***

Из слухов рождаются сплетни, а уж песни — тем более. Свидетелями чему — мы, летописцы и поэты-песенники нашей зоны: не успели еще стороны, избранные свыше для заключения идеального брака, сообразить, что несет им последний Приказ Надзирающих, как по всей нашей Зоне Три, вплоть до самых ее окраин, уже появились и распространились посвященные этому событию песни. Уверен, что и в Зоне Четыре происходило то же самое.



Не нужна Четверка Тройке,
Не нужны дворцам помойки!
Я мудрец, а ты глупец,
Выходи — игре конец!



Это слова новой детской считалки. Уже через день после того, как нам стал известен новый Приказ, я видел из окна своей комнаты, как дети скачут по двору, громко распевая эту считалку. Потом на улице ко мне подбежал какой-то малыш и загадал «загадку», явно слышанную от родителей: «Если поженить лебедушку и гуся, кто на ком поедет верхом?»

А уж что говорилось в бараках и военных лагерях Зоны Четыре, лучше не цитировать. Не думайте, что мы боимся откровенности. Просто у каждой летописи — свой стиль.

Разве я хоть что-нибудь сказал о взаимном презрении? Разумеется, никто не имеет права активно критиковать Приказы Надзирающих, но позвольте мне напомнить о том, чего мы, в Зоне Три, никогда не забывали — о чем нам настойчиво напоминали распеваемые в те дни нескладные вирши:



Раньше Три, потом — Четыре,
Жить хотим всегда мы в мире!
А они пускай себе воюют!



Я хочу рассказать о днях, предшествовавших знаменательным событиям.

Тогда эта знаменитая свадьба занимала воображение жителей обоих государств, а те двое, кого она касалась в первую очередь, бездействовали, не зная, что от них конкретно требуется.

Этот слух поначалу никто не принимал всерьез. Даже дельцы на бирже. Зоны Три и Четыре жили каждая своей жизнью, нашу зону возглавляла Эл-Ит, а их зону — Бен Ата. По крайней мере, так было известно нам.

Когда речь зашла о процедуре заключения этого брака, возникло много сопутствующих проблем. Например: не придется ли нашей Эл-Ит ехать на территорию Бен Ата, или где будет отмечаться свадьба — на его земле? Вот какие вопросы нас тогда занимали.

И как вообще сыграть свадьбу в этих условиях?

И даже — во что выльется этот брак?

Когда Эл-Ит впервые услышала о Приказе Надзирающих, она решила, что это такая шутка. Они с сестрой тогда только посмеялись, их смех вся Зона Три слышала. Второе послание для Эл-Ит прозвучало упреком, и тогда по всей нашей зоне люди стали собираться группками, обсуждать новость и обмениваться мнениями. Обратились к нам — летописцам и поэтам, творцам песен и мемуаров. Несколько недель только и говорили что о свадьбах и браках, разыскали все какие смогли предания и баллады, рассчитывая обрести в них источник сведений.

Даже отправляли гонцов в Зону Пять, — там, как мы слышали, иногда еще устраиваются свадьбы самого примитивного толка. Но попасть туда не удалось: на самой их границе шла война с Зоной Четыре.

Как же праздновать свадьбу, рассуждали мы, может, по древним образцам? А вдруг Зоны Три и Четыре должны объединиться для этого мероприятия? Но это представлялось невозможным: мы органически не выносим друг друга. Мы, например, даже не знали, где точно пролегает наша граница с Зоной Четыре. С нашей стороны ее не охраняли. Бывало, что кто-нибудь из наших соотечественников заблудится в тех местах, случалось, дети, молодежь из любопытства доходили до этой границы, но они сразу чувствовали отвращение или просто несовместимость с чужой атмосферой: это выражалось в ощущении холода, заторможенности и скуки. Запретный плод всегда сладок, это правда, но Зона Четыре не привлекала нас даже очарованием тайны: какой уж там запрет, честно говоря, мы о ней просто-напросто забыли.

Наверное, можно было бы устроить одновременно два гулянья, пусть каждая зона отпразднует по-своему общий праздник? Но чего ради? В конце концов, у нас в зоне и без того хватает гуляний и праздников.

Очевидно, имело смысл устроить небольшие свадебные вечеринки и всенародно отметить это событие?

Для таких случаев в старинных сказаниях и песнях был перечислен целый набор мероприятий: тут тебе и новые одежды, и украшение улиц и общественных зданий, и подношения, и подарки.

Время шло. Мы знали, что Эл-Ит подавлена, что она даже не выходит из дому. Никогда еще такого не бывало: она всегда была доступна народу и готова к общению с подданными. По всей стране женщины из солидарности к своей королеве тоже захандрили.

Это плохо отражалось на детях.

И вот первое зримое и очевидное доказательство того, что наступили новые времена: пришла депеша от Бен Ата. Он лаконично сообщал, что пришлет за Эл-Ит эскорт. А чего еще ожидать от человека его зоны? Когда государство вечно ведет войны, его руководителю не до любезностей. И это еще раз доказало, что мы правы, не желая оказаться под властью Зоны Четыре.

Эл-Ит возмущенно протестовала. И даже объявила, что никуда не поедет.

Но против Приказа не пойдешь, а в нем ясно было сказано: надо ехать.

Эл-Ит облачилась в синее траурное платье, только таким образом она могла выразить свое душевное состояние: внешнее проявление чувств ей еще было позволено. Никаких распоряжений не отдавалось, но народ разделял ее Скорбь — я умышленно пишу это слово с большой буквы, это чувство охватило нас всех.

Все были в замешательстве, но считали, что произошло, очевидно, недоразумение. Вообще-то такие чувства, как скорбь, нам незнакомы. Мы и припомнить не могли, как давно не испытывали ничего подобного. В частной жизни мы не считали нужным лить слезы, стенать и страдать. Мало ли что случается в жизни человека? При тяжелой утрате, при личной потере печаль естественна, для таких случаев существовали формальные ритуалы ее выражения, а общественные мероприятия были для нас каналом, средством выражения наших мелких личных чувств. Я не говорю, будто мы ничего не чувствовали! — но проявляли свои чувства всегда напоказ, и это укрепляло общее представление о нас и нашей стране. Но в данном случае, при последнем вмешательстве Провидения в судьбу Эл-Ит, казалось, произошло нечто совсем обратное.

Никогда еще в нашей зоне не было пролито столько слез, я не припомню такого потока жалоб, проявлений бессмысленной неприязни.

