Владилен Янгель

Войны веры

Глава 1

Полуразрушенный город дрейфовал сквозь бездну первородного хаоса тонкой прослойкой отделяющего один мир от другого. И лишь воля Владыки Пути защищала этот кусок скалы вместе с раскинувшимся на ней городом от растворения в первозданном ничто. Немногие выжившие в том кровавом кошмаре который захлестнул этот многострадальны город совсем недавно бывший столицей небольшого но вполне себе процветающего княжества ютились в домах либо в храме, либо в самых близких к нему домах Липкий ужас испытанный меньше недели назад упорно не отпускал их перепуганные души. Немало этому способствовало отсутствие луны и солнца. День не сменялся ночью. Вечный казалось бы круговорот для них прекратился.

Несмотря на ежедневные проповеди монахов из храма единого среди выживших ползли мрачные слухи. Самые разнообразные они все по разному звучали, однако суть у всех была одна и она категорически не нравилась ни монахам, ни настоятелю ни двум инквизиторам восстанавливающих силы после битвы с одним из владык преисподней. Лишь одно существо ничего не имело против происходящего – задорный щенок непонятной породы. День и ночь он носился по храму, и площади. Его хозяин ничуть за него не опасался, хотя пищи в городе уже начинало не хватать на всех. В расход пошла вся живность что не успела покинуть пределы города до того как воля Владыки Пути архидемона Гаала полностью исключила возможность покинуть это место. Но как уже говорилось, хозяин щенка был спокоен, за своего питомца, и не только по тому, что отстраненное спокойствие было его нормальным состоянием. В том что щенка обижать не стоит уже успели убедиться многие, а по мнению одного из инквизиторов даже слишком многие. Одним из таких бедолаг был молодой человек одетый как купец средней руки, впрочем, определить это сейчас мог только очень внимательный наблюдатель. Этот несчастный озверев от голода кинулся на маленького и слабого на вид щенка. То, что произошло дальше он до сих пор пытается вытравить из своей памяти вздрагивая от каждого шороха. И не удивительно в секунды обернувшийся ожившим кошмаром безобидный кроха кого угодно выведет из равновесия. И таких несчастных было уже порядка двух десятков. Что с ними произошло никто особо не скрывал, но и обсуждать ее ни у кого желания не было. А к щенку после этого никто не лез, десяток бессвязно лопочущих молитвы людей с лихвой хватало для того чтобы отбить аппетит любому.

Слабо светящийся купол накрывавший город освещал улицы призрачным голубоватым светом превращая тьму в сумерки. В одном из прилегающих к храмовой площади особняков сидели трое. Небольшая застекленная в прошлом веранда выходившая на площадь лишилась большей части стекла и украшений. Однако сидящем сейчас на ней людям на роскошь было наплевать. Мрачный широкоплечий детина двух метрового роста, с лицом больше похожим на маску из-за обилия шрамов. Невзрачного вида мужчина неопределенного возраста похожий на недалекого проповедника сельского прихода, одет он был соответствующе – в простую монашескую рясу подпоясанную веревкой. Единственное что выбивалось из образа – это серебряный медальон с гербом инквизиции. Третий человек так же не выделялся внешностью на фоне мрачного здоровяка.

– Не понимаю, что тебя не устраивает? – С легкой дружеской ехидцей спросил Гарвель у сидящего напротив него в кресле инквизитора. – Все как ты и мечтал: язычники обратились к свету истиной веры, власть у церкви Единого. Люди строятся в очередь перед храмом а инквизиторов восхваляют как спасителей мира. – Продолжил свою речь демонолог.

Вальмонт же рассеяно глядевший в чудом уцелевшее окно выходящее на храмовую площадь сделал небольшой глоток воды налитой в прострой стеклянный стакан.

– Когда это я мечтал отдать всю власть церкви? – Вяло удивился инквизитор, проигнорировав ехидцу в голосе чернокнижника. Его все еще немного беспокоил тот факт что меньше чем за месяц его с демонологом связала дружба. Его экзорциста святого ордена, карающий клинок церкви, совершенно спокойно поддевает чернокнижник, причем практикующий одну из самых опасных ветвей темного искусства. – О да, люди стоят в очереди, за право войти в храм то и дело разгораются драки. Вот только не за благословлением люди идут, и не на покаяние. А за запасами святой воды, что хранится в подземном резервуаре под храмом. После того как вода исчезла из колодцев это единственный шанс остаться в живых. – Вздохнул Вальмонт с грустью глядя на сидящих на площади людей. Острый взгляд инквизитора без труда подмечал печать обреченности которой было отмечено лицо каждого в этом городе.

– Кстати, что ты собрался делать с Изольдой? – Спросил Гарвель сделав хороший глоток безумно дорогого Орлесского вина, запасы которого обнаружились в погребе. В отличие от инквизитора демонолог ценил роскошь и все что с ней связано. Впрочем тратить усилия чтобы этой самой роскошью себя обеспечить он вовсе не собирался его интересы никогда не включали в себя обустройство быта.

– Еще не решил, пока нет не сил ни желания с этим связываться. – Пробормотал Вальмонт все так же отрешенно разглядывая копошащихся на площади людей.

– А когда появиться время? – Спросил дотошный чернокнижник. – Учти, Уфир не сможет долго держать ее в беспамятстве. Я и так не знаю что он запросит за свою помощь. – Покривил душой Гарвель, Уфир уже давно назвал свою цену вот только инквизитору совершенно точно не понравиться что именно запросил демонический целитель. И это дополнительной головной болью.

– Если раскаяться, то пусть исправит свои грехи. Я дам ей шанс. Если нет, то сожжем не приводя в сознание. – Оторвался от вида за окном инквизитор остро взглянув демонологу в лицо. Гарвель выдержал взгляд, хотя внутренне поежился. Сам инквизитор по прежнему оставался для него загадкой хотя за последнее время Гарвель уже здорово приблизился к разгадке. И от этого знания брала оторопь. – Я знаю как ты к ней относишься. И даже то, как дорого такое отношение тебе обойдется. – Неожиданно продолжил инквизитор глядя на Гарвеля все тем же жутким немигающим взглядом. От которого чернокнижника пробирал мороз.

Некстати вспомнилось, что раньше инквизитор редко позволял себе смотреть кому либо прямо в глаза. И если то, что Гарвель понял насчет Вальмонта было правдой, то становилось понятно почему.

– Что ты знаешь, неважно. Пусть это останется при тебе. – Быстро проговорил демонолог. В ответ Вальмонт понимающе усмехнулся, похоже инквизитора немало забавляло такое отношения демонолога.

– Насчет моего предложения, что ты решил? – Сменил тему инквизитор сделав еще глоток смочивший пересохшее было горло.

– О господи, мы летим на вырванном из плоти нашего мира куске камня в неизвестность. Я даже не знаю где мы находимся. А ты все еще хочешь завербовать меня в инквизицию? – Вздохнул Гарвель шутливо возведя глаза к потолку. – Да и зачем в светлом ордене слуг господних мерзкий чернокнижник? – Попытался отделаться шуткой демонолог.

– Сжечь бы тебя принародно. – Мечтательно проговорил Инквизитор глаза которого вновь на мгновенье вспыхнули, словно он уже видел проведенное по всем правилам аутодафе. Гарвель понимающе усмехнулся. Юмор у инквизитора был специфический, но и сам демонолог не мог похвастаться душевным характером. Обычно у людей он вызывал стойкую неприязнь, если они конечно не знали кто он такой, но стоило откинуть капюшон, и они с криками ужаса бежали прочь, обычно за вилами. Чтобы потом вернувшись вновь бежать подальше в панике побросав свое импровизированное оружие.

– Тем не менее, я еще не решил. – Ответил Гарвель, сделав небольшой глоток вина. Немного терпкий напиток теплой волной прокатился во рту, оставив после себя пряное послевкусие.

– Но вернемся к тому вопросу, что я задаю тебе вот уже четыре дня. С тех самых пор как твоя зверюга приволокла меня в храм: Где мы находимся? И что нас ждет? – Тихо сказал Вальмонт сделав еще один глоток воды.

– И я отвечу так же как отвечал все эти дни. – Лицо Гарвеля помрачнело. – Понятия не имею где мы. Но могу сказать одно. Мы больше не в Рановере. Я вообще сомневаясь что вокруг этого города есть хоть что-то. – Опустил глаза чернокнижник.

– Удивил. – Буркнул Вальмонт саркастически. Лицо инквизитора искривила злая усмешка.

– Каждый малец в этом проклятом городе знает это. – Подал голос мрачный детина. Плотный поддоспешник сидел на нем как влитой, выдавая в нем профессионального воина. Торкус до сих пор не доверял Гарвелю. Однако бросаться обвинениями, после того как призванный демонологом демон практически вытащил его с того света, он не спешил.

Но Гарвель его не слушал, его внезапно захлестнуло ощущение чужого присутствия. Токи такой знакомой силы сплетались в нечто невообразимое.

– У нас Гость! – Негромко но так чтобы все слышали произнес демонолог.

В его руке словно из неоткуда появился ритуальный кинжал. В дверь кто-то поскребся но никто не удосужился открыть дверь почуявшему неладное щенку.

– Какая встреча. – Прогремел в голове чернокнижника знакомый голос. И судя по тому, как заозирались инквизиторы, голос побеспокоил и их.

Бархатный веселый смех раздался из ниоткуда, прокатился волной по сознанию людей и затих.

– Чего тебе великий. – Без особого почтения в голосе спросил демонолог. Знакомые токи силы подсказали ему, что в гости нагрянул никто иной как Владыка Пути.

– Я думаю, у вас накопилось достаточно вопросов, и я пришел ответить на большинство из них. – Ответил чернокнижнику бесплотный голос Гаала.

– И поэтому ты в течении недели не отвечал на все мои попытки пробиться к тебе за ответами. – Ехидно поинтересовался Гарвель.

– Я вижу дух Батора не лучшим образом сказался на тебе изнанщик. – Холодно проговорил голос.

– Ближе к делу демон. – Вмешался в разговор Вальмонт.

– Хорошо. – Согласился Гаал. – Вы уже наверное догадались что город покинул ваш родной мир.

– Почему? – Не удержался от вопроса Вальмонт.

– Вы слишком долго возились с Батором. И мир попросту вышвырнул скопление чужеродной для него энергии наружу. Вы до сих пор живы лишь благодаря мне. – Ответил демон, выдержав в конце многозначительную паузу.

– И что дальше? – Спросил Гарвель по привычке надевая маску безразличия.

– Сейчас вы дрейфуете на своем куске камня в направлении одного из слабозаселенных миров. Точнее сказать не могу, моя власть туда не распространяется. С его границей вы столкнетесь примерно через двое суток. – Лекторским тоном проговорил Гаал.

– К чему ты клонишь Владыка? – Спросил Гарвель подпустив в голос немного почтительности. Он конечно мог вести с демоном и беззвучный диалог. Но раз уж Гаал счел нужным выступить открыто, то не стоило секретничать. К тому же Гарвель еще при первой встрече с Владыкой Пути уяснил. Что раболепное почтение скорее раздражает бывшего серафима. – к тому, что в момент перехода из мира в мир вы на пару минут застрянете в том пограничном состоянии когда даже простая пентаграмма способна стать окном между мирами. – Ответил Гаал тоном опытного лектора терпеливо выслушивающего вопросы своих студентов.

– Почему бы тебе просто не вернуть все обратно демон? – Пробасил Торкус, чувствовавший себя на редкость неуютно в присутствии демона. И как назло под рукой не было верного боевого молота.

– По тому, что для того чтобы просто пробиться сюда бесплотным духом мне пришлось потратить несколько суток и просто чудовищное количество сил. – Терпеливо ответил Гаал.

– Это интересная информация. Спасибо. – Поблагодарил Гарвель архидемона. В напряженно работающем уме демонолога уже начал складываться образ будущего заклятья.

– Что ты хочешь замен Владыка? – Спросил демонолог давно на практике усвоивший, что демоны благотворительностью не занимаются.

– Все просто изнанщик. – Ответил демон, и Гарвель мог бы поклясться что слышит в голосе архидемона веселый смех. – Ты должен принять предложение инквизитора. Какое именно пусть сам выберет. – Продолжил Гаал, явно наслаждаясь моментам. Хотя лица его никто не видел, как впрочем и тела, однако его эмоции ощущали все, даже устойчивый к любым магическим воздействиям Торкус.

– Зачем тебе это? – Удивился вслух демонолог, но ощущение незримого присутствия демона бесследно пропали.

– Кто это был? – Спросил Вальмонт вновь усаживаясь в кресло с которого вскочил когда голос демона зазвучал в его голове.

