он появляется хотя бы эпизодически. Увидев меня на выходе из самолета, он тут же захочет вернуться обратно к своим холодам, газу и женщине-телеграфистке. Уж наверняка она на моем фоне выглядит окончательной королевой.

– Можно, я возьму сегодня выходной? – робко чирикнула я. Римма долго смотрела вдаль.

– А что изменится, если я тебя отпущу? Ну, кроме того, что мы обе получим тумаков, – резонно поинтересовалась она.

– Понимаешь, он приезжает завтра. Пусть даже вечером. И я… мне надо…

– Многое тебе не успеть, – возразила она. Но я посмотрела на нее таким взглядом, что уже через полчаса я стремглав неслась в сторону дома, чтобы вытащить из загашника большую часть всех своих накоплений, которые мне, собственно, кот наплакал.

– Маша? Что случилось? Почему ты не на работе? – шаркала за мной по квартире Полина Ильинична. Еще бы, она разволновалась, ведь я впервые за все три года ушла с работы днем. Впрочем, однажды же меня с нее практически выгнали. В тот раз, когда я узнала о беременности.

– Полина Ильинична, – я внезапно остановилась посреди коридора, так, что она чуть в меня не врезалась. – Скажите честно, если бы вы были мужчиной, вы бы обратили на меня внимание. Ну, хоть на секундочку смогли бы представить, что меня можно хотеть?

– Что? – опешила бабуля.

– Ну, вот меня – меня можно полюбить. Хоть немного?

– А что с тобой не так? – удивилась она. Видимо, в отличие от Риммы, моя старушка смотрела не на меня, а сквозь. Так бывает с теми, кто находится слишком близко к нам, практически вплотную. Мы так много общаемся, что не замечаем, как меняемся.

– Я страшна, как черт! – от бессилия я сжала кулаки. Полина Ильинична несколько секунд с недоумением смотрела на меня, а потом выдала:

– Машенька, если бы я была мужчиной, я бы немедленно на тебе женилась! Господи, да лучше тебя нет в целом мире.

– Правда? – несколько полегчало мне. И все-таки, я сделала то, чего ни разу не позволяла себе в обычной жизни. Пошла в дорогой салон красоты.

– Что вы желаете? – любезно улыбнулась мне феерически красивая и нереально ухоженная девица в белоснежных брюках. В таких штанах, чтобы сохранить белизну, надо садиться только на стерильные матовые поверхности. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Ведь я человек, которому в свое время приходилось самой приводить в порядок белые халаты. Такая мука, я вам доложу. Хвала небесам, что на Скорой уже давно ввели синие робы. Просто небо и земля.

– Я бы хотела привести себя в порядок, – пространно намекнула я, более всего желая провалиться от стыда под землю. В сравнении с этой царицей полей, я выглядела засохшим бурьяном. Более всего меня «убили» ее ногти – длинные, отполированные, какого-то изысканного бежево-розового оттенка. И с тонко нарисованным деревцем. Все это великолепие я рассматривала, пока она изящно листала прейскурант. Потрясали и ногти, и прейскурант. Я бы ушла отсюда немедленно, не задумываясь, ибо здесь за одну только укладку мне предлагалось выложить львиную долю моей официальной зарплаты.

– Так что будем делать? – ласково улыбнулась девица. Я заставила себя вспомнить отражение в Карликовском зеркале, сжала зубы и улыбнулась ей в ответ.

– Все, что угодно, чтобы завтра вечером выглядеть лучше, чем сейчас.

– Тогда рекомендую начать с маникюра-педикюра, стрижки и питательной маски для лица, – окончательно влюбленным взором она проводила меня в глубину красиво декорированной студии, где меня должны были реанимировать и реабилитировать. Все за сутки.

– Вы в курсе, что у вас совершенно секущиеся волосы? – не стал ходить вокруг да около мастер-парикмахер, молодой человек этнической внешности. Наверное, бурят. Но на мой нестрогий вкус, никакого акцента, чистый московский выговор. Везет!

– Да что вы? – я неуверенно пощупала волосы. Волосы как волосы, свисают вниз, цвета неопределенного, темно-мышиного.

– Так же можно и вообще без волос остаться! – авторитетно закивал мастер.

– И что же делать? – растерялась я.

– При таких слабых волосах надо носить короткую стрижку, – заверил меня он. Дальше я, как под гипнозом, согласилась на все, что он мне предложил. Он красиво демонстрировал мне картинки из журналов, где прекрасные женщины смотрели на меня обольстительно и изысканно.