Эл-Ит велела привести всех своих детей, и когда они заплакали, она их не останавливала: хоть это-то бедняжка могла себе позволить, ведь слезы нельзя считать откровенным бунтом.

Были, кстати, возмущенные — и много; кое-кто начал ее критиковать.

Такого в нашей стране мы не могли припомнить; и вскоре пошли разговоры, что, пожалуй, давненько от Надзирающих не приходило никаких Приказов, а раньше-то согласно их Приказам тоже наступали перемены, они были вызваны Необходимостью, причем всегда нам давали одно простое объяснение, без всякой конкретизации, только одним словом — НАДО. Почему же сейчас что-то должно быть по-другому? Люди спрашивали себя: а может, мы слишком занеслись, стали о себе высокого мнения? Но в чем именно мы не правы? Ведь мы же одобряем присущие нашей стране гармонию, богатство и радость жизни? Мы не сомневались, что наша зона по уровню благосостояния и отсутствию раздоров как минимум не хуже любой другой. Разве мы не правы, что гордимся этим?

И тут мы поняли, что совсем никогда не интересовались странами, находящимися по ту сторону, за пределами наших границ. Мы знали, что Зоной Три — единственной из всех — непосредственно руководят Высшие Силы, Высший Разум. Мы искренне считали — если вообще когда-либо задумывались об этом, — что у нас есть контакты с другими государствами, но все выглядело как-то уж очень неконкретно. Может, нас устраивала такая жизнь — когда мы сами по себе, в изоляции от соседей? Потому что считали себя страной самодостаточной?

Эл-Ит ждала, как развернутся события, и по-прежнему не выходила из своей комнаты.

И вот появился отряд — двадцать всадников в легких доспехах. У них были щиты, защищавшие от нашего более разреженного воздуха, без этого им, понятно, здесь не обойтись. Но при чем тут шлемы? К чему на них знаменитые кольчуги Зоны Четыре, от которых отскакивает любое оружие? Те, кто случайно оказался на пути следования наших незваных гостей, смотрели на них с угрюмой насмешкой. Мы решили — никаких приветственных криков по случаю их приезда. Да и сами всадники тоже выглядели неприветливо. В молчании отряд проследовал к дворцу и замер под окнами Эл-Ит. Они привели с собой одного оседланного коня — с уздечкой, но без всадника. Эл-Ит увидела их из окна. Дожидаться гостям пришлось довольно долго, но наконец она все же появилась на самом верху длинного пролета белокаменной лестницы, мрачная и унылая в своей темной одежде. Молча постояла, разглядывая солдат, которые выглядели так, как будто приехали захватить ее в плен. Эл-Ит дала им возможность насмотреться на нее в свое удовольствие: увидеть ее красоту, ее силу, ее уверенную осанку. Потом она, не спеша, одна спустилась по ступеням лестницы. И направилась прямо к коню, которого привели для нее, заглянула ему в глаза, приложила руку ему к щеке. Коня звали Йори, и с этой минуты он стал знаменитым. Конь был прекрасный, вороной с головы до ног, но, вероятно, ничем не отличался от других, на которых восседали солдаты. Поздоровавшись с конем, Эл-Ит сняла с него тяжелое седло. Постояла с седлом в руках, переводя взгляд с одного солдата на другого, пока один из них не сообразил, чего она хочет. Эл-Ит бросила ему седло, которое солдат перехватил на лету, и конь под ним начал переступать с ноги на ногу, почувствовав дополнительную тяжесть. Женщина, сложив руки на груди, наблюдала за солдатом, а тот, обернувшись к своим товарищам, скорчил комическую гримасу. Так реагируют взрослые, когда умный ребенок пытается сделать что-то ему недоступное — и вдруг у него получается. От Эл-Ит не укрылось это выражение его лица, и теперь, желая дать чужакам понять, что они не угадали смысл ее жеста, она неторопливо сняла уздечку и тоже бросила солдату.

Потом Эл-Ит встряхнула головой, и ее черные волосы, едва закрепленные вокруг головы, каскадом рассыпались вдоль спины. Наши соотечественницы делают разные прически, но есть такой способ демонстрировать свою скорбь: волосы поднимают кверху, заплетают в косы или закрепляют все равно как, и когда женщина встряхнет головой определенным образом, то волосы распускаются, начинают струиться по плечам. Но солдаты ничего не поняли и лишь глупо восхищались; вероятно, этот жест был предназначен для зрителей, которые теперь толпились на небольшой площади. Эл-Ит презрительно скривила губы и не скрывала своего откровенного нетерпения. Вот тут я должен отметить, что мы не ждали от нее в такой момент проявления высокомерия — да, я вынужден произнести это слово. Когда впоследствии мы обсуждали описанный инцидент, все согласились, что ожесточение Эл-Ит против предстоящего брака, вероятно, нанесло ей большой вред.

Стоя напротив солдат с распущенными волосами и горящими глазами, она медленно окутала голову и плечи тонкой черной вуалью. Это было еще одно проявление траура. Через прозрачную черную ткань были видны ее горящие глаза. Один солдат засуетился, стал спешиваться, чтобы помочь женщине, но не успел он спуститься на землю, как она вихрем взлетела на спину коня. А потом развернулась и галопом через сады поскакала в восточном направлении, к границе с Зоной Четыре. Солдаты ринулись за ней. Для нас, зрителей, это выглядело так, будто они ее преследуют.

Выехав за город, Эл-Ит осадила коня и заставила его идти шагом. Солдаты следовали за ней. Толпы людей, стоявших вдоль дороги, приветствовали свою королеву, бросая гневные взгляды на чужаков, и теперь уже никому в голову не пришла бы мысль о преследовании, потому что смущенные солдаты глупо улыбались, а она была той Эл-Ит, которую знал весь народ.

Центральная часть нашей страны располагается на высоком плато, спуститься с которого можно по перевалам и ущельям, и там быстро не поскачешь, тем более что Эл-Ит останавливалась поговорить с каждым, кто обращался к ней: заметив такого человека, она тут же придерживала коня и ждала, когда к ней подойдут.

Теперь выражение лиц солдат изменилось: они разворчались, ведь в их планы входило до наступления ночи пересечь границу. Когда же еще одна толпа подданных замахала руками и позвала Эл-Ит, у нее за спиной раздался громкий ропот: солдаты не скрывали своего недовольства. Тогда она развернула коня и мигом подъехала к ним, остановившись в нескольких шагах от передней линии всадников, так что тем пришлось быстро осадить своих коней.