– Архидемон Гаал Владыка Пути, хозяин Врат. – Ответил демонолог залпом осушив остатки вина плескавшиеся на дне кубка.

– Прелестно. – Ехидно улыбнулся инквизитор. – Значит, теперь ты просто обязан вступить в орден инквизиции святой нашей матери церкви?

– Да. – Хмуро ответил демонолог проводя какие-то хитрые вычисления с помощью листка бумаги, и тонкого графитового стержня купленного лавке алхимика за серебрушку.

– Так значит ты можешь спасти этот город чернокнижник? – Пробасил Торкус, но Гарвель проигнорировал его вопрос с головой уйдя в вычисления.

– Думаю сегодня мы ответа не дождемся. – Мягко ответил вместо чернокнижника Вальмонт. В последнее время он очень внимательно присматривал за бывшим паладином. После битвы с архидемоном доминиканец сильно изменился. Но Гарвель по просьбе-приказу инквизитора осмотревший Торкуса уверенно заявил, что тот абсолютно здоров и что более важно, на его поступки и решения никто не влияет.

Сам же Торкус на все вопросы пожимал плечами или попросту игнорировал их. И в конце концов Вальмонт решил отложить решение этой проблемы на некоторое время, тем более, что после смерти князя управление выжившими почти полностью легло на его плечи. В руках инквизитора сосредоточилась абсолютная власть. Но в отличии от жаждущих подобного правителей, инквизитору такса власть не приносила ни удовлетворения. А лишь вызывала глухое раздражение. Неожиданный сюрприз преподнес Торкус буквально поселившейся в храмовой библиотеке, куда перекочевали почти все книги из вымершего княжеского дворца. Как рассказывали очевидцы, во дворец проникла одна единственная тварь. Но как потом оказалось ее хватило с лихвой. Вся княжеская стража, состоящая из отборных бойцов не смогла остановить чудовище. В считанные часы, дворец превратился в мясорубку. Не выжил никто. Кровью было залито все, искромсанные в приступе безумной ярости тела стражников, прислуги, и княжеской свиты устилали собой полы щедро заливая все вокруг своей кровью. И лишь через несколько дней, Гарвель восстановив свои силы нашел и уничтожил тварь. А Торкус едва Уфир закончил лечение организовал небольшой отряд ополченцев, который под его руководством и обчистил дворец. Все, что могло помочь людям инквизитор немедленно раздал, чем заслужил народную любовь. И покрытое жуткими шрамами лицо не было помехой растущей популярности инквизитора. И как оказалось это было только начало.

Обложившись книгами философов и великих правителей, уже через несколько суток от недалекого фанатика не осталось и следа скорость с которой бывший паладин усваивал новые знания просто ошеломляла. Его помощь пришлась как нельзя кстати освободив Вальмонта от откровенно тяготивших его задач. Впрочем, работы все равно оставалось слишком много. Гарвель же большую часть своего времени тратил на отлов и порабощение оставшихся в живых одержимых. Когда назрела такая необходимость Вальмонт отдал демонологу свой инквизиторский медальон.

Однако несмотря на это люди все равно настороженно относились к фигуре в сером дорожном плаще. А спасенные и вовсе боялись своего спасителя как огня. Но к счастью таких было немного. Обычно, когда к Вальмонту приходила жалоба спасать было уже некого. Однако Гарвель каждый раз бросал все свои дела и отправлялся разыскивать тварь. Хотя надо признать интерес его был сугубо меркантильно. Он восе не уничтожал найденных одержимых. Да телесная оболочка твари обычно распадалась на части, но ценной для демонолога была только энергетическая составляющая оджержимого. С каждыой порабощенной сущностью сила чернокнижника росла. Немало этому способствовали куски души Батора, которыми Гарвель залатал прорехи своей собственной. Чем то подоным занимался и Хааг. Но возможности у бывшего импа были ограничены.

Дорис Лессинг

Будучи вживленным в тело и разум щенка он однако почти не имел над ним полной власти. У тела по прежнему был только один хозяин – полугодовалый щенок. И Хааг мог лишь на время усиливать своего подопечного буквально в секунды превращая безобидного кроху в жуткого монстра. Именно его стараниями маленький Батор и наводил ужас на позарившихся на него жителей. И надо сказать, что то была не только самозащиты. Имп привык телу щенка буквально выпивал ужас своей жертвы усиливая себя и связанного с ним щенка.

Повесть о двух собаках

Через несколько часов в рабочий кабинет инквизитора вошел чернокнижник в сопровождении почетного эскорта в виде увязавшегося следом Батора.

Вальмонт поднял на вошедшего демонолога уставший взгляд красных от бессонных ночей глаз.

– У меня есть новости. – Сразу перешел к делу Гарвель. Усевшийся рядом с его ногой Батор открыл пасть, и оттуда сразу же донесся противный голос импа. – Да хозяин испорти этому святоше настроение. – Проверещал бесплотный пакостник.

Нам и в голову не приходило, что завести вторую собаку будет так сложно, и виной тому оказались особенности отношений в нашем семействе. Уж чего на первый взгляд проще — взять щенка, раз было решено: «Джоку не с кем играть, нужна еще одна собака, а иначе он так и будет пропадать у негров в поселке и хороводиться с их шелудивыми псами». Все наши соседи держали у себя в усадьбах собак, от которых можно было взять прекрасного породистого щенка. У каждого негра-работника жила во дворе тощая, всегда голодная животина, с которой хозяева ходили на охоту, чтобы хоть иногда раздобыть себе мяса. Случалось, щенята от этих бедолаг попадали в господские усадьбы и там не могли ими нахвалиться. Услышав, что мы хотим завести еще одну собаку, местный плотник Джейкоб привел нам щеночка, он весело скакал у крыльца на веревке. Но родители вежливо отказались — мама сочла, что этот живой рассадник блох неподходящая компания для нашего Джока, хотя нас-то, детей, щеночек привел в восторг.

– Изгоню. – Буркнул Гарвель бросив взгляд на своего обнаглевшего слугу. Вальмонт же не обратил на слова импа ни малейшего внимания.

Сам Джок был помесь немецкой овчарки, родезийской овчарки и еще, кажется, терьера. От них-то ему и достались темные бока и спина, длинная грустная морда и маленькие нахальные уши. Что и говорить, чистопородными статями он похвастать не мог, достоинства его заключались в благородстве, оно было ему и в самом деле присуще. Но еще больше преувеличивалось мамой, которая перенесла на этого пса всю свою любовь, когда уехал учиться брат. Теоретически хозяином Джока считался он. Только зачем дарить мальчику собаку, если он через несколько дней уедет в город учиться и будет жить там и осень, и зиму, и весну? Да затем, чтобы заполнить пустоту, которая образуется после его отъезда. Бедная наша мама, дети всегда были от нее далеко — ведь детям фермеров неизбежно приходится уезжать в город, когда приходит время идти в школу. Трепля Джока по маленьким чутким ушам, она ворковала: «Милый мой Джок! Славный ты мой пес! Такой умный, хороший, да, Джок, да, ты у меня очень, очень хороший!..» Отец не выдерживал:

Происходи это на людях, ему конечно пришлось бы принять меры. Но разговор происходил без лишних ушей.

— Ради бога, мать, не порти нам пса! Это же тебе не комнатная собачка, не болонка какая-нибудь, это сторожевой пес, ему место во дворе.

– Я так понимаю новости не самые лучшие. – Устало проговрил инквизитор, а следом на измотанного до нельзя инквизитора навалилось ощущение сильнейшего дежавю. На миг ему показалось что это уже гдето было и не раз. Однако Вальмонт усилием воли загнал странные ощущение в глубь своего я. Врожденные таланты преподносили ему и не такие сюрпризы.

Мама ничего ему не отвечала, на лице у нее появлялось такое знакомое выражение непонятого страдания, она еще ниже наклонялась к Джоку, прямо щекой к его быстрому розовому язычку, и продолжала причитать:

– Но есть и положительный момент. – Усмехнулся чернокнижник. Правда усмешка выглядела какой то неестественной и отдавала изрядной горечью.

— Бедненький Джок, да, да, да, бедненькая собачка! Кто сказал, что ты сторожевой пес, кто сказал, что тебе место во дворе? Ты моя хорошая собаченька, ты у меня такой маленький, несмышленый.

– Даже три. – Добавил он.

Против этого возмущался брат, возмущался отец, возмущалась я. Все мы в свое время не пожелали быть «маленькими и несмышлеными», каждый по-своему взбунтовался и вырвался из-под ее опеки, и сейчас нам тошно было видеть, как сильного и здорового молодого пса превращают в хлипкого неженку, как когда-то пытались превратить нас. Впрочем, в глубине души все мы были довольны, отчетливо сознавая это и мучась сознанием вины, что на Джока теперь изливается вся забота матери, у которой была болезненная потребность опекать и защищать «маленьких и несмышленых».

– Говори. – Отозвался инквизитор.

Мы все время ощущали ее укор. Когда мама склонялась грустным лицом к животному и гладила его своими тонкими белыми руками в кольцах, которые соскальзывали с ее пальцев, и приговаривала: «Джок, собаченька, ты у меня такой благородный», мы с отцом и братом начинали задыхаться от возмущения, нам хотелось вырвать у нее Джока и пустить его носиться по усадьбе, как и положено молодому жизнерадостному зверю, или самим убежать куда глаза глядят, чтобы никогда больше не слышать этой ужасной тоскливой жалобы в ее голосе. В том, что в голосе ее звучит жалоба, виноваты были только мы: если бы мы позволили себя опекать, согласились стать благовоспитанными или хотя бы послушными, не пришлось бы Джоку так часто сидеть у маминых ног, положив ей на колени свою верную, благородную голову, а ей гладить его, тосковать и мучиться.

– Я смогу протащить сквозь портал максимум трех существ. – Начал Было Гарвель но Вальмонт прервал его речь змахом руки.

И отец решил, что нужно завести еще одну собаку, иначе Джока превратят в «слюнявого неженку». При этих словах, прозвучавших отголоском бесчисленных семейных баталий, брат вспыхнул, надулся и демонстративно вышел из комнаты. Однако мама и слышать не желала о второй собаке, пока Джок не стал бегать тайком в поселок к нашим работникам-неграм играть с их собаками.

– Чего тебе не хватает? Сил? Времени? Жертв? – Последнее слово инквизитор словно клещами вытянул из себя, было видно что ему противна даже мысль о подобном.

– Жертвы не помогут. – Поморщился демонолог, идея принести человеческие жертвы, чтобы усилить мощь портала уже приходила ему на ум.

— Как тебе не стыдно, Джок! — скорбно говорила мама. — Ну зачем ты бегал с этими грязными, мерзкими псами, зачем?

– Говори, не тяни! – Вспыхнул Вальмонт.

Джок в порыве глубочайшего раскаяния неистово прыгал перед ней и лизал ее в лицо, а она тянулась к нему с отчаянием страдальца, которого уже столько раз обманывали и предавали, и причитала:

– Не поможет. Будет нужно слишком много жертв. – Осторожно сказал чернокнижник.

— Ах, зачем, Джок, зачем?

– Я готов принести в жертву две трети, если остальные спасуться! – Вспыхнувший было взгляд инквизитора потух.

Итак, было решено: нам нужна вторая собака. И раз Джок, несмотря на временное отступничество, пес благородный, великодушный и, самое главное, благовоспитанный, новый щенок тоже должен обладать всеми этими качествами. Но где найдешь такую собаку, обойди хоть всю землю? Мама отвергла не меньше дюжины претендентов, и Джок по-прежнему бегал к негритянским псам, а потом воровато прокрадывался домой и преданно глядел ей в глаза. Я заявила, что новый щенок будет мой. У брата есть собака, пусть будет и у меня. Но заявляла я о своих правах не слишком решительно, потому что мое требование справедливости оставалось пока абстрактным. Дело в том, что мне вовсе не хотелось хорошую, благородную и благовоспитанную собаку. Какую именно собаку я хочу, я не могла объяснить, но при мысли о собачьей благовоспитанности меня тошнило. Поэтому я не особенно возражала, когда мама отвергала одного щенка за другим, пусть делает что хочет, лишь бы устрашающий запас ее заботы продолжал изливаться на Джока и не угрожал мне.