– Хотите быть такой? – спрашивал меня этот змей-искуситель. Еще бы, я не хотела. Он рассказал мне, что я имею практически такой же контур лица, как и у этих сирен. Что я смогу заманить в свою гавань еще не один одинокий корабль, если доверюсь его умелым и креативным рукам. Он мягко массировал мне голову, чтобы окончательно лишить воли. И потом, сонную, помытую и намазанную ароматным бальзамом, он запихнул меня в удобное кресло и включил музыку. Очнулась я только тогда, когда он резким движением отчекрыжил от моей шевелюры ее большую часть, оставив только жалкие пять-десять сантиметров. Точнее мне на глаз было определить трудно.

– Что вы делаете? – дернулась я. – Зачем так коротко?

– Ап! – улыбнулся он. – Теперь все равно уже поздно!

– Как поздно? – запаниковала я.

– Теперь вам остается только мне довериться.

– А вы уверены, что получится то, что надо.

– Как я могу быть уверен, – философски заметил он. – Посмотрим.

– Ладно, – я сглотнула слюну и зажмурилась. Пусть делает, что хочет. В конце концов, это всего лишь стрижка. Разве она может что-то изменить. И маникюр, пусть будет, хотя не далее, как к следующей смене придется стереть ацетоном все следы этого произведения искусства, похожего на творения ранних голландцев. – И как получается?

– Пока катастрофы не вижу, – меланхолично кивнул мастер и объехал меня на кресле без спинки.

– Это утешает, – согласилась я. Действительно, катастрофу я уже видела, и она отражалась от Карликовского зеркальца, которое, как в сказке, немедленно рассказало мне всю правду. Разве может быть еще хуже, подумала я. Однако, как я уже говорила, жизнь тем и интересна, что иногда преподносит нам сюрпризы. Когда цепкий бурят выпустил меня из своих лап, а произошло это ой как не скоро, я открыла глаза и увидела перед собой нечто. В зеркале передо мной стоял, дико озираясь, нелепый подросток, тощий и с длинной ненадежной шеей. Над испуганным лицом, прямо после бровей, возвышалась пышная шапка ярко-красных волос. Я онемела и раскрывала рот, как рыба, оставшаяся без воды. Потом сглотнула и спросила:

– А это смывается?

– Что, не нравится? – до странности удивился творец этого безобразия. Я бы даже сказала – тварюга.

– НЕТ! – рявкнула я.

– Но вы же просили сделать что-то необычное, яркое, – у бурята задрожали губы. Я же их, наоборот, сжала в тонкую ниточку.

– Я? Я просила что-то необычное? Это в каком таком месте? Ткните пальцем! – приходила в ярость я прямо в процессе разглядывания этого чуда парикмахерского искусства на своей голове.

– Вам очень идет! – старательно изображал он. Мне захотелось разрыдаться. В итоге нас пришлось разнимать администратору. В процессе долгих мучительных переговоров мы все решили, что: во-первых, стрижка действительно ужасная и мне не идет. Я требовала занести парикмахеру выговор в личное дело, но оказалось, что у них в их буржуйском салоне нет такого понятия – личное дело. Хотела бы я перестать бояться этого долбаного занесения! Во-вторых, к маникюру, педикюру и цвету лица я претензий не имею, и даже больше, тональный крем, которым им удалось замазать мои круги под глазами, готова приобрести за практически любые деньги. И, в-третьих, даже готова оплатить услуги парикмахера при условии, что кто-то переделает этот пожар на крыше и придаст мне обратно не экстремальный, пригодный для повседневной жизни вид. Что, в-четвертых, и было по возможности сделано. Волосы стали темными, цвета баклажана. Не могу сказать, чтобы я пришла в восторг от такого колора, но, по крайней мере, мне перехотелось побриться налысо и носить шапочку. На улице же уже была пусть и не самая теплая, но все же весна. Так что я бешено боролась за свое право ходить без головного убора. И путем какого-то достригания круглая дурацкая шапка вокруг моей черепушки трансформировалась в приличные, аккуратно обрамляющие лицо прядки.

– Хорошо, что он хоть не додумался сделать вам химию, – усмехнулась девушка Света, которой пришлось реанимировать мой внешний вид, а заодно и психику. – Но в следующий раз вы уж поосторожнее доверяйтесь мастерам. А то вам сделают полубокс, а потом скажут, что это концептуальная модель.