— В чем дело? — спросила Эл-Ит. — Не лучше ли сказать обо всем прямо, чем шушукаться у меня за спиной?

Ее слова солдатам не понравились, и они ответили взрывом злобных выкриков, но командир их тут же усмирил.

— Нам дан соответствующий приказ, — объяснил он.

— Пока я в своей стране, — возразила Эл-Ит, — я буду поступать так, как принято у нас.

Но солдаты ее явно не поняли, и она стала объяснять:

— Я занимаю свой пост по воле народа. Мне не пристало заносчиво проезжать мимо, если подданные дали понять, что хотят со мной говорить.

Солдаты снова переглянулись. Командир не скрывал нетерпения.

— Не рассчитывайте, что я ради вас нарушу наши обычаи, — заявила Эл-Ит.

— Мы взяли с собой только один паек на экстренный случай, чтобы слегка перекусить, — сказал он.

Женщина в недоумении покачала головой, как бы не веря своим ушам.

Она и не предполагала, что этот жест будет воспринят как знак презрения, но солдаты именно так ее и поняли. Покраснев, командир отряда выпалил:

— Вообще-то мы все, если требуется, во время кампаний можем не есть неделями.

— Ну, зачем так долго-то, я ведь не настаиваю. — Хотя сказано это было вполне серьезно, но слова Эл-Ит были восприняты как юмор. И солдаты благодарно рассмеялись, даже на ее губах мелькнула улыбка. Потом женщина вздохнула: — Я знаю, что вы тут не по своей воле, а по воле Надзирающих.

Но, совершенно необъяснимо для нее, эти слова чужеземцы восприняли как оскорбление и вызов, и даже их кони начали переступать с ноги на ногу и поводить боками, будто им передалось настроение всадников.

Пожав плечами, Эл-Ит отвернулась от них и подошла к группе молодых людей, которые поджидали ее на обочине дороги. Внизу под ними расстилалась широкая степь, за степью высились горы. В лучах вечернего солнца степь еще была желтой, а высокие горные пики еще блестели, но здесь, где они находились сейчас, уже похолодало и наступили сумерки. Столпившаяся вокруг коня Эл-Ит молодежь спокойно вела беседу, не проявляя при этом ни страха, ни благоговения. А наблюдавшие за ними всадники не скрывали своих сомнений. Когда один юноша поднял руку, чтобы потрепать коня Эл-Ит по морде, солдаты, все как один, укоризненно вздохнули. Однако их терзали противоречивые чувства, и они были в сомнении. С одной стороны, разумеется, не их дело — презирать это великое королевство или его правителей: они знали свое место. С другой стороны, все личные наблюдения, сделанные солдатами за этот день, противоречили их впитанным с молоком матери представлениям о том, как должно быть, как надо.

Эл-Ит на прощанье помахала рукой молодым людям, и тут же ее кортеж тронулся в путь, хоть этот жест был предназначен вовсе не солдатам. Она скакала впереди, и только когда они все оказались в степи, обернулась и сказала:

— Предлагаю вам разбить лагерь тут, чтобы горы были у вас за спиной.

— Прежде всего, — командир говорил очень резко, он был раздражен: его солдаты пустились в путь, инстинктивно отреагировав на ее жест, не дождавшись его приказа, — прежде всего, я вообще не собираюсь делать привал, пока не доедем до границы. А во-вторых… — Но тут от гнева у него перехватило дыхание.

— Я только советую, — ответила Эл-Ит. — До границы еще девять-десять часов езды.

— Если ехать в таком темпе, то конечно.

— Скорость тут ни при чем. Обычно по ночам сильный ветер дует с востока и гуляет по всей степи.

— Мадам! За кого вы принимаете этих людей? За кого вы вообще нас принимаете?

— Да, конечно, вы солдаты, — кивнула она. — Но я подумала о лошадях. Животные устали.

— Они будут делать то, что им прикажут. Как и мы.

Наши летописцы и художники сумели неплохо обыграть эту перепалку между Эл-Ит и солдатами. Некоторые истории о ней начинаются именно с этого момента. Она возвышается над солдатами, сидя верхом, ее усталый конь свесил голову после долгого трудного перехода. Всадница утешает его, поглаживая своей белой рукой, на которой сверкают бриллианты. Все это хорошо, но… Эл-Ит всегда отличалась простотой в одежде, сроду не носила бриллиантов, не любила шика! Художники изображают, как у нее струятся по спине длинные черные волосы, вместе с вуалью, закрепленной на лбу бриллиантовой пряжкой. Они изображают искаженное злобой лицо командира, усмешки солдат. О том, что дует резкий ветер, говорят летящие по небу окрашенные облака и стелющиеся по земле степные травы.

В этом сюжете непременно присутствуют всякие мелкие животные. Над головой Эл-Ит парят птицы. На пыльной дороге стоит олененок, любимое животное наших детей, он прикасается мордочкой к опущенной морде коня Эл-Ит, как бы утешая его или передавая новости от других животных. Часто картины на этот сюжет носят название «Животные Эл-Ит». В некоторых сказаниях речь идет о том, что солдаты пытаются поймать птиц и олененка, а Эл-Ит их за это упрекает.

Я возьму на себя смелость усомниться, действительно ли эта перепалка произвела такое сильное впечатление на солдат, да и на саму Эл-Ит. Солдаты хотели продолжать свой путь, стремились поскорее уехать из этой страны, которая была им непонятна, в которой их смущало все, буквально на каждом шагу. Командиру не хотелось часами скакать под холодным ветром, но принять ее совет он счел бы унизительным для себя.

А холодный ветер уже давал о себе знать.

Теперь Эл-Ит снова стала самой собой, не то что на протяжении многих последних недель. Она поняла, что, предаваясь скорби у себя в комнате, пренебрегала многими важными обязанностями! Вспомнила, что со всей страны к ней прибывали сообщения, на которые она не отвечала — слишком была поглощена своими горькими думами.

Эл-Ит поняла, что с ее стороны это было непослушанием, и вот теперь она видит результаты. И поэтому теперь Эл-Ит стала более терпима к варварам и их командиру, который вел себя как мальчишка.

— Вы не назвали мне своего имени, — заметила она.

Поколебавшись, он ответил:

— Меня зовут Джарнти.

Донато Карризи

— Вы командуете конницей короля?

Девушка в лабиринте. роман

— Я командую всей его армией. Подчиняюсь непосредственно королю.