– Нет. Исключено. – Поджал губы демонолог. – Дело даже не в том, что я не смогу перекинуть людей отсюда. Если принести на алтарь человек пятнадцать я перекину через портал всех оставшихся. Если принести гекатомбу больших размеров, то даже эту проклятый кусок камня удастся перетащить. Проблема в том, что портал откроется вовсе не на прежнем месте. Его воронка выкинет нас в изнанку нашего собственного. – Голос чернокнижника заледенел, впрочем как и всегда когда речь заходила о действительно важных вещах. Инквизитор не стал спрашивать что такое изнанка. Однако Гарвель счел нужным пояснить. – Изнанка это то, что приверженцы Единого называют адом, а шаманы северных народов миром духов.

– Да знаю я. – Отмахнулся инквизитор разум которого уже просчитывал самые разные варианты.

Как раз в это время мы отправились в далекое и долгое путешествие — мои родители иногда ездили повидаться со своими многочисленными друзьями; с одними мы проводили день, у других оставались ночевать, к третьим просто заезжали на часок-другой и после обеда спешили дальше. Напоследок нам предстояло посетить троюродного брата отца, который пригласил нас на субботу и воскресенье. «Уроженец Норфолька» (так называл его отец, сам он был из Эссекса) женился в свое время на девушке, которая в годы войны — первой мировой — была вместе с моей матерью сестрой милосердия. Сейчас они жили на одинокой ферме среди невысоких гор, поднимающих свои каменные вершины над непролазными зарослями леса, и до ближайшей железнодорожной станции было восемьдесят миль. Отец говорил, что они «не ужились друг с другом»; и правда, всю субботу и воскресенье они то ссорились, то дулись и не разговаривали. Но поняла я трагедию этой несчастной пары, живущей среди каменистых гор на свою нищенскую пенсию, лишь много времени спустя, — в те дни мне было не до них, я влюбилась.

– Ты мне вот что скажи. – Отвлекся от своих размышлений Вальмонт, по всей видимости придя к какому то решению. – Что будет с теми кто останется?

Мы подъезжали к ним уже вечером, и над застывшей гранитной глыбой вершины медленно всплывала почти полная желтая луна. Черные деревья притаились в тишине, только без умолку трещали цикады. Машина подъехала к кирпичному домику-коробке с блестящей под луной железной крышей. Умолк шум мотора, и на нас обрушился звон цикад, свежесть лунной ночи и отчаянный, самозабвенный лай. Из-за угла дома выскочил маленький черный клубочек, кинулся к машине, к самым ее колесам, отскочил и бросился прочь, захлебываясь звонким, исступленным лаем… вот лай стал тише, а мы — во всяком случае я — все ловили его, напрягая слух.

– Не знаю. – Пожал плечами чернокнижник. – Те кто переживут переход окажутся в другом мире.

— Вы уж на него не обращайте внимания, — сказал наш хозяин, мистер Барнс, «уроженец Норфолька», — совсем ошалел от луны глупый щенок, целую неделю нас изводит.

– То есть они будут жить? – Неожиданно раздался гулкий бас доминиканца. По всей видимости бывший паладин попросту услышал заинтересовавшей его разговор и пришел вмешаться. Несмотря на внушительные габариты, без доспехов Торкус двигался бесшумно. А в последнее время возможности инквизитора возросли на порядок. Это по прежнему волновало Вальмонта. Однако непосредственной угрозы это все-таки не несло.

Нас повели в дом, стали угощать, устраивать, потом меня отправили спать, чтобы взрослые могла поговорить на свободе. Заливисто-исступленный лай не умолкал ни на минуту. Двор под окном моей спаленки до сараев вдали белел ровным лунным прямоугольником, и по нему метался глупый, шалый от счастья — или от лунного света — щенок. Он пулей летел к дому, к сараю, опять к дому, начинал кружить, наскакивал на свою черную тень, смешно спотыкался на неуклюжих толстых лапах, похожий на вьющуюся вокруг пламени свечи большую пьяную бабочку или на… не знаю на кого, я никогда в жизни ничего похожего не видела.

– Да. – Коротко ответил Гарвель. По всей видимости, удовлетворившись ответом доминиканец все так же неслышно двинулся по своим делам.

Большая далекая луна стояла над верхушками деревьев, над белым пустым прямоугольником двора без единой травинки, над жилищем одиноких, несчастных людей, над опьяненным радостью жизни щенком — моим щенком, я это сразу поняла. Вышел из дома мистер Барнс, сказал: «Ну хватит тебе, хватит, замолчи, глупый ты зверь», — и стал ловить маленькое обезумевшее существо, но никак не мог его поймать, наконец почти упал на щенка и поднял в воздух, а тот все лаял, извивался и бился в его руках, как рыба, и понес в ящик, где была конура, а я шептала в страхе, как мать, когда кто-то чужой берет на руки ее ребенка: «Осторожно, пожалуйста, осторожно, ведь это моя собака».

Оставив Вальмонта с чернокнижником наедине.

Утром после завтрака я пошла за дом к конуре. Сладко пахла смола, выступившая от зноя на белых досках ящика, боковая стенка была снята, внутри ящика лежала мягкая желтая солома. На соломе, положив морду на вытянутые лапы, лежала черная красавица сука. Возле нее развалился на спине толстенький пестрый щенок и млел, блаженно раскинув лапы и закрыв глаза, в экстазе сытого, ленивого покоя. На лоснящейся черной шерсти возле носа засох кусочек маисовой каши, в пасти сверкали изумительные молочно-белые зубы. Мать не спускала с него гордых глаз, хотя зной и истома разморили и ее.

– Готовь ритуал. – Вздохнул инквизитор вновь уперевшись пустым взглядом в лакированную поверхность стола. Гарвель не счел нужным отвечать. Молча развернувшись он вышел. Тягучую словно патока тишину нарушили мерные шаги демонолога, и цокот коготков щенка бегущего следом. А едва они стихли особняк словно вымер. Ни звука не доносилось из его недр. Свет в келье инквизитора померк сам собой – горевшие ровным теплым племенем свечи потухли испустив тонкие струйки пахнущего воском дыма. Глаза склонившего голову Вальмонта мягко засветились.

Я вошла в дом и заявила, что хочу щенка. Все сидели за столом. «Уроженец Норфолька» и отец предавались воспоминаниям детства (в них наблюдалось единство места, но отнюдь не времени). Тетя — глаза у нее были красные от слез после очередной ссоры с мужем — болтала с мамой о разных лондонских госпиталях, где они вместе облегчали страдания раненых во время войны, и теперь им было так приятно об этом вспоминать.

Мягкое белое сияние постепенно нарастало, пока глаза инквизитора не превратились в два заполненных нестерпимо ярким светом провала.

Мама сразу же запротестовала:

Дыхание прервалось. Давящая тишина стала абсолютной даже звуки гудящей на площади толпы больше не достигали этой комнаты. А спустя пару мгновений голова инквизитора бессильно склонилась в низ. Дыхание вновь вернулось, а вместе с ним прорвалась и плотина, сдерживавшая доносящиеся с наружи звуки.

— Ах что ты, ни в коем случае, ты же видела, что он творил вчера вечером? Разве его к чему-нибудь приучишь?

Глава 2

«Уроженец Норфолька» сказал: пожалуйста, он мне щенка с удовольствием отдаст.

Багровые вспышки молний распарывали темно красное небо с испещьреное охряными разводами. С жуткого вечно беснующегося неба нескончаемым хороводом сыпался пепел. Мелкие частички исполняя замысловатый танец в воздухе в конце концов ровным серым слоем ложились на скованную льдом землю. Если конечно багровый с прожилками красного камень можно назвать землей. Среди сплошного ледяного покрова временами проклевывались небольшие лавовые лужицы. Однако странный лед вовсе не спешил с шипением испаряться соприкасаясь с оранжевыми языками пламени. Противоположные в общем то стихии совершенно спокойно уживались в этом странном месте. Циклопических размеров башня состоящая из непрестанно движущихся каменных блоков высилась на горизонте освещаемая вспышками молний.

Отец сказал, что, на его взгляд, щенок как щенок, ничего ужасного он в нем не заметил, главное, чтобы собака была здоровая, все остальное чепуха. Мама опустила глаза с видом непонятой страдалицы и замолчала.

Жена «уроженца Норфолька» сказала, что не может расстаться с маленьким глупышом — видит бог, в ее жизни и так не слишком много радости.

– Доброго дня старик! – Гремел в необъятных размерах зале голос человека. Сидящий на резном каменном троне Гаал лениво разглядывал своего собеседника. И надо признаться зрелище его впечатляло. Перед ним действительно был человек, самый обычный, даже не маг, о чем красноречиво говорила его аура. Но все же он как то ухитрился добраться до башни. Хотя царившая снаружи температура убила бы любого буквально за пару секунд. Раскаленный до невообразимой температуры воздух, и просто чудовищный холод льда под ногами не оставляли никаких шансов. Второй странностью человека было его полная незаметность для всех органов чувств кроме зрения и слуха. То бишь видеть его Гаал видел, слышать тоже мог. А вот все остальные чувства в один голос кричали что перед ним никого нет. А у Владыки Пути набор чувств более чем обширный. И в отличии от большинства мелких демонов он знал как должен выглядеть обычный человек. Все попытки магически просканировать гостя так же с треском провалились. Убедившись в том, что перед ним сущность не менее могущественная чем он сам Гаал начал разговор. И тут его ждал третий сюрприз.

Я привыкла к семейным раздорам и знала, что не стоит и пытаться понять, почему и отчего эти люди сейчас спорят и что собираются наговорить друг другу из-за моего щенка. Я только знала, что в конце концов логика жизни восторжествует и щенок станет моим. Я оставила квартет выяснять свои разногласия из-за крошечного щенка и побежала любоваться им самим. Он сидел в тени сладко пахнущего сосной ящика, его пестрая шерстка лоснилась, мать вылизывала сына языком, и влажные пятна еще не просохли. Его собственный розовый язычок смешно торчал из-за белых зубов, как будто ему было лень или просто неохота спрятаться в розовую пасть. Его изумительные карие глазки-пуговки… впрочем, довольно-передо мной сидел самый обыкновенный щенок-помесь.

– Хочу предложить тебе сделку. – Ехидно ухмыляясь произнес стоящий перед троном мужчина. На вид ему было лет сорок, одет как наемник, каких по миру ходит великое множество. Однако из оружия при нем ничего не было. Если конечно не считать таковым короткий тесак из дрянного железа. Но он больше годился для бытовых нужд.

Немного погодя я снова наведалась в гостиную проверить расстановку сил. Мама явно брала перевес. Отец сказал, что, пожалуй, все-таки не стоит брать щенка: «Что ни говори, а дурная наследственность рано или поздно скажется, яблочко от яблони недалеко падает».

– Что ты можешь МНЕ предложить? – Прогремел голос архидемона больше похожий на раскаты грома, чем на голос живого существа.

– Свободу. – Усмехнулся странный собеседник владыки, ничуть не смущаясь того, что разговаривает с одним из могущественных демонов преисподней.

– Я свободен как никто в этом мире! – В голосе Гаала прорезалось раздражение.

«Дурная наследственность» досталась ему от отца, чья история пленила мое четырнадцатилетнее воображение. Так как местность здесь была дикая, населения в округе почти никакого, а в лесах полно зверей: водились даже леопарды и львы, — четырем полицейским местного участка нести свою службу было не в пример сложнее, чем вблизи от города. Поэтому они купили полдюжины громадных псов, чтобы, во-первых, нагнать страху на грабителей (если таковые там вообще водились), а во-вторых, окружить себя ореолом смельчаков, которые повелевают яростью этих кровожадных зверей — псы были обучены по приказу перегрызать горло. Одна из них, огромная и почти черная родезийская ищейка, что называется, «одичала». Она сорвалась с привязи, убежала в лес и стала там жить, охотясь на оленей и антилоп, на зайцев, птиц, и даже таскала у окрестных фермеров кур. И вот этот-то пес, этот гордый одинокий, зверь, который отверг людское тепло и дружбу и появлялся иногда перед окрестными фермерами светлой лунной ночью или в серых сумерках рассвета, увел однажды в лес мать моего щенка Стеллу. Она ушла с ним утром на глазах у Барнсов, они ее звали. Но Стелла их зова будто и не слыхала. Через неделю она вернулась. На рассвете их разбудило тихое, жалобное поскуливание: «Я пришла домой, впустите меня», и, выглянув в окно, они увидели в побледневшем свете луны свою беглянку Стеллу: вытянувшись в струну, она глядела на огромного великолепного пса, который стоял на опушке и перед тем, как скрыться за деревьями, махнул хвостом, как бы прощаясь со Стеллой. Мистер Барнс послал ему вдогонку несколько запоздалых пуль. Они с женой долго журили Стеллу, а она через положенное время принесла семь черно-каштаново-золотистых щенков. Сама она тоже была помесь, хотя хозяева, конечно, считали ее очень породистой — как же, ведь это их собака. В ту ночь, когда родились щенята, «уроженец Норфолька» и его жена услышали тоскливый, похожий на плач вой и, подойдя к окну, увидели возле конуры одичавшую полицейскую ищейку, которая пыталась просунуть туда голову. Лес полыхал в оранжевом пожаре зари, и вокруг собаки как будто светился ореол. Стелла тихонько скулила, временами переходя на рычание, — радуясь ли появлению этого большого, властного зверя, чья морда обнюхивала ее детенышей, прогоняя ли его или страшась? Барнсы крикнули, и тогда изгой обернулся к окну, где они стояли — мужчина в полосатой пижаме, женщина в розовом вышитом шелке, потом закинул морду и завыл, и от его дикого, безысходного воя, рассказывали они, у них по коже побежали мурашки. Но по-настоящему я их поняла только через несколько лет, когда Билль-тот самый щенок — тоже «одичал», и я услышала однажды, как он воет на термитном холмике и его исступленный призыв летит в пустой, сосредоточенно внимающий ему мир.