– Но я думала, что мастер из Такого Салона… – жалобно пищала я.

– Именно в Таких Салонах, как наш, мастера и делают себе имя. А иногда, и безобразничают. Кстати, эти процессы очень похожи, – доверительно сообщила мне Света. Я решила, что если мне придет еще раз в голову мысль обкорнаться, теперь я это сделаю только у нее. Но, так или иначе, дело было сделано. И завтра мне предстояло встретить Митю в аэропорту прямо в том виде, в котором я неожиданно оказалась. И когда моя Полина Ильинична при виде меня истерически взвизгнула и выронила из рук чашку, я поняла, что завтра лучше мне в аэропорту держать в руках табличку с моим именем. Что-нибудь вроде «да, Митя, это действительно я. Не проходи мимо». А то я рискую вообще остаться неузнанной. А это меня, как вы понимаете, категорически не могло устроить. Одно радовало. Я же ведь хотела, чтобы наша встреча прошла как-то торжественно, не обыденно. С этой точки зрения у меня был полный порядок. Потрясение было гарантировано нам обоим.

Глава четвертая, в которой от любопытства кошка почти сдохла

На сегодняшний день приходится констатировать факт, что в целом отношение к Скорой Помощи серьезно ухудшилось. Не знаю, как в других городах, а в г. Москва уж точно. По каким-то необъяснимым причинам огромное количество граждан причисляет врачей на белой карете к категории обслуживающего персонала. То есть, считает чем-то навроде уборщиц. На самом деле, я лично с огромным уважением отношусь к уборщицам. В конце концов, даже моя Мадана в силу жизненных обстоятельств тоже трет полы в торговом мегацентре в Химках. Интересно, как бы весь наш сытый пресыщенный впечатлениями московский люд почувствовал себя, если бы из города одномоментно. Веселая бы получилась картинка. Переступая через груды мусора, разваленного прямо на дорогах, москвичи бы зажимали носы и хором бы ворчали: куда смотрит Лужков. Ибо в Москве за все и все несет ответственность не Господь Всемогущий и не соответствующие службы, а господин мэр лично. Персонально. Иногда совместно со своей деловитой супругой. И хотя на сегодняшний день от мэра городу одна сплошная польза, только ленивый не успел пройтись по его персоне асфальтоукладчиком. Ну, не любят у нас люди тех, кто имеет наглость что-то делать. А уж тех, у кого это действительно получается, вообще люто ненавидят. Но это так, к слову. А про мусор мне, на самом деле, есть еще чего рассказать.

Однажды летом, когда мой роман с Митей был в самом разгаре, но мне фатальным образом все же приходилось трудиться на благо оздоровления города, случалось мне работать дежурным доктором на спасательной станции одного из московских пляжей. Оговорюсь сразу, что пляж был не так чтобы очень популярный. Ну, не Серебряный Бор и не новенький курорт в Крылатском. Так, средней паршивости песчаная коса в заливе канала им. Москвы. Но пляж имел официальный статус, в связи с чем ему был положен спасательный пост, на котором были обязаны скучать представители Скорой. Что я и делала с большим удовольствием. Правда, совсем уж скучать нам не давали. Всегда, на любом пляже найдутся везунчики, которые наступят в воде на бутылочный осколок. У деток периодически болели животы, а их пап с перепою вообще тошнило. Почему-то у нас в России оздоровительное мероприятие на пляже неотделимо связано с безобразной попойкой. И особым шиком считается игра в пьяный волейбол. Еще, конечно, головы кружатся от перегрева, обмороки, опять же. Реже утопленники. Но все-таки приходится быть на чеку. А то один раз умный директор пляжа, у которого сломалась Газель, долго уговаривал нас слетать пулей на базу за пирожками.

– Это же совсем близко, вай, дорогая! Никто не узнает, мамой клянусь. А мы тебе за это прэмию выпишем.