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2019

— Прошу прощения. — Эл-Ит вздохнула, и ее вздох услышали все. Конечно, приняли его за проявление слабости. И тут же в душе возликовали, как свойственно всякому варвару — торжествовать, заметив в ком-то слабость; зато их сердца сжимаются от страха, и они норовят сбиться в стадо, столкнувшись с проявлением силы. — Я хочу уехать от вас на несколько часов, — сказала Эл-Ит.

© Издание на русском языке, оформление

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

При этих словах солдаты в едином порыве, не ожидая приказа командира, столпились вокруг нее. Она оказалась в кольце захватчиков.

© Издательство АЗБУКА®

— Не могу вам этого разрешить, — заявил Джарнти.

* * *

— Каков был приказ вашего короля? — спросила женщина — тихо и терпеливо, но солдаты приняли ее тон за подобострастие.

И громко расхохотались — наступила разрядка после долгого напряжения. Они хохотали, кричали, и их крики эхом отдавались в скалах. Птицы, уже устроившиеся на ночлег, взвились в воздух. Из высокой придорожной травы с шумом разбежались звери, залегшие было на ночевку.

Антонио. Моему сыну, самому прекрасному из моих творений
А дело было в том, что Бен Ата, напутствуя своего командира, крикнул ему следующее: «Ступай, раздобудь эту… и притащи ее сюда. А я ее потом хорошенько…» Потому что, пока Эл-Ит плакала и бунтовала, запершись в своем доме, Бен Ата просто выходил из себя от гнева и ругался так, что его голос разносился по всему гарнизону. Не было солдата, который бы не услышал, что думает король о навязанном ему браке, и гарнизон сочувствовал Бен Ата; все пили, смеялись, провозглашали непристойные тосты, разносившиеся затем по всей Зоне Четыре.



Этот сюжет тоже относится к излюбленным у наших сказителей и художников: Эл-Ит на своем усталом коне, в окружении грубых хохочущих мужиков. Под холодным ветром равнины платье облепило ее. Командир наклонился над ней, на лице его застыло животное выражение. Эл-Ит в опасности.

1

Если для остального человечества утро 23 февраля ничем особенным не выделялось, для Саманты Андретти этот день мог оказаться самым важным в ее молодой жизни.

Так на самом деле и было. Пожалуй, единственный раз за все время, и именно тогда.

Тони Баретта захотел с ней поговорить.

И вот наступила ночь. Только какие-то отблески света оставались еще в небе позади них. Высоко в небе в лучах заходящего солнца вспыхивали снежные вершины гор. Перед отрядом лежала степь, теперь уже черная, и кое-где на ней мелькали огни редких деревень и поселков. Вот на плато, оставшемся позади, было много деревень и городков: наша страна очень многонаселенная и народ у нас трудолюбивый. Но теперь путники как будто оказались на грани небытия, всепоглощающего мрака. Страна, откуда родом были эти солдаты, преимущественно низменная, она состоит из плоских равнин, в Зоне Четыре никогда не строили города на холмах или гребнях гор. Там не любили высоты. И более того, как мы узнали впоследствии, жители той страны были приучены бояться высоты. Их единственной мечтой было поскорее слезть с этого ужасного плато, поднятого так высоко среди окружающих его горных пиков. Вот и теперь, спустившись с плато, солдаты по привычке предполагали найти в степи населенные пункты, но перед ними была только пустота. В их истерическом смехе звучал страх. Им было никак не остановиться. А среди них — Эл-Ит, изящная, молчаливая, спокойно сидит в седле, пока все остальные покатываются в седлах от хохота, похожего, по ее мнению, на вопли испуганных животных.

Всю ночь Сэм ворочалась в постели, словно одержимая бесами героиня какого-нибудь фильма ужасов, раздумывая, что могло подвигнуть самого красивого мальчика в школе – и во всей вселенной – захотеть поговорить именно с ней и, наверное, именно ей сказать полные смысла слова.

В какой-то момент наконец смех иссяк. Но и тогда ничего не изменилось: женщина никуда не делась. Их неожиданное веселье не произвело на нее никакого впечатления. А впереди лежала бескрайняя тьма.

Все началось накануне. Во-первых, просьба не была высказана напрямую и не сам Тони озвучил ее. Среди подростков так не принято, для некоторых вещей существуют определенные ритуалы. Инициатива, разумеется, всегда исходит от заинтересованного лица. Но дальше следует сложная процедура. Тони привлек Майка, своего приятеля, тот сообщил Тине, с которой Сэм сидела за одной партой. А Тина уже передала ей. Простая, немудреная фраза, которая в замкнутом мирке средней школы могла означать очень многое.

— Так каков был приказ Бен Ата? — повторила она свой вопрос.

– Тони хочет поговорить с тобой, – шепнула ей на ухо Тина во время физкультуры, радостно подпрыгивая, с блестящими глазами – ведь если с тобой случается что-то хорошее, настоящая подруга радуется так, будто это случилось с ней.

Еще раздавались кое-где подавленные смешки, но командир с упреком взглянул на нарушителей дисциплины, хотя сам только что хохотал ничуть не меньше.

– Кто тебе сказал? – тут же спросила Сэм.

— Каков его приказ? — настаивала она.

– Майк Левин, он меня остановил, когда я шла из туалета.

Если Майк обратился к Тине, значит встреча тайная и такой должна оставаться.

Ответом было молчание.

– Но что именно он тебе сказал? – допытывалась Сэм: надо удостовериться, что Тина все правильно поняла, – никто в школе не мог забыть историю бедной Джины Д’Аббраччо, которую прозвали вдовушкой: когда один мальчик спросил, будет ли у нее кавалер на новогоднем балу, она приняла простое любопытство за приглашение и в своем длинном кисейном платье персикового цвета весь вечер простояла вся в слезах, ожидая призрака.

— Я так понимаю, вам приказано доставить меня к нему.

Тина повторила дословно:

– Он сказал: «Передай Саманте, что Тони хочет с ней поговорить».

В ответ — все то же молчание.

Разумеется, пока они обсуждали случившееся, Саманта заставляла подругу вновь и вновь повторять эти слова. Просто хотела увериться до конца, что Тина ничего не перепутала, или, может быть, боялась, что какой-нибудь инопланетянин клонировал ее подругу с единственной целью: выставить ее, Саманту, на посмешище.

— Не позже завтрашнего дня вы доставите меня к своему королю.