– Вот именно. В этом мире. – Усмехнулся мужчина. – Мы же можем предложить тебе свободу во всех мирах. – Стерев с лица улыбку продолжил собеседник демона.

Возле Стеллы отец ее щенков больше не появлялся. Через месяц его застрелил сосед Барнсов, живущий от них милях в пятидесяти, когда пес выходил из его курятника с великолепным белым леггорном в зубах. К тому времени у Стеллы остался только один щенок, остальных Барнсы утопили: наследственность плохая, решили они, кто на таких польстится, и лишь из жалости оставили ей одного детеныша.

– Если твои хозяева настолько могущественны, что вы можете ослабить мои путы, то им ничего не стоит решить свои проблемы самостоятельно. – Проговорил Гаал устраиваясь на троне поудобнее. Раздавшийся от этого лязг заполнил зал от края до края. От этих звуков у любого человека лопнули бы барабанные перепонки. Однако гость даже не дернулся. Он просто проигнорировал звук как ни в чем ни бывало продолжая разговор.

Пока рассказывали эту назидательную историю, я не проронила ни слова, храня упрямое спокойствие человека, который знает, что в конце концов своего добьется. На моей стороне право? На моей. Обещали мне собаку? Обещали. Получается, что кто-то другой будет выбирать мне собаку, а не я сама, да? Нет, но… Никаких «но», я уже выбрала. Выбрала именно ту собаку, которая мне нравится, никакой другой мне не нужно. Возражать и спорить бесполезно, я все решила.

– И чего же хотят твои хозяева? – Задумчиво спросил Гаал.

Три дня и три ночи прожили мы у Барнсов. Дни тянулись знойные, томительные, пустые. Собаки все время спали в конуре. Вечера взрослые проводили в крошечной гостиной; она нестерпимо раскалялась от горящей керосиновой лампы, на желтое маслянистое пламя слетались целые орды мошкары и вились вокруг него в нескончаемом хороводе. Взрослые разговаривали, а я слушала несущийся со двора самозабвенный лай. Потом я выскальзывала из дома на лунный холод. В последнюю нашу ночь у Барнсов было полнолуние, над звенящим от цикад черным лесом плыл совсем низко, едва не цепляясь за верхушки деревьев, огромный белый диск безупречно правильной формы — древний лик, на котором отпечатались все миллионы лет его жизни. А внизу, на земле, скакал по чистому белому песку и заливался радостным лаем ошалевший щенок. Поодаль сидела его мать, большое красивое животное, и с тревогой следила умными желтыми глазами за сумасшедшим танцем своего детеныша, сына ее убитого возлюбленного, который пришел к ней из леса. Я подкралась к Стелле, села на все еще теплый камень, обняла ее за мягкую лохматую шею и прижалась щекой к ее чутко следящей за щенком морде. Прильнув к ее теплой мускулистой груди, я старалась дышать в такт с ней, и наши глаза согласно поднимались к огромному, пристально глядящему на нас лику и потом опускались к маленькому черному клубочку, который вихрем летел на нас, чудом успевая свернуть возле самых наших ног. Мы не спускали с него глаз, а лунная свежесть, все сгущалась на лохматой шерсти Стеллы, на моей гладкой коже, но вот наконец из дому вышел «уроженец Норфолька» и позвал щенка, потом закричал на него что было сил, потом бросился на ошалевшего несмышленыша и сунул его в деревянный ящик, где желтые полосы лунного света прятались в черной, пахнущей собаками тени.

– Нам нужны врата. – Произнес мужчина. И не будь сидящий на троне образ иллюзией послушной лишь воле хозяина башни, Гаал не удержался бы от удивленного возгласа. Но посланец похоже как то заметил удивление демона, хотя стальная маска так и осталась безмятежно спокойной.

— Иди, милая, иди к нему, — сказал «уроженец Норфолька», погладив Стеллу по голове, и она послушно залезла в конуру. Она мягко перевернула щенка носом. Тот так измаялся, что остался бессильно лежать на спине, раскинув вздрагивающие, будто в предсмертной агонии, лапы и дыша с хриплым, прерывистым стоном. Наконец я оторвалась от Стеллы и ее детеныша и вернулась в маленький кирпичный дом, где буквально все раскалилось от ненависти. Засыпая, я представляла себе, как спит, свалившись с ног от усталости и уткнувшись носом в черный, дышащий бок матери, маленький неуемный щенок, а по пестрой его шкуре крадутся полоски лунного света, льющегося сквозь щели в сосновом ящике.

– Всего лишь врата, а в замен свобода. – Подвел итог посланник. – Полная свобода. – Добавил он тихо и растворился в воздухе. А по залу прокатились его последние слова: ‹‹Думай, у тебя три дня›› Вместе с посланцем растворился в однородном содержимом башни и огромный зал созданный специально дл гостя. А оставшийся в одиночестве Гаал тщательно перебрал в уме всех архидемонов способных отправить подобного посланца. Спустя пару мгновений Владыка Пути пришел к неутешительному выводу, что просто не знает, кто стоит за этим странным посланцем. А это значит что тщательно выстроенный баланс сил будет нарушен в самом скором времени. А новый передел зон влияния среди архидемонов вовсе не входил в планы Гаала. Но внезапно появившийся игрок такого уровня надежд на благополучный исход не оставляет. Все это было не так уж и ново, пожалуй Гаал мог бы даже сказать что не раз и не два сталкивался с подобным. Из привычной картины выбивалась лишь предложение посланца. Врата были слишком уж специфическим явлением и особой власти своему владельцу не предоставляли. В намечающейся всеобщей грызне пользы от них было чуть. ‹‹Значит хозяин посланца вовсе не заинтересован в том чтобы урвать лакомый кусочек преисподней›› – Пришел к логическому выводу Гаал. Зачем же им Врата? – Этот вопрос пожалуй был самым насущным. Однако чтобы ответить на него нужно больше информации.

Утром мы его увезли, а Стеллу хозяева заранее заперли в доме, чтобы она не видела, как мы уезжаем.

Все триста миль нашего долгого пути Билль, как самый последний дуралей, валялся пузом кверху на коленях у меня или у мамы, и без конца тявкал, пыхтел, сопел и зевал, закатывал глаза и блаженно потягивался. Ни мне, ни маме, ни брату, которого мы в городе забрали с собой, потому что в школе начинались каникулы, не было с ним ни минуты покоя. Едва увидев новую собаку, брат заново утвердился в роли хозяина Джока и решительно отверг моего щенка как существо, стоящее на самой низшей ступени развития. Мама, которую Билль к этому времени совершенно покорил, соглашалась с ним, но говорила, пусть только брат посмотрит, какие у щеночка на лбу прелестные складочки. Отец возмущенно требовал, чтобы обоих псов «как следует выдрессировали».

Невероятно мощная вспышка багровой молнии прошила алое небо преисподней, а прокатившаяся следом волна грома сотрясла циклопическую башню до основания. В трех метровой воронке пробитой молнией вопреки всему ударившей не в башню а в землю совсем рядом с ней неторопливо расправляло крылья внушительных размеров существо. Ощутив эманации исходящие от нового пришельца Гаал не особо удивился. Глупо было бы предполагать что так внезапно объявившийся игрок сделает свое предложение ему одному. Но личность нового гостя все же вызывала некоторое удивление. Неторопливо приближающийся к башне гость был в преисподней еще большей редкостью нежели человек во плоти. Скрипнули огромные каменные блоки составляющие внешний контур башни. Сложив крылья на спине новый гость Гаала протиснулся в нарочито низкий проход в башню. Тем временем разум Владыки Пути сосредоточенно создавал новый зал для приема своего специфического гостя. Огромная каменная пещера немедленно возникшая о воле архидемона за считанные секунды наполнилась нестерпимой серной вонью, вспыхнувшие злым оранжевым племенем факелы разгоняли тьму создавая в замен десятки движущихся как живые теней. Сквозь камень стен и потолка проклюнулись десятки миниатюрных извергающих пылающую магму. На полу пещеры тут же начали образовываться небольшие лавовые озерца и не думавшие остывать. Как впрочем, и увеличиваться в размерах лишний раз, напоминая кто здесь хозяин. Гость спокойно двигался сквозь длинный темный коридор. Он не торопился прекрасно понимая что его путь закончится не раньше чем хозяин башни этого захочет. И скорость шага здесь ничего не меняет.

Чем ближе мы подъезжали к дому, завершая наше нелегкое путешествие, тем чаще мама говорила о Джоке со всевозрастающим чувством вины:

Наконец Гаал закончил создание подходящего антуража. На миг задумавшись он добавил последний штрих – тысячи огромных котлов полных черной смолы и извивающихся человеческих фигур дополнили картину.

— Бедный наш маленький Джок, что-то он скажет?

Вопли медленно поджаривающихся людей заполнили циклопических размеров пещеру от края до края, превратив ее в ад каким его представляют последователи Единого. И в тот же миг тяжела стальная дверь, украшенная пугающими магическими символами, отворилась, впуская гостя.

«Бедный наш маленький Джок» уже давно вырос в сильного, красивого молодого пса: тело было у него большое, вытянутое, шерсть теплого золотистого цвета с темной полосой на спине — вполне немецкая овчарка, только спереди слегка похожа на волка или на лисицу из-за острых, всегда настороженных ушей. И уж, конечно, никому бы не пришло в голову назвать его «маленьким». Было в нем какое-то сдержанное достоинство, оно не изменяло ему, даже когда мама корила его за визиты к негритянским псам.

Войдя в помещение спустившееся на молнии существо с сладострастным хрустом потянулось расправляя крылья, чистейший свет первого дня творенья залил пещеру. Но почти сразу же угас до еле видимого свечения.

Встреча, к которой мы готовились с таким трепетом, оказалась настоящим триумфом для обоих ее участников, особенно для Джока, который заново покорил мамино сердце. Щенка вытащили из машины и посадили неподалеку от крыльца, где сидел Джок, как всегда сдержанно и с достоинством дожидаясь, чтобы мы обратили на него внимание. Билль с визгом понесся по выложенному камнем дворику перед домом. Потом он увидел Джока, кинулся к нему, остановился в двух шагах, уселся на своя толстенький зад и залился звонким, взволнованным лаем. Джок слегка открыл пасть — то ли в зевке, то ли в оскале, — опустил одно ухо, потом другое и не то зарычал, не то презрительно засмеялся, а щенок тем временем подполз к нему совсем близко и подпрыгнул прямо к его оскаленной морде. Джок не отскочил — он видел, что мы наблюдаем за ним, и заставил себя сидеть смирно. Наконец он поднял лапу, перевернул Билля на спину, прижал его к земле, оглядел со всех сторон, обнюхал и принялся облизывать. Джок принял Билля, а Билль нашел существо, заменившее ему мать, которая, наверное, горевала о пропавшем сыне. Теперь можно было поручить «малыша» — так его все время называла мама — заботам беспредельно терпеливого Джока.

– Гаал! – Воззвал к хозяину крылатый гость поморщившись от царящего вокруг запаха. В ответ на его зов с грохотом появился Гаал, вернее очередная его созданная для общения личина. В отличии от личины в которой он общался с демонологом или посланцем неведомых сил внешне гаал выглядел просто отвратительно. Козлиные ноги покрытые облезлой свалявшейся шерстью, торс испещренный ожогами и жуткими язвами.

— Ты у нас такой умный, добрый пес, Джок! — сказала мама, расчувствовавшись при виде этой картины и последовавших за ней трогательных сцен, где Джок проявил поистине непостижимую снисходительность к вздорной и совершенно несносной — даже я вынуждена была это признать — собачонке.