– Нельзя. Не положено, – мрачно отвечала я. У директора, видимо, московским климатом была сильно расшатана нервная система, потому что он начал меня запугивать и склонять к доставке пирожков под страхом кляузы руководству. Но я была – кремень. Во-первых, потому что мое наличие на пляже в любой момент мог проверить бдительный линейный контроль. А во-вторых, я совсем не люблю, когда меня пугают. Еще с Грозного. Мне очень хочется сразу в рожу вцепиться и повырвать все волосы. Или что еще похуже. В общем, директор безуспешно брызгал слюной, а я наблюдала за отдыхающими, которые, к слову о мусоре, изящно расстилали полотенца прямо на бычки, обертки от мороженого и остатки еды предыдущих курортников. Просто не понимаю, как можно получать удовольствие от такого времяпрепровождения. Да и купание-то в Москве-реке ничем не лучше. Плывешь, а руками разгребаешь пустые пластиковые бутылки, окурки, бумажки (хорошо, если не туалетные). Ощущение, что ты плещешься в отстойнике московской канализации. Б-р-р! Но народу нравится. Народ не только плавает и отфыркивается, но и вносит свой посильный вклад в дело загрязнения окружающей пляж среды. И хотя я не сильный поборник экологии, но тогда, на пляже, мне страшно хотелось натравить на всю эту ораву матерых гринписовцев. Да еще и директор этот, достал нас-таки, вызвал-таки бригаду линейного контроля. Отомстил, падла.

– Ну, чем занимаемся, господа доктора? – поджав тонкие губки, вопрошала мадам лет пятидесяти, идеально вписывающаяся в стандарт «девяносто-шестьдесят-девяносто», если, как шутят в народе, измерять этими параметрами соответственно рост-возраст-вес.

– Да вот, бдим! – с вызовом ответил мой напарник. – В соответствии с должностной инструкцией.

– Ага! – нежно улыбнулась тетка. – А нам поступил сигнал, что вы тут водку пьянствуете. И вообще, ведете себя неподобающим образом.

– Ну, естественно, – буркнула я. – И за пирожками не едем, и грубим. Естественно!

– Какие пирожки? Причем тут пирожки? – опешила кураторша. – Сейчас будем проводить тест на алкоголь.

– Не вопрос, – с готовностью согласились мы, ибо были чисты и безгрешны, як младенцы. Но дело до теста так и не дошло. Примерно в ту же минуту в помещение нашей спасательной конуры двое добрых молодцев совершенно молча втащили третьего. Третьему было явно не до отдыха. Он посинел и не дышал.

– Когда нашли? – коротко бросил напарник.

– Только что. Около берега, – молодцы, видимо, были в шоке, но нам было не до них. Потом уколем их чем-нибудь подходящим. А пока я стаскивала с утопающего ремень и перетаскивала его на лавку. Волновал его нежно-синий оттенок кожи. Всякому медику известно, что синие утопленники далеко не так перспективны, как розовенькие. Розовые – они еще практически живые, с них только воду слить, и они сами как-нибудь заведутся, задышат. А к вечеру уже смогут опять отплясывать джигу. С синенькими же все сложнее. Мой коллега переломил мужика через колено и старательно бил, что есть мочи, по спине. Я же по мере сил помогала ему, очищала ротовую полость пациента от всякой дряни и вводила нужные препараты.

– Что же делать? Что же еще сделать? – тихонько всхлипывала кураторша с линейного контроля, ибо хоть она и называлась медиком, а за последние лет десять, видимо, ничего серьезнее теста на алкоголь, она не практиковала. И, к моему вящему удовольствию, бизнесмен-директор окончательно оставил затею послать нашу карету за пирожками, и стоял рядом, белый как полотно.