Было неизвестно, когда и где произойдет этот разговор с Тони, что еще больше угнетало Саманту. Может, в школьной лаборатории или в библиотеке, воображала она. Или за оградой спортивной площадки, где Тони Баретта тренировался в секции баскетбола, а Саманта – волейбола. Только не у входа в школу, не в столовой и не в коридорах, это исключено – слишком много любопытных глаз и ушей. Однако, если хорошенько задуматься, именно то, что она не знала ничего толком и терзалась сомнениями, и было лучше всего. Сэм не могла бы как следует объяснить, почему после такой простой просьбы ликование в ней странным образом сменялось унынием, ведь предмет разговора мог удивить, а мог и разочаровать, но она была рада – да, рада – тому, что с ней происходило.

Эл-Ит не сдвинулась ни на шаг. Теперь ветер завывал над степью так, что кони с трудом держались на ногах.

Ведь это случилось именно с ней, Самантой Андретти, и ни с кем другим!

Напрасно мать твердила: то, что с тобой случается в тринадцать лет, ты лучше оценишь, когда станешь взрослой и взглянешь на прошлое другими глазами. В данный момент Сэм была счастлива, и счастье это принадлежало только ей, и никто в целом мире не в состоянии его понять или испытать нечто подобное. Это выделяло ее из всех, делало особенной… А может, она, бедняжка, заблуждается и вот-вот расквасит себе нос, столкнувшись с жестокой правдой: вообще говоря, Тони Баретта славился тем, что выставлялся перед девчонками.

Командир отдал короткое приказание — чуть ли не извиняющимся тоном. Отряд разбрелся, отыскивая на краю степи место для разбивки лагеря. Женщина ждала вместе с командиром, оба не слезали с уставших коней. Хотя Джарнти и полагалось сопровождать своих людей, но они, как правило, привыкли и так безоговорочно выполнять приказы, а вот сейчас растерялись. Наконец он определил место стоянки, и все тут же спешились.

Все дело в том, что она никогда не думала о Тони. В таком смысле, во всяком случае. Природа только начала в ее теле свою тайную работу, и Сэм уже привыкла к мелким ежемесячным неприятностям, которые придется терпеть большую часть жизни, но еще не могла оценить приятных следствий таких изменений. Саманта не отдавала себе отчета в том, что она красива, – может, и знала об этом, но не придавала значения. По правде говоря, новые формы, которыми начали интересоваться мальчики, стали открытием для нее самой.

Животные, привыкшие к разреженному воздуху своей зоны, мучились на такой большой высоте и дрожали, едва стоя на ногах.

Это заметил Тони? К этому стремился? Запустить руки ей под майку или – Господипрости спасиВсевышний – еще ниже?

— За этим уступом горы есть источник, — сказала Эл-Ит.

Вот почему утром 23 февраля – в знаменательный день! – изнуренная бессонницей Сэм, наблюдая, как лучи рассвета заливают потолок ее комнаты, убедила себя, что Тони Баретта ничего такого не говорил и все это не более чем галлюцинация. Или, может быть, она слишком долго об этом думала и мысль, пройдя через извивы буйной подростковой фантазии, утратила всякую связь с реальностью. Был только один способ узнать, обманывается ли она. Поэтому следовало поднять усталое тело со сбившейся постели, собраться и отправиться в школу.

Итак, не слушая причитаний матери по поводу того, что она почти не притронулась к завтраку – о боже, ей и дышать-то трудно, не то что есть! – Сэм закинула на спину рюкзак и быстро направилась к двери, бесстрашная, но и чуть отрешенная, навстречу неизбежной судьбе.

Командир не спорил, он приказал солдатам отвести лошадей за уступ и напоить. Он слез с коня, она тоже.

Без пяти восемь улицы квартала, где жила семья Андретти, были почти пустынны. Те, кто работал, уже давно ушли, бездельники отсыпались после вчерашней попойки, старики дожидались, когда станет теплее, чтобы высунуть нос на улицу, а учащиеся тянули до последней минуты, прежде чем двинуться в школу. На самом деле для Сэм такое время тоже было непривычно. Она подумала, не зайти ли, как обычно, за Тиной. Но прикинула, что подруга, наверное, еще не готова, а ждать, пока та соберется, не хватало терпения.

Не в такой день.

Подошел солдат, чтобы отвести их коней на водопой, куда уже ушли остальные. На поляне между высокими скалами разожгли костер. Вокруг по траве в беспорядке разбросали седла; они послужат подушками для солдат.

Пока она шла по тротуару, вымощенному серым кирпичом, ей попался навстречу только посыльный, искавший адрес, по которому следовало доставить товар. Она его даже не заметила, и посыльный тоже едва обратил внимание на спокойную девочку, шедшую мимо, – глядя на нее, никто и вообразить не мог, какая буря бушевала у нее внутри. Сэм прошла мимо зеленого дома Мачински, где противный черный пес носился вдоль ограды, каждый раз нагоняя на нее страх, потом мимо коттеджа, когда-то принадлежавшего госпоже Робинсон, а теперь разваливающегося на части, потому что родственники никак не могли поделить наследство. Обогнула футбольное поле за церковью Божьей Благодати. Был там и сад, и маленькая игровая площадка с качелями, горкой и большой липой, к стволу которой отец Эдвард прикреплял объявления для прихожан. Хотя вокруг царила тишина, улица упиралась в магистраль, по которой к центру города бешено мчались автомобили.

Но Сэм ничего этого не замечала.

Джарнти все еще не отходил от Эл-Ит. Он не знал, как с ней обращаться.

Виды, представавшие перед ее глазами, служили чем-то вроде экрана, на котором запечатлелось проецируемое воображением, улыбающееся лицо Тони Баретты. Она шла, словно во сне, ее вела подспудная память о пути, сотни раз пройденном.

Солдаты тем временем вытащили из рюкзаков свои пайки и приступили к ужину. В воздухе стоял кислый запах порошкообразного сушеного мяса, воняло спиртным.

Но на полпути к школе Сэм вдруг засомневалась, годится ли ее одежда для свидания. Она надела любимые джинсы со стразами на задних карманах и прорехами на коленках, а под черную дутую куртку, на два размера больше, чем требовалось, белую фуфайку, которую ей привез отец из последней командировки. Но настоящей проблемой были синяки под глазами, проступившие после бессонной ночи. Она попыталась замазать их маминым тональным кремом, но не была уверена, что это получилось: Саманте еще не разрешали пользоваться косметикой и ей явно недоставало опыта.