Непропорционально огромные руки словно в насмешку над торсом непомерно мускулистые. Рогатая башка покрытая рыже-черной шерстью. Довершали картину смехотворно маленькие крылышки и скорпионий хвост. Выйдя из клубов вонючего черного дыма архидемон скорчил жуткую гримасу.

Нужно было срочно обучать собак. Но это тоже оказалось делом далеко не легким — так же как и выбор новой собаки, — и опять-таки в силу своеобразных отношений в нашем семействе.

Стоявший перед ним гость на миг отшатнулся от такого зрелища.

– Ты мог бы выбрать образ и полицеприятней. – Разгоняя крыльями удушливый дым и серную вонь сказал гость.

Как, например, разрешить хотя бы такую проблему: собаку должен дрессировать хозяин, она должна слушаться только одного человека, а кого должен слушаться Джок? И кого Билль? Хозяином Билля считалась я, а на самом деле им был Джок. Значит, что же, Джок должен как бы передать свои права мне? Да и вообще, какая глупость: я обожала именно смешного неуклюжего щенка, зачем мне обученная собака? Обученная чему? Сторожить дом? Но все наши собаки и так сторожевые. У туземцев страх перед собаками жил в крови (мы верили в это непоколебимо). И тем не менее все вокруг только и говорили, что вот там-то и там-то воры отравили огромных свирепых собак или подружились с ними. В общем-то все понимали, что толку от сторожевых псов никакого, хотя держали их на каждой ферме.

– Вы сами изгнали меня! И ты в том числе Самаэль! – Рев архидемона сотряс стены циклопической пещеры. Небольшие вулканы разом исторгли мощный поток раскаленной магмы. Крики сжигаемых за живо людей на миг стали просто непереносимыми.

Помню ночи моего детства: я лежу в темном доме, к которому со всех сторон подступает лес, и слушаю уханье совы, крики козодоя, кваканье лягушек, треск цикад, из негритянских хижин доносятся удары тамтама. Таинственно шуршит устилающий крышу тростник, который недавно срезали в долине, — ночь, спустившаяся в вельд, наполнена мириадами звуков, и ко всем звукам прислушиваются и наши собаки: они срываются с места и вихрем мчатся разыскать и разнюхать нарушителя тишины. На все они отзываются лаем или ворчанием — на свет звезды, кольнувшей глянцевую поверхность листа, на лунный диск, встающий за горами, на хруст ветки за домом, на тонкую алую полосу над горизонтом. Сторожевые собаки, насколько я помню, никогда не спали, но держали их не столько для того, чтобы отпугивать воров (воры на моей памяти никогда у нас не появлялись), сколько для того, чтобы не пропал незамеченным ни единый вздох, ни единый шорох африканской ночи, которая живет своей собственной всеобъемлющей и всепроникающей жизнью и немыслима без визга дикого кабана, шуршания маисовых листьев в поле на ветру, грохота срывающихся со склона камней, полета звезд по Млечному Пути. Ибо и падение камней, и звездный полет, и визг дикого кабана, и шуршание маисовых листьев в поле на ветру и составляют неизбывную жизнь этой ночи.

– Никто не изгонял тебя Гаал. – Скривился словно от зубной боли ангел.

Чему же тогда обучать сторожевых собак? Наверное, тому, чтобы они реагировали только на приближение крадущегося человека, черного или белого — неважно, иначе какой от сторожевой собаки толк? Но из всех картин моего детства я даже сейчас ярче всего помню, как я лежу ночью в постели, не могу заснуть и слушаю рыдающий вой собаки на непостижимый желтый лик луны, как я подхожу на цыпочках к окну и вижу закинутую к звездному куполу длинную черную собачью морду. С нашими собаками нам не нужен был лунный календарь. Они были как шум лондонских улиц — чтобы спать ночью, нужно было научиться вообще их не слышать. А раз ты научился не слышать лая собак, тебя не разбудит и глухое злобное рычание, которое предупреждает о приближении возможного грабителя.

– Ты сам выбрал свой путь. И принял то что для него необходимо.

– А ты ничуть не изменился. – Оскалился Гаал.

Сначала Джока с Биллем запирали на ночь в столовой. Но там поднималась такая возня, такой лай, такая беготня от окна к окну, стоило взойти луне или солнцу или хотя бы качнуться черной тени ветки на белой стене, что очень скоро пришлось выставить их на террасу, потому что они по всем ночам не давали нам спать, и мы уже едва держались на ногах днем. Сопровождалось это собачье изгнание множеством наказов от мамы быть «умными и вести себя хорошо»; она с надеждой внушала псам, что вопреки своему естеству они должны спать с заката до рассвета. Но как только Билль стал подрастать, их с Джеком по утрам частенько не оказывалось дома. Перед завтраком они с виноватым видом появлялись на тропинке, которая шла в поля, шерсть их была забита репьями: мы знали, что, погнавшись за совой или оленем и неожиданно очутившись далеко от дома в незнакомом ночном мире, они принимались разнюхивать и разведывать его, готовясь к вольной жизни и свободе, которая их ждала.

– А вот ты я смотрю сильно обветшал. – Усмехнулся ангел. – Почаще бы поднимался к нам а то совсем тут заплесневеешь.

– Мне не место на небесах как сказал Он. – Буркнул архидемон.

– Ну что ты переиначиваешь – Поморщился Самаэль, застыв в полной неподвижности. Лишь лицо его выражало хоть какие то эмоции.

Да, сторожевых собак из Джока с Биллем не получалось. Может быть, сделаем их охотничьими? Дрессировать их взялся брат; во дворе с утра до ночи звучали дурацкие команды: «Лежать, Джок!», «К ноге, Билль!», на собачьих носах дрожали куски ячменного сахара, собачьи лапы протягивались для пожатия. Джок переносил «науку» стоически, всем своим видом показывая, что готов вытерпеть что угодно, лишь бы доставить удовольствие маме. Пока брат их обучал, он то и дело обращал к ней деликатно-торжествующий и в то же время извиняющийся взгляд, и через полчаса брат отступался, говорил, что в такую жару невозможно заниматься, он устал как собака, и Джок тут же мчался к маме и клал ей голову на колени. А вот Билль так никогда ничему и не научился. Не научился сидеть смирно с золотистым кусочком сахару на носу — он мгновенно его проглатывал. Не научился идти у ноги, не помнил, что нужно делать с лапой, когда кто-нибудь из нас протягивал ему руку. Объяснялось все очень просто, я поняла это, наблюдая за сеансами «дрессировки»: Билль был дурачок. Я, конечно, пыталась изобразить дело так, будто он презирает обучение и считает унизительным для себя выполнять чьи-то команды, а готовность, с которой Джок усваивает всю эту чепуху, говорит о недостатке характера. Но, увы, скоро стало невозможно скрывать прискорбную истину: мой Билль не отличается сообразительностью.

– Ладно. – Махнул когтистой лапой Гаал. – Будем считать что церемониал окончен. – Ехидная морда архидемона расплылась в жуткой гримасе в которой с трудом, но все же можно было распознать улыбку.

Тем временем из толстенького очаровательного малыша он превратился в стройную, красивую молодую собаку с темной, в подпалинах шерстью и крупной головой ньюфаундленда. И все-таки оставались в нем смешные щенячьи повадки — если Джок, казалось, так и родился взрослым, солидным, чуть ли не с сединой, то в Билле всегда жило что-то юное, юным он остался и до своего последнего дня.

– Тогда будь добр смени обстановку. – Поджал губы Самаэль. Гаал не заставил себя ждать, короткий взмах когтистой лапищи, и серная вонь исчезла, вслед за ней в стены втянулись миниатюрные вулканы фонтанирующие лавой. Стихли вопли истязаемых грешников. Циклопических размеров пещера рывком ужалась до размеров небольшой залы. В из стены вырос полыхающий пламенем камин, прямо из стен проступили кроваво красные гобелены изображавшие кровавые сражения древности. Стеклянные лампы разгоняли тьму там куда не дотягивался веселый пламень камина.

Обучение продолжалось недолго: брат сказал, что пора переходить от теории к практике, это должно было успокоить отца, который твердил, что у нас не собаки, а черт знает что.

Простой дубовый стол немалых размеров возник напротив камина. Два глубоких кресла созданных с учетом потребностей гостя проросли сквозь пол. Итог усилий Гаала поражал своим уютом и гостеприимством. И больше всего походил обеденную залу какого-то ученного рыцаря, чем на обиталище адского духа.

Для нас с братом и для двух наших собак начался новый этап в жизни. Каждое утро мы отправлялись в путь. Впереди с ружьем в руке шагал брат, важный от сознания ответственности, которая на нем лежит, за ним бежали собаки, и замыкала этот испытанный временем боевой отряд я, четырнадцатилетняя девчонка, которую, конечно, не допускали к участию в серьезном мужском деле, но в роли восторженного зрителя она была необходима. Эту роль мне приходилось играть давно — роль маленькой девочки, которая с восхищением наблюдает за тем, что происходит на сцене, и умирает от желания принять участие в пьесе, но знает, что ее желание никогда не исполнится, не только потому, что сердце ее сурово и непримиримо, но и потому, что она с тоской и мукой, замирая, ждет, чтобы ее позвали и приголубили, и тогда она раскроется навстречу людской нежности. Даже уже в те годы я понимала, как несладко приходится в жизни обладателям таких комплексов. Да, картина и в самом деле нелепая: вот шагает мой брат, такой серьезный, сосредоточенный, рядом с ним преданно бежит «умная, хорошая собачка» Джок, «тупица» Билль то трусит за ними, то вдруг исчезает, чтобы исследовать боковую тропку, и сзади плетусь вразвалку я, презрительно усмехаясь, и всем своим видом показываю, как мало меня все это интересует.

– Так гораздо лучше. – Светло улыбнулся Самаэль усаживаясь в одно из кресел с хозяским видом. Не то, чтобы ему нужен был отдых, как один из двенадцати архангелов он не испытывал неудобства либо усталости в любом положении. Но проводя большую часть своего времени среди людей, ангел гнева господня понабрался человеческих привычек оказавшихся на редкость заразительными.

Дорогу я знала с закрытыми глазами: чтобы добраться до сумрачной чащи, где водилась дичь, нужно было идти в обход холма через густые заросли пау-пау, пересечь поле батата, плети которого цеплялись и хватали за ноги, потом мимо свалки, где гудели тучи блестящих черных мух, которые слетались на сладковатый запах гнили, и вот наконец начинался и самый лес — заново выросшие после порубки чахлые деревца мзазы с белесой, пепельной листвой (когда-то лес здесь вырубили и сожгли в заводских печах), они тянулись на много миль, низкорослые, унылые, жалкие. И над низким, безотрадным лесом стояло огромное синее небо.

– Ну ну. – покачал рогатой башкой Гаал, усаживаясь напротив собеседника. С интересом разглядывающий один из гобеленов архангел вдруг резко отвернулся, и струдом сдержавшись от ругани посмотрел на хозяина башни.

– Не вводи меня в искушение. – Громко произнес Самаэль, в голосе архангела чувствовался нешуточный гнев, а в интонациях гремели раскаты грома. Вновь вернув гобелену прежний вид Гаал бесхитростно усмехнулся если конечно про гримасу исказившую его харю можно сказать нечто подобное.

Мы шли на добычу, так, по крайней мере, мы говорили. Все, что нам удавалось подстрелить, съедали мы сами, или прислуга, или негры в поселке. Но гнал нас на охоту вовсе не древний закон добывания пищи, и мы это прекрасно понимали. Потому-то и отправлялись в свои экспедиции с некоторым чувством вины и часто возвращались домой с пустыми руками. На охоту мы ходили по той причине, что брату подарили отличное новое ружье, из которого можно было убивать — в особенности если стрелял брат — больших и маленьких птиц, мелких зверьков, а иногда даже довольно крупных животных, вроде антилопы. Итак, мы ходили на охоту, потому что у нас было ружье. А раз есть ружье, должны быть и охотничьи собаки, с ними все кажется не таким уж неприглядным.

– Не могу сказать что мне пнриятно тебя видеть Гаал. – Начал разговор архангел. – Особенно в таком виде. – Добавил он после совсем крохотной паузы.