– У вас к нам что-то еще? – зловеще спросила его я и, естественно, его сдуло ураганом. В тот раз мужику повезло. Его выловили из мутных вод московской зоны купания вовремя. И через полчаса он уже ехал в больницу для получения всей необходимой помощи. Думаю, он лично был готов целовать нам руки. Просто не мог. Но вообще, в целом, к нам, врачам на улицах города, относятся, как к дешевой прислуге. И непонятно, кому от этого хуже. Нам, об которых все кому не лень вытирают ноги, или им, кто эти ноги вытирает, а потом не может дождаться нашей машины и мучается от какой-нибудь боли. Однако факт остается фактом. Скорая Помощь уже не заставляет людей уважительно уступать дорогу. С гораздо большей охотой люди пропускают вперед черные тонированные иномарки с мигалками на крышах. Иными словами, теперь люди уважают только деньги. И не просто деньги, а очень большие деньги, желательно вместе с властью. И все-таки, никуда мы не денемся, всегда будем нужны людям. И это радует, потому что если бы у меня, к примеру, был выбор, я снова сделала бы его в пользу этой трудной, малоденежной работы. Потому что в ту секунду, когда незнакомый подвыпивший мужик делает судорожный вдох и начинает судорожно хрипеть и отплевываться, я понимаю, что живу не зря. А еще, еще я это почувствовала в тот момент, когда стояла и всматривалась в табло прибывающих рейсов. Самолет задерживался, и каждая минута отзывалась у меня в сердце и болезненным «ну, когда?», и сладостным «неужели я действительно его жду?». Ждать мужчину – оказывается, это может быть удивительно волнующим, прекрасным чувством. Есть что-то правильное в том, чтобы женщина ждала мужчину. И совсем плохо, когда тебе некого ждать. И вот, настал когда из коридора, идущего с летного поля ко мне вышел он. Мой Митя. Мое голубоглазое лысеющее чудо с сильными руками и пронзительным взглядом. Он шел, старательно вглядываясь в людскую толпу, а меня вдруг отбросило за ближайший столб взрывной волной собственных чувств. Я спряталась за колонну, не в силах справиться с аритмией собственного дыхания. Мне потребовалась еще одна минута одиночества, еще немного посмотреть на него из своего убежища, до того, как наши взгляды пересекутся. Я судорожно пыталась справиться с собой. У меня это получалось плохо.

– Маша? – он все-таки высмотрел меня из-за плеча какого-то другого встречающего. – Я здесь!

– Привет! – я улыбнулась и помахала ему в ответ. И мы, как в каком-то красивом фильме, рассекали широкий людской поток, высовываясь из него и ловя взгляды друг друга. Ближе. Еще немного. Почти рядом. Как бьется сердце. Неужели же он снова здесь. Как я могла прожить без него столько времени? Как не сошла с ума?

– Манечка, что ты с собой сделала? – вдруг изумленно спросил он, вытаращившись на меня. Я моментально вспомнила, на кого я стала вчера похожа и пришла в состояние панической атаки. Психиатры отмечают, что опасность панической атаки заключается в ее внезапности вкупе с неспособностью пациента совладать с ее симптомами. Кровь приливает к лицу, возникает ощущение горячей кожи, пульсации. Дыхание становится поверхностным, рваным. Клиент задыхается и закрывает лицо руками. Вот, примерно так я себя и почувствовала.

– Что, совсем плохо? – всхлипнула я, когда он все-таки встряхнул меня и вернул обратно в нашу серую реальность.

– А? Ну… нет. Хорошо выглядишь! – радостно (но очень фальшиво) воскликнул он. – Так, м-м-м, современно.

– Ужасно! – зарыдала я. Пойду и застрелюсь. Нет! Сначала я застрелю того продвинутого парикмахера, который разрушил мою жизнь.

– Совсем нет. И вообще, прическа просто прекрасная. На самом деле! – правдоподобно врал он.

– Не утешай меня, я и сама знаю, что это – позор! Прическа просто отстой!

– Прическа? – с недоумением переспросил он. Я перестала на секундочку хлюпать носом и удивленно на него посмотрела.

– Ну да. Этот цвет, эти пряди. Просто извращение!

– Манечка, извращение – это то, что ты так похудела. Просто не могу поверить, что у тебя было что сбросить, но тебе удалось. А прическа, кстати, тебе очень идет, – уверенно добавил он.

– Правда? Тебе нравится? – почти успокоилась я.

– Мне? Ну, если честно, я так по тебе соскучился, что был бы рад тебе хоть бритой с татуировкой на черепе. Но почему ты так похудела? Ты что, совсем ничего не ешь. И куда смотрит твое начальство. Они же медики, должны понимать, что это ненормально, нездорово, – он деловито меня осматривал, и мне на секунду померещилось, что мне сейчас скажут показать язык.

– Со мной уже все в порядке! Правда! Пойдем, скорее, а то такси ждет.

– Такси? – не понял Митя. – А как же твой безотказный пациент, который женщина?

– Ну…, – запнулась я. Вот учат же, что нехорошо врать. Потом приходится, потупившись, объясняться. – Она не смогла.

– Почему? – усмехнулся Митя. – Ногу сломала?

– Руку, – фыркнула я. – И вообще, почему я должна что-то мучительно придумывать, чтобы просто тебя встретить? Что, разве я не имею права сделать это просто так?

– Имеешь, – радостно кивнул Митя. – И это самое приятное на сегодняшний день.

– Что?