Саманта замедлила шаг и оглядела машины, припаркованные вдоль тротуара. Сразу отмела серый «додж» и бежевый «вольво», обе были слишком грязные. Наконец разглядела вполне приемлемую. На противоположной стороне улицы стоял белый микроавтобус с зеркальными стеклами. Саманта перешла через дорогу, приблизилась, вгляделась в свое отражение. Но, убедившись, что тональный крем скрыл мешки под глазами, она отошла не сразу. Стояла и смотрела на собственное лицо, обрамленное длинными каштановыми волосами, – Саманта очень любила свои волосы. Гадая, считает ли ее Тони достаточно красивой, Сэм старалась взглянуть на себя его глазами. Что он во мне нашел? И, терзаясь сомнениями, на какой-то миг проникла взглядом за отражающую поверхность.

Со злорадной усмешкой Джарнти спросил:

Не может быть, – подумала она. И вгляделась получше.

— Мадам, кажется, наши солдаты вас очень заинтересовали? Они так отличаются от ваших?

По ту сторону стекла, в полутьме, сидел огромный кролик. И глядел на нее, не двигаясь с места.

Саманта могла убежать – внутренний голос говорил ей: беги, да поскорее, – но она не пустилась наутек. Стояла, будто под гипнозом, зачарованная взглядом, исходящим из бездны. Это все не взаправду, – твердила она себе. – Это не со мной! Жертвы, как правило, не верят, что именно с ними творится нечто немыслимое, и вместо того, чтобы попытаться спастись, необъяснимым образом делают шаг навстречу судьбе.

— У нас нет солдат, — услышал он в ответ.

Девочка и кролик бесконечно долго смотрели друг на друга, будто охваченные каким-то болезненным любопытством.

Потом внезапно дверь микроавтобуса распахнулась, и отражение Саманты исчезло. В момент, когда девичье лицо скрывалось из виду, она не заметила в собственных глазах страха. Скорее, изумление.

Этот сюжет у нас тоже очень любят. На картине изображают солдат. Некоторые в свете пылающего костра сидят в траве на своих седлах, едят сушеное мясо из пайка, запивая еду из фляжек. Другие ведут коней с водопоя, ручья не видно: он позади скалы. Эл-Ит стоит рядом с Джарнти у входа в эту небольшую естественную крепость. Оба наблюдают, как коней заводят в загон, за высокие скалы. Кони голодны, но для них сегодня нет еды. Эл-Ит с жалостью смотрит на животных. Джарнти возвышается над упрямой миниатюрной фигуркой нашей королевы, он весь раздулся от важности и самомнения.

Когда кролик тащил ее в нору, Сэм и представить себе не могла, что долго, очень долго не увидит своего отражения.

— У вас нет солдат? — недоверчиво переспросил он. Хотя, конечно, такие слухи давно ходили в его стране.

2

— У нас нет врагов, — ответила Эл-Ит с улыбкой и добавила, глядя ему прямо в лицо: — А у вас есть?

Первыми из темноты явились звуки: будто оркестранты перед концертом настраивали инструменты. Звуки и хаотичные, и упорядоченные, но те и другие еле слышные. Ритмичное попискивание электронных приборов. Шорох колес: каталки движутся туда и сюда, позвякивают пробирки. Негромко взвизгивают телефоны. Шаги, торопливые, но приглушенные. Ко всему этому примешиваются голоса, невнятные и отдаленные, но все же человеческие – как давно она не слышала голосов? Слышала она и свое дыхание. Мерное, но глухое. Будто она дышит в пещере. Но нет: что-то стягивает ей лицо.

Джарнти ошарашил этот вопрос. Ибо вызвал у него в голове такие мысли, которых он сам испугался.

Второе, что зафиксировал ее ослабленный рассудок, был запах. Дезинфицирующее средство. И лекарства. Да, подумала она: так пахнут лекарства.

Она попробовала сориентироваться. Тела своего она не ощущала, знала только, что лежит на спине. Глаза закрыты, ведь веки тяжелые, такие тяжелые. Но надо сделать усилие и приподнять их. И поскорее, чтобы то, что должно произойти, не застало ее врасплох.

Она все еще улыбалась, но тут из-за скал — входа в лагерь — вышел солдат и встал рядом с ними.

Следить за опасностью. Это единственный способ.

— Зачем он тут?

Голос, только что прозвучавший, исходил изнутри. Не память, инстинкт. Сформировавшийся со временем, через опыт. Ей пришлось научиться выживать. Вот почему, несмотря на оцепенение, какая-то часть ее сознания была начеку.

— Вы никогда не слышали слова «охрана»? — саркастически спросил Джарнти.

Открой глаза – открой эти чертовы глаза! И смотри.

— Слышала. Но сейчас на вас никто не собирается нападать.

Она чуть-чуть разлепила веки, образовалась узкая щелочка для обзора. Зрачки потонули в слезах, но то не была эмоциональная реакция, плакала она скорее от досады – теперь она редко доставляла ублюдку случай наслаждаться своим отчаянием. На мгновение испугалась, что обнаружит себя в темноте, но вместо того разглядела голубоватый свет, заливающий пространство.

— Мы всегда выставляем охрану.

Как будто она – на дне океана. Там уютно, спокойно.

Эл-Ит пожала плечами.

Но это мог быть грязный трюк, она давно испытала на собственной шкуре, насколько опасно доверяться. Когда глаза привыкли к свету, она скосила их в одну, потом в другую сторону, изучая окружающую обстановку.

Кое-кто из солдат уже спал. Кони позади каменного барьера опустились на землю и отдыхали.

Она лежала в постели. Голубоватый свет исходил от неоновых ламп на потолке. Вокруг – просторная комната с белыми стенами. Окон нет. Но слева, в глубине, огромное зеркало.

— Джарнти, мне надо оставить вас и уехать на несколько часов, — повторила она.

Он не любит зеркал, – снова подсказал голос. Как же такое возможно?

— Этого я не могу вам позволить.

И потом: вот приоткрытая дверь, а за ней освещенный коридор. Оттуда и доносились звуки, которые она расслышала.

— У вас нет полномочий что-либо мне запрещать.

Нет, это все неправда. В этом нет смысла. Где я?

Он молчал.

Перед дверью сидел человек, спиной к ней, в темной одежде – только это она и могла разглядеть сквозь приоткрытую дверь. На боку – пистолет. Что за шутки? Что все это значит?

И вот еще один наш любимый сюжет: изображен пылающий костер, в его свете спят солдаты и измученные кони, а Джарнти обеими руками вцепился себе в бороду и, расстроенный, изумленно глядит на Эл-Ит, а та ему улыбается.