Мы уходили в Долину Великого Потока. Была еще Долина Большого Потока, но та находилась милях в пяти от усадьбы и по другую сторону. Там земля была выжжена до ржавых пролысин, и озерца высыхали обычно очень рано. Туда мы ходить не любили. Но чтобы попасть в прекрасную Долину Великого Потока, нужно было пересечь безобразные заросли «за тем склоном холма». Для нас все эти названия звучали почти как названия стран. Путешествие в Долину Великого Потока было чем-то похоже на сказку, потому что сначала приходилось продираться сквозь зловещие, уродливые заросли. Почему-то они всегда наводили на нас страх, казалось, в них затаились какие-то враждебные нам силы, и мы старались поскорее миновать их, зная, что за победу над этой опасностью нам будет наградой журчащая тишина Долины Великого Потока. Нашей семье принадлежала половина Долины, незримая граница между нашими и соседскими владениями проходила по ее середине — от обнажившегося гранитного пласта к высокому дереву и дальше через озерцо и термитный холм. Долина вся заросла густыми травами, стройные тенистые деревья стояли по берегам пересыхающего летом потока — сейчас его ложе превратилось в полосу ярчайшей зелени в полмили шириной, с оконцами бурой воды среди камышей, где блестело, отражаясь, небо. Лес вокруг был старый, его здесь никогда не рубили, и все в Долине до последней травинки и колючки было первозданно диким, нетронутым, неповторимым.

– Ближе к делу Самаэль. – Скривился Гаал истаивая в воздухе.

– Ну что ж, к делу так к делу. – Философски заметил архангел глядя в пляшущий пламень камина исчезновение Гаала не ввело его в заблуждение.

Озерца никогда не пересыхали. На илистом их дне под темной прозрачной водой копошились какие-то крошечные существа, над зыбкой поверхностью проносились голубые сойки, радужные колибри и какие-то пестрые юркие птахи — мы не знали, как они называются, — а по краям, у буйных зарослей осоки, тихо покачивались на круглых листьях в сверкании светлых капель белые и розовые водяные лилии.

Он прекрасно знал, что Владыка Врат следит за каждым его словом. – Некоторое время назад мне сделали очень интересное предложение.

В этом-то раю нам и предстояло дрессировать собак.

– Дай угадаю: сделало его существо прохожее на человека. И это все что тебе удалось о нем узнать. – Раздался из пустоты голос Гаала.

– Значит, я пришел не зря. – Констатировал Самаэль будничным голосом.

Все полтора месяца своих первых каникул брат был неутомим, и каждое утро после завтрака мы отправлялись в путь. В Долине я усаживалась на краю озерца в тени терновника и, болтая ногами в воде, погружалась в мечты под ее тихий плеск, а брат, вооружившись винтовкой, палками разной длины, кусочками сахара и вяленого мяса, в поте лица обучал собак всяким премудростям. Иногда, очнувшись от забытья, потому что солнце начинало жечь мне плечи сквозь зеленое кружево терна, я поворачивала голову и пыталась следить, как тяжко трудится эта троица на песке под палящим солнцем. Джок обычно лежал по команде «умри!» или, положив морду на вытянутые лапы, внимательно глядел брату в глаза. Или же сидел, застыв как каменный, — само послушание, не собака, а чистое золото. Билль же неизменно валялся на спине, задрав лапы и вытянув шею, весь распластавшись под жарким солнышком, подставляя его лучам свою пятнистую шкуру. Прерывая сонное течение моих мыслей, ко мне неслось:

– И что же ты ответил на их предложение? – Спросил он с неподдельным интересом.

— Молодец, Джок, умница! Билль, дубина, ты почему, дурак эдакий, не желаешь работать? Бери пример с Джока!

– Тоже что и ты, я пока не страдаю старческим расслаблением памяти. – Хмыкнул Гаал.

Весь красный и взмокший, брат плюхался рядом со мной и ворчал:

– Значит ты взял время на раздумья. – Задумчиво проговорил Самаэль. – Рад что ты не изменился.

— Все Билль виноват, подает дурной пример. Джок и думает: зачем ему стараться, когда Билль все время валяет дурака?

– А как я рад. – Буркнул архидемон неприязненно. Но его собеседника это обмануть не могло.

Наверное, все-таки виновата была я, что из учения так ничего и не вышло. Отнесись я со всей серьезностью и со всем вниманием к тому, чем занимались мальчик и собаки, — а я отлично знала, что от меня требовалось именно это, — может быть, у нас в конце концов и оказалась бы пара прекрасно выдрессированных, послушных собак, готовых каждую минуту броситься на землю и «умереть», идти у ноги и нести поноску. Может, так бы оно и было, кто знает?

– Я всегда знал, что несмотря ни на что ты никогда не был противником Его дела. – Тихо проговорил Самаэль, продолжаю любоваться танцующими язычками пламени.

Во время следующих каникул наметился идейный разброд. Отец жаловался, что на псов нет управы, и требовал, чтобы ими в конце концов занялись серьезно и без всяких поблажек. Наблюдая, как мама ласкает Джока и бранит Билля, мы с братом заключили молчаливое соглашение. В Долину Великого Потока мы отправлялись по-прежнему каждое утро, но, придя туда, целый день бездельничали у воды, предоставив собакам постигать радости свободы.

– Это все лирика. – Голос Гаала разорвал сгустившую было тишину нарушаемую лишь потрескиванием огня в камине. – Ты лучше скажи мне что будем дальше делать?

– Я так понимаю что предложение будет сделано и третьей стороне. – Задумчиво проговорил архангел.

Вот, например, какие удовольствия дарила им вода. Степенный Джок сначала пробовал воду лапой с берега, потом не спеша входил в озерцо по грудь, так что только морда оставалась над разбегающимися кругами, которые он радостно ловил языком, приветственно взлаивая. Потом он солидно погружался всем телом и принимался плавать в теплой воде, в зеленой тени терновника. Билль тем временем предавался своей любимой забаве. Отыскав мелкое озерцо, он брал старт ярдов с двадцати от кромки и кубарем несся к нему по траве с радостным, оглушительным визгом; он не столько переплывал, сколько перепрыгивал по воде на другую сторону — и вот уже он на дальнем конце луга, вот несется к нам, поворачивает, летит прочь, снова навстречу… и так без конца. Брызги тучами взлетают из-под его лап и с шумом низвергаются обратно, а он мчится, исходя ликующим лаем. Была у них еще одна игра, гоняться друг за дружкой, точно два врага, по долине, — из конца в конец в ней было четыре мили, и, когда один ловил другого, они с таким остервенением рычали, и огрызались, и катались по земле, что схватка легко могла сойти за настоящую. Иногда мы их разнимали, и против нашего вмешательства они не протестовали, но стоило их отпустить, как один в тот же миг срывался с места и летел, едва касаясь земли лапами, а другой молча и озверело кидался в погоню. Они могли бежать так милю, две, пока один не хватал другого за горло и не прижимал к земле. Эту игру нам приходилось наблюдать так часто, что, когда они в конце концов «одичали», нам было хорошо известно, как они убивают кабанов и оленей, которыми питаются.

– И что он им ответит нам неизвестно. – Продолжил мысль своего собеседника архидемон.

Когда собакам хотелось просто шалить, они гонялись за бабочками, а мы с братом наблюдали за ними, опустив ноги в воду. Однажды Джок, словно издеваясь над нами за нелепые, теперь, по счастью, оставленные попытки дать ему образование, с самым серьезным видим принес нам в зубах большую оранжево-черную бабочку. Нежные ее крылышки были поломаны, золотистая пыльца размазалась по его морде, он положил ее возле нас, прижал все еще трепещущий комочек лапой к земле и разлегся рядом, показывая на бабочку носом. Злодей лицемерно закатил карие глаза, и на морде у него ясно было написано: «Видите — бабочка! Молодец, Джок, умница!» А Билль тем временем скакал, и лаял, и подпрыгивал в воздух за яркими мелькающими крылышками — маленький каштановый клубок на фоне огромного синего неба. Пленницы Джока он словно не видел, но оба мы с братом чувствовали, что наглой этой выходки скорее можно было ожидать не от Джока, а от Билля. Брат даже сказал однажды:

– Я думаю он согласиться. – почти прошептал Самаэль уйдя глубоко в свои мысли. – Уж больно заманчива награда. – Закончил он свою мысль.

— Знаешь, а Билль испортил Джока. Если бы не Билль, он никогда бы так не отбился от рук, я уверен. Сказывается наследственность-то.

– Но без оставшихся частей Пути они все равно ничего не смогут. Если мы откажемся, то планы неизвестного благодетеля сорвутся. – Размышлял вслух архидемон.

Увы, мы в то время и не подозревали, что значит «отбиться от рук», и год-два проделки псов оставались более или менее невинными.

– Не факт. – Покачал головой Самаэль. – Они просто вмешаются в текущий баланс сил, а в вспыхнувшей междоусобице просто помогут ораве желающих избавиться от нас. – Резонно заметил он.

Например, однажды Билль пролез в кладовую через плохо прибитую дверную доску и стал лопать все подряд: яйца, пирог, хлеб, телячью ногу, копченую цесарку, окорок. Вылезти ему, конечно, не удалось. К утру он весь раздулся и мог только кататься по полу, скуля от страшных последствий собственной невоздержанности.

– Тем не менее, это поможет нам выиграть время. Пока мы держим врата закрытыми, они не смогут отправить полноценного эмиссара. Им придется придерживаться Его правил. – Развил собственную мысль архидемон.

— Ну и дубина ты, Билль! Джок бы так никогда не сделал, он бы сообразил, что может лопнуть, если столько сожрет!

Клубок размышлений неторопливо разматывался обнажая гениальный в своей простоте план. Теперь осталось решить в какие детали стоит посвящать архангела, а о чем стоит умолчать, ради собственного блага.

Потом Билль стал таскать яйца прямо из гнезда, а это уже считалось преступлением, за которое собак на фермах убивают. И Билль едва избежал такого конца. Несколько раз видели, как он вылезал из курятника, — вся морда в пуху, по носу размазан желток. А в гнездах, на соломе, бело-желтое липкое месиво. Стоило Биллю появиться поблизости, как куры подымали ужасный крик, и перья у них вставали дыбом. Сначала Билля избила кухарка, да так, что он переполошил своим воем и визгом всю усадьбу. Потом мама наполнила пустые скорлупки от яиц горчицей и положила их в гнезда. И на следующее утро мы проснулись от душераздирающих воплей: вчерашняя жестокая порка ничему его не научила. Выбежав из дому, мы увидели ошалело мечущуюся по двору с высунутым языком каштановую собаку и красное солнце над черными вершинами гор — великолепная декорация для позорной сцены, которая разыгрывалась на наших глазах. Мама промыла страждущую пасть теплой водой и сказала:

– Ты так говоришь, будто знаешь кто наш противник. – Насторожился Самаэль.

– Сам подумай, из ниоткуда всплывает игрок такого уровня. Тебе как никому должно быть известно ничто не исчезает бесследно и не появляется из ничего. Такого просто не может быть, ни на небесах нив тартаре столь могущественная сущность не появлялась. Среди людей такая мощь тем более не осталась бы незамеченной. Значит это кто-то извне. – Лекторским тоном пояснил Гаал. Впрочем, на Самаэля эти рассуждения не произвели ни малейшего впечатление.

— Ну вот. Билль, смотри, пусть это тебе будет наукой, иначе твоя песенка спета.

– Ты знаешь что то еще. – Констатировал архангел. – Выкладывай, сейчас не время плести интриги.

– Ты прав. – Вздохнул Гаал. – Две недели назад по счету людей, исчез Гессион – торговый город на реке Высиме. – Начал свой рассказ архидемон.

– Так и знал, что ты приложил к этому лапу. – Ничуть не удивился архангел.