– Что ты хотела меня встретить. А то в последний раз мне показалось, что ты больше никогда не захочешь меня видеть, – он напряженно посмотрел на меня. В конце концов, мы действительно очень сильно поссорились. И у меня, и у него был вопрос – как это отразится на дальнейшем.

– Я даже не представляю, как можно жить и тебя не видеть, – выпалила я. Эх, опять я нарушила свою заповедь. Не показывай своих чувств, даже если очень хочется. Возможно, меня искупает тот факт, что я держала свои чувства в себе целые полгода. Можно же хоть теперь мне сказать, как я по нему скучала. А то вдруг он и вправду подумает, что мне на него наплевать. Подумает и уйдет. Ведь так уже было в самом начале нашего знакомства.

– Манечка. Ну, здравствуй! Пойдем, а то и правда твой таксист бросит нас и уедет, – Митя раскраснелся от удовольствия, приобнял меня за плечи и повел к выходу. Всю дорогу мы молчали. Я молчала, потому что боялась смахнуть какой-нибудь глупой фразой это странное, тонкое чувство гармонии, образовавшееся между нами. Чувство было для меня новое, ранее неизведанное. С Димой мы как-то больше выживали и спорили, как лучше тратить (вернее, не тратить) деньги. Митя же молчал скорее всего от усталости. У него был изможденный вид, и, кажется, прибавилась пара новых морщин. Впрочем, откуда бы мне знать, я так давно его не видела, что мои воспоминания не могли быть точными. Зато я сидела рядом с ним на заднем сидении, и дышала его запахом, слушала, как он вздыхает, смотрела на него, приклонив голову на его плечо. Если честно, вообще-то этот обжигающий восторг, от которого я даже боялась расплавиться – он случился со мной впервые. Если бы я не была такой испуганной дурой, я бы могла понять, что со мной происходит, еще в тот раз. Я его полюбила. И между прочим, это-то и было самое страшное во всей этой истории. Потому что пока нам кто-то просто нравится, покуда мы только примеряемся так ли уж нам хорошо с этим человеком, и может, гораздо лучше без него, бояться нечего. А вот если, как я, ждать, думать каждую минуту, бояться оказаться ненужной – от этого с ума можно сойти. И знаете что, самое страшное в любви, не то, что можно оказаться брошенной или полюбить кого-то безответно. Это еще как-то можно пережить. А взаимная любовь в нашем мире похожа на редкий, почти вымирающий цветок, на тонком стебле обстоятельств, с капризными листьями случайностей. Этот цветок может в любой момент разбиться об неумолимый жизненный рок. Ты начинаешь зависеть от расписания поездов, от надежности машин, от безопасности улиц. Потеря любимого страшнее собственной смерти. Цветок может завянуть без полива, его требуется беречь и удобрять искренней любовью, теплыми чувствами, нежностью. Настоящая любовь беззащитна. По ней может ударить каждый. Ее почти невозможно защитить, и практически нереально спасти, если уж она треснула.

Но это самое лучшее, что только может случиться в жизни каждого человека. Самое прекрасное. И это случилось со мной. Поэтому я сидела рядом с моим почти невозможным единственным и ждала – что же будет дальше. Теперь, когда я понимаю, что люблю, я почти полностью зависела от него. Он мог поднять меня на облака, он же мог подтолкнуть вниз, со скалы.

– Как там твоя Полина Ильинична. Кушает все так же с аппетитом? – нарушил тишину Митя. И эти слова были как приказ. Больше мы не обсуждали наши чувства. Мы говорили на более безопасные темы.

– Прекрасно. Под ее чутким руководством я скоро стану профессиональным шеф-поваром. А как твоя Раиса Павловна? – любезно поинтересовалась я, хотя, конечно, мне не было интересно. Я бы лучше спросила, когда мы с ним, наконец, останемся одни.

– О, моя тетушка еще тот кровопийца. Не подумай дурного, она не со зла. Но, честно говоря, лучше бы мне разместиться в общежитии. А то я не успел еще даже вылететь в Москву, а она уже рассказала всем соседкам, какой великий подвиг ей предстоит – принимать меня. И как это дорого ей обходится.

– Вот уж не думала, что она тебя содержит! – удивилась я.

– Ну что ты! Ей же придется к моему приезду пожарить курицу. А потом она отберет у меня половину зарплаты, и начнет жаловаться, что от меня в доме много грязи.

– Может, уехать от нее? – предложила я. Митя нахмурился.