Только тогда она заметила, что к кровати придвинут столик с микрофоном и записывающим устройством. Рядом – металлический стул, пустой. Но на спинке – пиджак от мужского костюма. Значит, он где-то рядом. Вот-вот вернется. И волна страха захлестнула ее, словно морской прибой.

— И потом, — добавил он, — вы еще не поели.

Только не это, подумалось ей. Страх – вот что вредит по-настоящему. Нужно отсюда выбираться.

Она добродушно спросила:

— В вашу задачу входит и это — заставить меня поесть?

Не так-то это легко, ведь сил почти не осталось. Она попыталась пошевелить руками, раздвинула локти, оперлась о матрас, чтобы приподняться. Длинные каштановые волосы упали на лицо. Тело не слушалось, удалось чуть-чуть оторвать голову от подушки, но она тотчас же завалилась назад. Что-то стягивало лицо: кислородная маска, соединенная с баллоном, висящим на стене. К руке прикреплена капельница. Она сорвала маску, вытащила иглу из вены. Но, оставшись без благотворного газа, почувствовала, что дыхание прерывается. Закашлялась. Попробовала вдохнуть воздух, окружавший ее, но тот был гуще, плотнее, чем свежий ветерок, которым она дышала до сих пор. Перед глазами заплясали черные точки.

И тут из инстинкта противоречия, страдая от растерянности и упрямства, потому что душа у него была не на месте после недолгого общения с Эл-Ит, Джарнти буквально рявкнул:

Мрак одолевал, но она не желала сдаваться.

— Да, насколько я понял полученный от короля приказ, он включает и это — я должен заставить вас поесть. И, вероятно, даже выспаться, если уж на то пошло.

Сдернула простыню, покрывавшую ее ниже пояса, и сквозь туман, застилавший глаза, смогла разглядеть трубку, которая выходила из паха и втыкалась в прозрачный мешок, где копилась желтоватая жидкость.

— Посмотрите-ка сюда, Джарнти. — Она отошла к низкому кусту, росшему шагах в десяти, и сорвала с него один плод.

Все еще лежа на спине, она скинула правую ногу с кровати. Но левой что-то мешало. Какой-то груз. И вот, потеряв равновесие, она рухнула – лицом в холодный и твердый пол. Левая нога стукнулась о него с глухим, каменным звуком.

Комковатые плоды этого куста состояли из долек, покрытых оболочкой тонких, как бумага, листьев. Эл-Ит содрала листья. В каждом плоде было по четыре дольки белого цвета. Она съела несколько штук. И скривилась, из чего Джарнти сделал вывод, что плоды не очень-то вкусные.

Шум привлек чье-то внимание: она ясно расслышала, как открылась и закрылась дверь. Потом какая-то тень метнулась к ней, что-то звенело у пояса – связка ключей. Тень поставила на пол дымящуюся чашку и подхватила ее под мышки.

— Не ешьте, а то не сможете уснуть! — Но ему, конечно, было не удержаться. Он потянулся к кусту, сорвал для себя несколько штук и тоже скривил губы, когда ощутил терпкий вкус этих крошащихся плодов.

– Успокойся, – подбадривал ее мужской голос, пока чьи-то руки поднимали ее. – Спокойно, – повторил незнакомец, бережно неся почти бесчувственное тело. – Ничего страшного.

— Джарнти, — спросила она, — ведь вы как командир не должны оставлять лагерь, я правильно понимаю?

— Ну. — Он не умел реагировать на дружелюбие, он был способен только на грубоватую фамильярность.

Она почти задыхалась, теряя сознание. И прислонилась к груди мужчины. От него пахло одеколоном, он носил галстук, и это ей показалось нелепым и бесчеловечным.

— Видите ли, мне надо отъехать всего-то на несколько миль отсюда. Этому бедолаге-охраннику в любом случае придется попусту не спать всю ночь, ну так пусть он поедет со мной. Вам ведь нужны гарантии, что я вернусь.

Монстры не носят галстуков.

Мужчина водрузил ее на кровать, убрал волосы с лица и надел кислородную маску. Кислород наполнил легкие, она почувствовала себя лучше. Как следует уложив ее, мужчина подсунул подушку под левую ногу, загипсованную от лодыжки до колена.

Съеденный фрукт уже подействовал на Джарнти. Он насторожился, понимая, что сегодня точно не уснет.

– Так тебе будет удобнее, – заботливо проговорил он.

— Солдат останется на посту, с вами поеду я сам, — распорядился он.

Наконец мужчина нащупал вырванную капельницу и снова вогнал иглу в вену. Пока он проделывал все это, она не сводила с него изумленного взгляда.

И направился отдать должные приказы.

Она отвыкла от заботы. А главное, от человеческого общества.

А тем временем Эл-Ит, обойдя спящих солдат, подошла к лошадям и каждой протянула на ладони по нескольку кислых плодов с куста. Не успела она еще выйти из их маленького загона, как кони оживились и подняли головы.

И все равно постаралась вглядеться пристальней. Кто-то знакомый? Кажется, нет. Вроде бы лет шестидесяти, атлетического сложения. Круглые очки в темной оправе. Взъерошенные волосы. Кроме связки ключей на поясе, бейджик с фотографией на кармане голубой рубашки. Рукава закатаны до локтей.

Вдвоем с Джарнти они двинулись через темную степь к огням ближайшего жилища.

Закончив укладывать больную, мужчина поднял с пола дымящуюся чашку и поставил ее на тумбочку рядом с желтым телефонным аппаратом.

Этот сюжет всегда изображают на картинах так: звездное небо, тонкий серп яркого месяца, впереди солдат, его можно узнать по блеску нагрудного доспеха, шлема и щита. Рядом с ним Эл-Ит смотрится темной тенью, но ее глаза сияют мягким светом из-под вуали.

Телефон? Не может быть!

– Как ты себя чувствуешь? – спросил мужчина.

Только в таком виде и можно было передать этот сюжет. Сильный холодный ветер дул им прямо в лицо. Эл-Ит полностью обмотала голову вуалью; Джарнти закутался в плащ и даже нижнюю часть лица прикрыл, а щит держал так, чтобы защитить их обоих от ветра. Он сам принял это решение — сопровождать королеву в не самой приятной вылазке и, должно быть, уже пожалел о нем.

Она не ответила.