И Билль стал постигать эту науку, с большим, правда, трудом. Не раз выходили мы с братом на крыльцо, собравшись на охоту, и останавливались в предрассветной тишине под высоким серым небом. Едва начинали розоветь горные вершины, вокруг молчали бескрайние леса, в которых затаилась ночная мгла, от знобкой свежести росы захватывало дух; дремотный аромат ночного леса кружил голову, и терпкий полынный воздух покалывал щеки. Мы тихонько свистели собакам. Где бы Джок ни спал, он прибегал сразу же, зевая и махая хвостом. Билля мы обнаруживали возле курятника. Просунув нос сквозь проволоку загородки, закрыв глаза, он тосковал о теплой, сладостной нежности только что снесенных яиц. Нас душил безжалостный хохот, мы корчились и зажимали руками рты, чтобы не разбудить родителей. Отправляясь на охоту, мы знали, что не пройдем и полумили, как один из псов с лаем ринется в заросли, а вслед за ним, оставив след, который он вынюхивал сам, кинется и другой, их осатанелый лай будет слышаться все тише, все тише будет доноситься треск и хруст сучьев, ломаемых собаками, а иногда и каким-нибудь вспугнутым животным, которое до той минуты спало, или мирно щипало траву, или, притаившись, ждало, когда мы уйдем. Теперь мы с братом сами могли начать высматривать дичь, которую нам наверняка не удалось бы увидать, будь с нами собаки. Иногда мы часами выслеживали пасущуюся антилопу или пару оленей, подкрадываясь к ним то с одной стороны, то с другой. Забыв обо всем на свете, мы любовались ими, лежа на животе и боясь только одного, что Билль и Джок прибегут обратно и положат конец этому восхитительному занятию. Помню, однажды перед рассветом мы увидели на краю поля у соседской фермы щиплющую травку винторогую антилопу. Мы легли на живот и поползли по-пластунски через высокую траву, не видя даже, там ли еще антилопа. Перед нами медленно открывалось дыбящееся черными комьями земли поле. Мы осторожно подняли головы и на берегу этого вспаханного моря увидели совсем рядом трех маленьких антилоп. Повернув головы в ту сторону, где вот-вот должно было подняться солнце, они стояли совершенно неподвижно — три легких черных силуэта. Комья на дальнем конце поля чуть заметно заалели. Земля поворачивалась навстречу солнцу так быстро, что свет бежал по полю, перепрыгивая с верхушки одного кома на другой, как гонимый ветром огонь по метелкам высокой травы. Вот он добежал до антилоп и мягко обвел их контуры золотистой каймой. Вот-вот неотвратимые лучи зальют три маленькие золотящиеся фигурки. И вдруг антилопы стали прыжками теснить друг друга, взбрыкивая задними ногами и цокая копытами, как будто танцевали какой-то танец. Они закидывали назад острые рога и, то ли играя, то ли сердясь, наскакивали друг на друга. Пока антилопы танцевали на краю поля у опушки темного леса, где прятались мы, солнце взошло, и неяркий теплый свет заиграл на их золотистых крупах. Солнце оторвалось от изломанной линии гор и стало спокойным, большим и желтым, теплый желтый свет затопил землю; антилопы кончили свой танец и медленно ушли в лес, помахивая белыми хвостиками и грациозно вскидывая головы.

– Так вот, лапу к его исчезновению я не прикладывал. Но я знаю что с ним случилось. – Несколько раздраженно продолжил Гаал.

– Говори. – Заинтересовался Самаэль.

Не убеги собаки за несколько миль, нам никогда не удалось бы увидать этих прелестных животных. Сказать правду, единственным сколько-нибудь полезным качеством наших собак было именно непослушание. Если нам хотелось подстрелить чего-нибудь к столу, мы привязывали их веревкой за ошейник и принимались ждать в засаде, пока не раздадутся негромкие шажки семенящих по траве цесарок. Тут мы спускали собак с поводка. Они бросались за птицами, те неуклюже поднимались в воздух, как подброшенные шарфы, и летели чуть не у самой земли, прямо над лязгающими собачьими челюстями. Бедняжкам так хотелось опуститься где-нибудь в высокой траве, а их заставляли взгромождаться на деревья, с такими-то слабыми крыльями. Иногда, если мы нападали на большую стаю, цесарки облепляли до десятка деревьев черными живыми точками на фоне вечернего или рассветного неба. Они следили за лающими собаками и не обращали никакого внимания на нас. Широко расставив ноги для устойчивости, брат или я — да, тут уже даже мне было трудно промахнуться — выбирали птицу, целились и стреляли. Птица падала прямо в жадно раскрытую пасть. Тем временем мы снова целились, и падала еще одна птица. Гордо размахивая двумя связанными за лапки цесарками и ружьем, которое доказало свою несомненную пользу, мы не спеша брели домой через пронизанный солнцем волшебный лес нашего детства. Собаки из вежливости провожали нас немного, а потом убегали охотиться сами. Охота на цесарок стала для них к тому времени чем-то вроде детской забавы.

– Там воплотился один из здешних владык, и мир избавился от чужеродного существа вышвырнув его вместе с городом и солидным куском земной коры во вне.

– Как? – Спросил удивленный архангел.

Кончилось тем, что, если мы уходили из дому с намерением поохотиться, или понаблюдать за животными, или просто побродить по лесу, где на десятки миль раскинулись владения зверей, никогда не видевших человека, нам приходилось перед уходом запирать собак, невзирая на их бурные протесты и жалобы. Если их выпускали слишком рано, они все равно бросались догонять нас. Однажды, когда мы прошли уже миль шесть в сторону гор, наслаждаясь неспешной утренней прогулкой, вдруг появились задыхающиеся, счастливые собаки и обрушили на наши руки и колени свои розовые горячие языки в полном восторге, что нашли нас. После нескольких минут радостного махания хвостами и подпрыгивания к нашим лицам они убежали так же неожиданно, как и появились, и вернулись домой только вечером.

– Его призвал изнанщик. – Усмехнулся Гаал.

Нас это очень встревожило, мы не знали, что они убегают одни так далеко от дома. А вдруг они повадятся к соседям да еще начнут совершать набеги на их курятники? Но мы уже упустили время, собаки стали совсем взрослые, учить их было поздно. Или их надо держать круглые сутки на цепи во дворе — а такие собаки скорее согласятся умереть, — или дать им полную волю, и будь что будет.

– Если бы это было так, то в руины обратилось бы по меньшей мере еще с десяток княжеств. Это ведь не в первый раз случается. И еще ни разу город не вышвыривало за пределы мира. – Возразил Самаэль.

В письмах из дому нам с братом сообщали, что творится с собаками, и раз от разу новости становились все тревожнее. Мы с братом читали, каждый в своей школе, где нам, как предполагалось, прививали дисциплину, любовь к порядку и высокие душевные качества: «Собаки пропадали где-то всю ночь, вернулись только к полудню…»; «Джок и Билль пробыли в лесу трое суток. Они только что прибежали домой совсем без сил…»; «На этот раз собаки, видно, загнали какое-то животное и сожрали его, совсем как дикие звери, потому что дома они есть ничего не стали, только пили и пили без конца, а потом заснули, как младенцы…»; «Вчера звонил мистер Дейли, сказал, что видел Джока и Билля на холме у себя за домом, они гонялись за его стадом. Придется выдрать псов, когда вернутся, ведь если так пойдет и дальше, их просто-напросто кто-нибудь пристрелит ночью…»

– Ты меня не дослушал. – Недовольно буркнул владыка Врат. – Я сказал что архидемон воплотился. Слышишь воплотился! А не создал своего аватара, как делаешь ты или я! Он воплотился! – Рявкнул Гаал.

– Как? – Повторился Самаэль, до которого наконец дошло что именно имеет в виду собеседник.

Когда мы приехали из города на каникулы, собак не было дома уже почти неделю. Но они почуяли, что мы вернулись — во всяком случае, мы тешили себя этой надеждой, — и прибежали домой: в лунном свете на склоне холма появились две бегущие рядом длинные черные фигуры, возле них по земле скользили длинные черные тени, в луче фонарика глаза собак блеснули красным огнем. Поздоровались они с нами довольно бурно, но тут же убежали спать. Мы с братом убеждали себя, что собаки считают нас существами такой же породы, как они, потому что мы тоже совершаем долгие таинственные прогулки в лес, но и он и я знали, что это сентиментальный вздор, которым мы пытаемся смягчить обиду оттого, что собакам, нашим собакам, так мало до нас дела. Ночью — вернее, перед рассветом — они снова исчезли и вернулись только через неделю. Пахло от них отвратительно — наверное, охотились на скунса или дикую кошку, — забитая репьями шерсть свалялась, в кожу впились десятки клещей. Они жадно лакали воду, но от еды отказались, из пасти у них шел тяжелый запах мяса.

– Я же сказал, его призвал один из человеческих демонологов. – Буркнул Гаал. – И не просто призвал, а исторг из него дух и разум, более того разделил эти две субстанции на части.

Они заснули, растянувшись в тени, а мы с братом положили их тяжелые безвольные головы к себе на колени и стали выбирать из шкуры клещей, репьи и колючки. На передней лапе у Билля оказался жесткий рубец, я решила, что это старый заживший шрам, но, когда я до него дотронулась, Билль заскулил во сне. Я нагнулась пониже и увидела сплетенную из травы петлю от силка, какими негры ловят птиц. К счастью, Билль сумел ее оторвать.

– И? – Приподнял левую бровь архангел.

— Да, — сказал отец, — вот так они оба и кончат, попадут в капкан, голубчики, и конец, так им и надо, ни капли мне их не жалко!

– Что-то пошло не так, в общем если дух и демоническую основу чернокнижнику удалось заточить, то с разумом вышла заминка. – Продолжил свой рассказ владыка Врат.

Мы перепугались и целый день продержали собак на привязи, но они так тосковали, что мы не выдержали и снова их отвязали.

– И разум нашел себе новое тело. – Закончил за Гаала Самаэль.

– Да. Но по странному стечению обстоятельств одержимо оказалась довольно сильная элементалистка. Лишь чуть чуть не дотянувшая до барьера трех. – Продолжил архидемон.

У нас с братом была привычка уничтожать все капканы, какие нам попадались. Для животных покрупнее, например для антилопы, негры пригибали к земле молодое деревце, обвязывали его тонкой бечевкой и прикрепляли петлю из толстой проволоки, которую они вынимали из изгороди. Для животных помельче они ставили силки прямо на земле — петли из тоненькой проволоки или из сплетенного в жгут древесного волокна. А в траве вокруг посевов и прудов, где разбегалась паутинная сеть птичьих и заячьих тропок, почти над каждой висела сплетенная из травы петелька. Мы тратили целые дни, уничтожая эти капканы.

– О боже вседержитель! – Вскочил со своего места Самаэль. – Какая случайность?! Я тебя спрашиваю!? Это же ясно как божий день! Так они и проникли в наш мир!

Чтобы как-то развлечь собак, мы стали каждый день совершать многомильные прогулки. Мы доводили себя до полного изнеможения, а собаки как ни в чем не бывало по-прежнему бегали по ночам в лес. Тогда мы стали ездить на велосипедах, мы мчались сломя голову по разбитым проселочным дорогам, а собаки бодро трусили рядом. Мы выбивались из сил в угоду Биллю и Джоку, а те, мы подозревали, прекрасно все понимают и снисходительно делают нам одолжение. Но мы решили не отступаться. Как-то раз мы увидели на опушке скелет какого-то большого животного, висящий в петле капкана на дереве — видно, капкан поставили, а потом о нем забыли. Мы показали этот скелет Биллю и Джеку, мы объясняли им, что произошло, мы грозили, мы чуть не со слезами умоляли, ведь людская речь — это не то что собачья. Они обнюхали кости, тявкнули несколько раз, глядя нам в глаза, явно из вежливости, и снова убежали в лес.

– Всмысле? – Удивился Гаал по праву считавший себя лучшим знатоком законов мироздания. – о боже! Ты действительно не понимаешь?! – Воскликнул архангел. – Ничто не исчезает бесследно и не появляется из ниоткуда! Если наш мир исторг из себя город, значит равновесие нарушено.

В школе мы вскоре узнали, что собаки совсем одичали. Иногда они прибегали днем в усадьбу поесть или выспаться. «Им нужен не дом, а ночлежка», жаловалась мама.

– Значит оно будет восстановлено… – Почти прошептал голос Гаала.

И наконец судьба подстерегла их, приняв облик оленьего капкана.

– Да! Баланс будет восстановлен. А недостающие части будут притянуты извне! – закончил свою речь Самаэль.

Глухой ночью мы проснулись от жалобного визга и вышли к собакам во двор. Они ползли к крыльцу на брюхе — кожа да кости, шерсть стоит дыбом, в глазах зловещий блеск. Их стали кормить, и они жадно набросились на еду — ноги едва их держали. И тут на шее Джока, влезшего мордой в миску, мы увидели разгадку — толстый проволочный канат, сплетенный из десятка отдельных жгутиков и перегрызенный у самого ошейника. Мы осмотрели пасть Билля, это была сплошная кровавая рана, вместо зубов — пеньки, как у собаки, дожившей до глубокой старости. Чтобы перегрызть петлю, нужно было много времени, наверное, много дней. Если бы проволока оказалась сплошной, Джок так бы и сдох в капкане. От смерти он спасся, но надорвал легкие и заболел — петля едва его не задушила. А Билль не мог больше есть, как раньше, теперь он жевал с трудом, как старик. Несколько недель собаки прожили дома, их будто подменили, они бегали ночами по двору и лаяли, ели вовремя.