Через три часа они добрались до поселка, представлявшего собой скопление палаток и шалашей: это был штаб пастухов. Им пришлось пробираться через многосотенные стада; почуяв их, животные только поднимали головы, но не меняли своих поз. У них едва хватало сил сопротивляться дующему ветру, больше ни на что не оставалось энергии. Но ближе к первым палаткам, из которых уже доносились голоса, там, где низенькие деревья служили хоть каким-то прикрытием от ветра, некоторые животные в темноте потянулись к Эл-Ит. Она заговорила с ними и в знак приветствия вытянула вперед руки, давая им себя обнюхать.

– Ты можешь говорить?

У палатки вокруг небольшого костра сидели мужчины и женщины.

Она молча воззрилась на него расширенными глазами, готовая в любой момент наброситься.

Они тоже подняли головы, почуяв чужих, и Эл-Ит крикнула им:

Он придвинулся ближе:

— Это я — Эл-Ит! — После чего ее позвали к себе.

– Ты понимаешь, что я говорю?

Для Джарнти все это было в новинку. Он вошел в круг света вслед за Эл-Ит, отстав на два-три шага.

– Это игра? – Голос был хриплый, приглушенный кислородной маской.

Люди, сидевшие возле костра, смотрели на него с изумлением.

– Что? – переспросил он.

— Это Джарнти из Зоны Четыре, — спокойно объяснила им Эл-Ит, как будто в этом не было ничего особенного. — Он приехал за мной, отвезет меня к своему королю.

Она прочистила горло и повторила:

Тогда в стране не оставалось никого, кто бы не знал, как наша королева относится к предстоящему браку, и многие с любопытством заглядывали ей в лицо. Но Эл-Ит дала им понять, что вопрос этот уже решен. Она подождала, пока из палатки принесут коврики, и, когда их расстелили, уселась и знаком велела Джарнти последовать ее примеру. Она сказала пастухам, что Джарнти не ужинал, и ему принесли хлеб и кашу. Сама же она есть не собиралась. Но не отказалась от чаши вина. Зато Джарнти пил вино кувшинами. Оно оказалось хоть и мягким на вкус, но крепким. Он почувствовал недомогание: уж не знаю, подействовала ли на него высота нашей степи над уровнем моря, или же он на голодный желудок съел слишком много ягод-стимуляторов. Парня знобило от сильного ветра. Все сидевшие вокруг костра низко наклонили головы.

– Это игра?

Этот сюжет тоже изображали очень часто.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, извини. – Потом добавил: – Я доктор Грин.

Она не знала никакого доктора Грина.

На картине Эл-Ит всегда оживленно улыбается, сидя среди пастухов, в руке у нее чаша вина, рядом Джарнти, совершенно вялый — чувствуется, что он под воздействием наркотиков. Сильный ветер разогнал облака, и в небе над их головами сверкают звезды. Ветер буквально пригибает деревца к земле. Вокруг в темноте толпятся стада, животные с любопытством тянут головы к костру, ждут взгляда своей королевы.

– Ты в больнице Святой Екатерины. Все хорошо.

Устроившись у костра, Эл-Ит сразу же заговорила:

Она попыталась вдуматься в его слова, но не получалось. Святая Екатерина, больница – все это выше ее понимания.

Нет, все совсем не хорошо. Кто ты такой? Чего ты на самом деле от меня хочешь?

— Сегодня на пути из столицы вниз по перевалам многие меня останавливали и обращались с одним и тем же вопросом. Всех беспокоит состояние животных. В чем, собственно, дело? Можете вы мне объяснить?

– Понимаю, ты выбита из колеи, – проговорил мужчина. – Ничего удивительного: прошло слишком мало времени. – Он замолчал и взглянул на нее с участием.

Ответить вызвался один старик:

Никто на меня так не смотрел.

— Что же они тебе говорили, Эл-Ит?

– Тебя доставили сюда два дня назад, – продолжал мужчина. – Ты проспала почти двое суток. Но сейчас ты проснулась, Сэм.

— Как будто все ощущают, что происходит нечто непонятное.

— Эл-Ит, мы уже давно посылали курьеров в столицу, чтобы сообщить тебе об этом.

Сэм? Кто такая Сэм?

Помолчав, она призналась:

– Это игра? – спросила она в третий раз.

— Я сама виновата. Да, сообщения приходили, но я слишком глубоко ушла в свои горести, не до того было.

Мужчина, наверное, уловил замешательство в выражении ее лица, потому что сам забеспокоился:

– Ты ведь знаешь, кто ты такая, правда?

Джарнти, опустив голову, почти дремал, но при этих словах встрепенулся и в полусне хрипло торжествующе захохотал, забормотал:

Она на минуту задумалась, боялась отвечать.

— Накажите ее, побейте ее, слышите? Она сама призналась! — И снова уронил голову на грудь. Челюсть у солдата отвисла, но он не выпускал из руки опустевшую чашу. Одна девушка начала было осторожно разжимать его пальцы, чтобы забрать чашу. Джарнти вцепился в чашу, выпятил нижнюю губу и вызывающе вздернул подбородок, но, увидев перед собой хорошенькую женщину, сделал попытку обхватить ее руками. Девушка быстро отскочила, и его снова охватил пьяный дурман.

Мужчина выдавил из себя улыбку:

Слезы навернулись на глаза Эл-Ит. Сначала женщины, потом и мужчины заметили неотесанные манеры ее спутника и сразу поняли, что ждет их королеву в будущем. Они уже чуть было не начали стенать и причитать, но Эл-Ит их остановила, подняв руку.

– Ну ладно, всему свое время… Как думаешь, где ты сейчас?

— Чем тут поможешь, — тихо проговорила она дрожащими губами. — Такой нам пришел Приказ. И мне уже понятно, что Зону Четыре этот приказ обрадовал не больше, чем нас.

– В лабиринте.

Все вопросительно смотрели на нее, и Эл-Ит кивнула:

Грин бросил быстрый взгляд на зеркало, потом повернулся к ней:

— Да. Бен Ата очень сердит. Я сегодня это поняла из их разговоров.

– Я ведь говорил, что мы в больнице. Ты не веришь мне?

— Бен Ата… Бен Ата… — Солдат мотал головой во все стороны и невнятно бормотал: — Ты и достать его не успеешь этими своими штучками — ягодами там или еще чем, как он сдерет с тебя одежду.

– Не знаю.

Услышав эти слова, один мужчина встал, чтобы оттащить Джарнти в сторону, и уже ухватил его под мышки, но Эл-Ит, подняв руку, остановила пастуха.