– Впрочем, это для нас с тобой почти ничего не меняет. – Задумчиво проговорил владыка Врат. – Подобное заменяется подобным. В наш мир проникнут не столь уж значительные силы.

Потом они снова стали убегать, но пропадали уже не так долго. Джока мучили легкие, он часто ложился на солнышке, тяжело и хрипло дыша, как будто хотел дать им отдых. А Билль мог есть теперь только мягкое. Как же им удавалось охотиться?

– Скажи, а куда делся тот демонолог? – Поинтересовался Самаэль, лицо архангела недвусмысленно намекало. Что в отношении этого человека он намерен доказать что титул ‹‹ангел смерти›› им вполне заслужен.

Как-то под вечер мы встретили их за много миль от дома. Сначала услышали вдалеке знакомый отчаянный лай, он приближался. По высокой пепельной траве покатилась быстрая, мерно подымающаяся и опускающаяся волна, это бежала антилопа, но мы разглядели ее, только когда она была уже совсем близко, потому что антилопа была красновато-коричневая, а долина заросла розовым ковылем, который в резком, напряженном свете отсвечивает алым. Освещенная заходящим солнцем, седая трава на опушке казалась невидимой, как лучи белого света, ковыль тлел и вспыхивал, а маленькая антилопа горела красным пятном. Вдруг она резко метнулась в сторону, неужели нас заметила? Нет, это Джок ловко рассчитанным маневром выскочил наперерез ей из розовой травы, где прятался в засаде. Антилопу гнал Билль, он несся, едва касаясь лапами земли. Джок, который не умел больше быстро бегать, заставил антилопу броситься прямо ему в пасть. На наших глазах Билль взвился к горлу животного, повалил на землю и держал, пока не подбежал Джок, чтобы его прикончить, — ведь собственными своими зубами он уже никого не мог загрызть.

– Не стоит так опрометчиво разбрасываться столь ценными ресурсами. – Охладил пыл своего собеседника Гаал.

– Ценными?! Это ничтожество подвергло нас всех опасности! – Почти прорычал архангел.

Мы осторожно к ним вышли, позвали их, но эти злобно рычащие звери будто и не узнали нас, только яростно сверкнули горящими глазами, раздирая антилопу. Вернее, раздирал ее Джок, и не только раздирал, а еще и подпихивал носом горячие, дымящиеся куски Биллю, который иначе остался бы голодным.

– Да ценными. – Не повышая голоса подтвердил Гаал. – Этот юноша выследил и уничтожил воплотившегося архидемона.

Да, теперь они могли охотиться только вдвоем, друг без друга им было не прожить.

– И?

Но прошло еще немного времени, и Джок стал возвращаться с охоты раньше, через день или два, а Билль оставался в лесу неделю или даже дольше. Дома Джок целыми днями лежал во дворе и глядел в лес, а когда прибегал Билль, он лизал ему уши и морду, как будто снова взял на себя роль его матери.

– И, я думаю нам может пригодиться демонолог способный потягаться с архидемоном. – Ответил Гаал принимая свой почти забытый истинный облик. Самаэль вздрогнул когда перед ним из воздуха соткалась фигура Владыки Пути. Безупречно сложенный высокий мужчина, с тремя парами черных как ночь крыльев. Два больших почти двухметровых, и четыре совсем небольших не более метра в длине. Из одежды на падшем серафиме были широкие шаровары, ноги обуты в искусно сделанные кожаные сапоги.

Однажды я услышала лай Билля и вышла на крыльцо. Мимо нашего дома к соседней ферме за холмом шла телефонная линия. Провода звенели и пели, как струны, а под ними далеко внизу прыгал и лаял на них Билль-он играл, как когда-то играл щенком, потому что его переполняла радость жизни. Но сейчас мне стало грустно: большая сильная собака играет одна, а ее друг смирно лежит на солнышке и с хрипом дышит больными легкими.

Только чем же Билль питался в лесу? Мышами, птичьими яйцами, ящерицами, чем-то достаточно мягким? И об этом тоже было грустно думать, особенно когда вспоминались дни былой славы двух бесстрашных охотников.

На серебристого цвета перевязи висел длинный обоюдоострый клинок без ножен испускавший волны черного и белого сияния попеременно. Наблюдай за этой залой кто-нибудь третий он обязательно бы заметил почти портретное сходство между стоящими рядом существами. Отличия были столь незначительными, что будь они людьми, их несомненно принимали бы за близнецов. Выдавали разницу крылья белые у Самаэля, и пепельно-черные у Гаала, небольшие отличия были и в чертах лица.

– Я почти и забыл как ты выглядишь. – Тихо проговорил Самаэль.

Нам стали звонить соседи: «На ферму забегал ваш Билль, съел все, что осталось у нашей собаки в миске…»; «Нам показалось, ваш Билль был голодный, мы его покормили…»; «Ваша собака, этот ваш Билль, стал ужасно худой, вам не кажется?»; «Вашего Билля видели возле нашего птичника, мне очень неприятно, но, если он станет таскать яйца, придется его…»

– Я тоже. – Невесело усмехнулся Гаал. – Но вскоре все вспомнят кто я на самом деле. – Еле слышно проговорил архидемон.

Породистая сука наших соседей, что жили за пятнадцать миль, принесла от Билля щенков. Хозяева ее были ужасно недовольны: во-первых, Билль пес без родословной, и потом эта его «дурная наследственность». Щенков всех до одного уничтожили. Билль неотступно рыскал вокруг дома, несмотря на побои и на выстрелы в воздух, которыми его хотели прогнать. Соседи звонили и просили ради бога сделать что-нибудь, чтобы Билль сидел дома, им надоело держать свою суку на привязи.

Глава 3

Но мы ничего не могли с ним сделать. Вернее, не хотели. Конечно, когда Билль прибегал из лесу, жадно лакал воду из чашки Джока и ложился рядом с ним, нос к носу, можно было поймать его и посадить на цепь, но мы его не трогали. «Все равно его скоро прикончат», — говорил отец. А мама снова рассказывала Джоку, какой он умный и благородный, точно и не было этих долгих счастливых лет на воле, снова хвалила его за доброту и послушание.

Батор скорчив забавную рожицу сидел напротив чернокнижника.

Я поехала навестить соседей, у которых жила подруга Билля. Ее держали привязанной на веранде. Всю ночь нам не давал покоя тоскливый дикий вой из лесу, а она скулила и рвалась на цепи. Утром я вошла в знойное безмолвие леса и позвала:

Непоседливый хвост метался из стороны в сторону елозя по полу. Щенку очень хотелось вскочить и попрыгать вокруг стоящего на коленях Гарвеля. Он был уверен что как толь ко сделает это, то сразу наступит полное и безоговорочное счастье. Осуществить мечту маленькому непоседе мешало два факта, сознание импа настойчиво являвшее щенку картины разозленного его поведением хозяина, и простенький защитный круг, что предусмотрительный чернокнижник провел вокруг себя. И как не пытался маленький непоседа прорваться к своему кумиру, его мокрый нос всегда натыкался на гладкую и прозрачную стену магического барьера.

— Билль! Это я, Билль!

Ни звука в ответ. Я села на склоне термитного холмика в тени и стала ждать. Скоро за деревьями показался Билль, тощий, измученный, настороженно-отчужденный, бродяга, всюду подозревающий ловушку. Он увидел меня, но остановился ярдах в двадцати, залез на термитный холм неподалеку и сел на самом солнцепеке, и мне хорошо были видны темные пятна на его шкуре. Так мы сидели и молчали, глядя друг на друга. Вдруг он закинул голову и завыл, как воют собаки на круглый шар луны, долгим, страшным, надсадным воем одиночества. Но сейчас светило солнце, было ясное, тихое утро, и лес не таил никаких тайн, а Билль исходил неутолимой тоской, обратив морду туда, где была привязана его подруга. Нам было слышно, как она скулит и гремит железной чашкой, мечась по террасе. Мне стало невыносимо тяжело, по коже поползли мурашки, волоски на руках поднялись дыбом. Я подошла к нему, села рядом на землю и обняла его за шею, как когда-то давно лунной ночью обнимала его мать Стеллу, у которой отняла щенка. Он положил морду мне на плечо и заскулил, вернее, заплакал… потом снова поднял голову и завыл.

Поэтому слегка обидевшийся щенок и довольствовался наблюдением за своей целью, в глубине своей собачьей души надеясь, что вот сейчас хозяин одумается, и возьмет на руки, скормит какую-нибудь сладость и погладит по голове. Может даже почешет мягкое пузо. Но вместо того, чтобы заняться этой в высшей степени полезной деятельностью сидящий в круге хозяин начал издавать непонятные скрежещущие звуки, от которых казалось вибрировали кости черепа. Прикрыв уши лапами Батор терпеливо дожидался, когда хозяин бросит заниматься своими глупостями, и наконец обратит на него внимание. Но вместо этого голос чернокнижника нарастал с каждой секундой становясь все более низким. Сложная магическая фигура, заключенная в круг медленно наливалась красноватым свечением пульсируя в такт голосу демонолога. В трех импрвизированных жаровнях тлел травяной сбор. Пряный аромат приятно щекотал ноздри, но Гарвелю куда важнее то что по мимо приятного запаха сожженные в жаровнях травы посмогали концентрировать собственные силы. Щенок мужественно терпел творящееся вокруг безобразие, сил ему придавало осознание того факта, что обожаемый хозяин не может заниматься этим вечность. Рано или поздно ему придется выйти за пределы круга. И вот тогда то он отыграется на нем за все эти жуткие минуты ожидания в темной зале освещенной лишь багровым светом магической фигуры. Тем временем пение демонолога сменило ритм и тембр, вместе с ним сменилось и свечение исходящее от магической фигуры. Теперь переплетение из доброго десятка треуголиников стало небесно-голубым и в отличии от багрового не придавало залу столь жуткий вид что Батору хотелось прикрыть лапами не уши а глаза. Тем не менее глаза все равно пришлось прикрыть, поскольку лицо демонологаа начало меняться. Оно по-прежнему оставалось человеческим, если конечно не учитывать отливающую металлом кожу изборожденную трещинами, из которых вверх поднимались струйки овеществленного мрака, мистические символы вытатуированные на теле раздетого по пояс чернокнижника налились тяжелым фиолетовым свечением.

— Билль, не нужно, мой хороший, прошу тебя, ведь ничего мы сделать не можем, ничего, милый ты мой пес…

Но он все выл и выл, потом неожиданно вскочил, как будто боль сорвала его с места, повел в мою сторону носом, точно говоря: «А, это всего лишь ты, ну что ж, прощай», — повернул свою морду старого одинокого зверя к лесу и побежал.

На разум щенка крепко зажмурившего лаза, и для верности накрывшего морду лапами навалилась потусторонняя жуть. Не зашепчи голос импа что-то ободряющее Батор бы наверняка с визгом удрал бы из этой залы подальше. И скорее всего забился бы в самую дальнюю щель роскошного особняка. Если конечно ее удастся найти. Хааг же пользуясь своими несколько возросшими способностями ухитрился частично оградить разум щенка от рвущейся из магического круга энергии. Ритуал задуманный Гарвелем медленно но верно подходил к своей финальной стадии.

Через несколько дней его убили — рано утром, когда он выходил из птичника с яйцом в зубах.

Сосредоточенная вокруг демонолога мощь рвалась наружу в бездумной жажде разрушения. Но воля чернокнижника цепко удерживала вытянутую извне силу. Сам же Гарвель в этот момент решал весьма сложную задачу – он пытался впитать в себя извлеченную из первозданного хаоса энергии и остаться при этом в живых. Частично поглощенный дух архидемона делал эту задачу выполнимой, хотя и невероятно сложной. Обладая куда большей прочностью и эластичностью нежели человеческая душа, дух арихидемона мог впитать силу почти из любого источника. Но за все надо платить и эту простую истину Гарвель выяснил на собственной шкуре еще детстве.

Джок теперь остался один. Он целыми днями лежал на солнышке, глядя на опушку тянущегося до самых гор леса, где он все эти годы охотился с Биллем. Он совсем состарился, ноги едва гнулись, шерсть висела клочьями, дышал он трудно и хрипло.

Поэтому, когда после ритуала проведенного на улицах Гессиона магия жеста и слова стала ему недоступна, он не сильно удивился. На сожаления не было времени, до того как плывущий сквозь хаос город столкнется с границей неведомого мира надо успеть сделать многое. Тем временем сконцентрировавшаяся вокруг демонолога сила стремительно возвращалась к своему естественному состоянию. Магические скрепы круга распадались под ее воздействием, еще немного и сидящий в круге чернокнижник оказался бы беззащитным перед призванной мощью.