«Сентиментальные агенты в Империи Волиен»

От Клорати, с суверенной планеты Волиен, на Канопус, Джохору

Я просил освободить меня от обязанностей на Шикаcте; — и в итоге был переведен на планету, в главном ничем не отличающуюся от Шикасты. Ну и ладно! Я отбуду здесь свой срок службы. Но прошу настоящее письмо рассматривать как официальную просьбу: когда закончится срок моей службы тут, пусть меня отправят на планету какую угодно отсталую, в какие угодно тяжелые условия, но не туда, где население постоянно одержимо психозом самоуничтожения.

Вот мой первый рапорт. Я провел тут пять В-лет и могу подтвердить последние новости: действительно, наш агент Инсент поддался обработке Риторикой, краснобайством, — эта наука нам в принципе известна и, позвольте вам напомнить, не всегда нежелательна, если воспринимать ее как прививку от чего похуже, — но, к сожалению, Инсент не пришел в норму и все еще страдает навязчивым состоянием Лихорадочной Риторики.

Десять В-лет назад он стал жертвой хитрости Шаммат и доложил о своих поступках в письме, которое прилагается ниже. Пожалуйста, проследите, чтобы оно попало в архивы.


Клорати, позволю себе обратиться напрямую к Вам, а не в Колониальную Службу, — мы с Вами встречались в прошлом году, когда я приезжал в отпуск на Канопус, Вы тогда еще сказали, что назначены моим инспектором. То, о чем я хочу спросить, мне кажется важнее моих мелких личных проблем, хотя собственно служебных, административных проблем у меня нет.
Теперь о сути дела. Я познакомился с одним человеком на второй планете этой планетной системы, на Волиендесте, когда приехал туда из-за мятежей; восставшие требовали вывода войск Империи Волиен. Вы и без меня знаете, что за все время обучения — и при подготовке к должности сотрудника Колониальной Службы, и в период инструктажа мне все уши прожужжали об опасности Шаммат, — и всех остальных! Но вообразите мое удивление: с этим человеком я провел самый вдохновляющий вечер в своей жизни, и вдруг выясняется, что мой собеседник именно с Шаммат! Когда он признался, что он Кролгул с Шаммат, я решил, что это шутка. Клорати, я промучился всю ночь; в жизни у меня не было такой ужасной ночи. Потом я снова встретился с ним — случайно в суде, где выносили приговоры мятежникам; и он оказался таким сострадательным человеком, с необычайно отзывчивым сердцем, он так чувствует страдания других. Неужели таким может быть представитель ужасной Шаммат? Этот удивительный человек плакал, когда мятежников выводили для приведения приговора в действие! Я провел с ним несколько следующих недель. Благодаря ему я получил представление, во-первых, о планете Волиен, потом об «Империи» Волиен. Я пишу это слово в кавычках, как принято у нас, на Канопусе, — но не признак ли это нашего высокомерия? Законодательство Империи Волиен, состоящей из двух спутников — Волиенадны и Волиендесты и двух ближайших планет — Мейкена и Словина по терминологии Волиена (по терминологии Сириуса это планеты ВЭ 70 и ВЭ 71), вряд ли можно сравнить с нашим или сирианским, но, с местной точки зрения, его можно считать некоторым достижением. Кролгул иронически, но по-доброму улыбнулся, когда я заговорил об Империи Волиен, — боюсь, как я теперь понимаю, чуть ли не с презрением, — я даже покраснел.
Я услышал от него совершенно другую точку зрения не только на политику Волиена, но и на деяния Сириуса и наши собственные.
Причем настолько другую, что теперь я понял и, хоть мне больно и трудно это говорить, но рискну признаться, что мои взгляды больше несовместимы с позицией преданного государственного служащего Канопуса.
Я готов подать заявление об отставке. Что мне делать?
Всегда Ваш благодарный ученик
Инсент


Я ему не ответил, хотя, конечно, подай Инсент просьбу об отставке, я попросил бы его подумать. Но он этого не сделал. Как я слышал, он настолько тесно был связан с войсками мятежников на Волиендесте, что был ранен в руку, и его пришлось госпитализировать. Мне предстояла поездка по всей империи Волиен, но я решил повременить, пока не увижусь с Инсентом.

Сама по себе планета Волиен кипит всевозможными страстями, то же самое происходит и в четырех ее колониях, — так что мне просто некуда было поместить Инсента, а мне надо надолго оградить его от возбуждающего воздействия слов, чтобы он сумел обрести душевное равновесие. Нет, его надо было или отправлять домой, на Канопус с заключением, что он непригоден для колониальной службы, а этого делать мне не хотелось, — вы же знаете, я всегда стараюсь использовать такой опыт молодых сотрудников, который, в конечном счете, может пригодиться им для повышения своей квалификации, — или же рискнуть и запастись терпением.

Конечно, можно подвергнуть Инсента курсу лечения «Общее Погружение», но это уж в самом крайнем случае. А пока он находится в больнице.

«Истории Империи Волиен»

Выдержки из заключительной главы

Это самая крупная планета из звезд Класса 18, расположенная в дальнем уголке Галактики, снаружи, на краю ее внешней спиральной ветви. Положение планеты очень незавидное с точки зрения Гармонического Развития Космоса; и по этой причине она никогда не входила в Канопианскую империю. Мы всего лишь вели за ней Общее Наблюдение в течение тридцати тысяч К-лет. В начале этого периода благодаря эволюционному скачку население, тогда типа 11 по уровню своего развития, перешло в тип 4 (то есть галактический основной), и большая часть тамошнего населения, жившего прежде собиранием плодов и охотой, вскоре занялась сельским хозяйством, ремеслами, появились зачатки металлургии, началось строительство городов. Волиен не поддерживал особого контакта с соседними планетами. Потом, из-за космических пертурбаций — результата бешеной «переоценки ценностей» соседней Сирианской империи, население Волиена быстро выросло, ускорилась разработка материальных ресурсов, и правящая каста стала доминировать на всей планете, поработив девять десятых населения. Все планеты в этом секторе Галактики были затронуты в равной степени, и начался тот период истории, в течение которого они все занимались набегами и заселяли одна другую, и в течение двадцати одного С-года возникали «империи», одинаково недолговременные и нестабильные.

Волиен доминировал несколько раз, и несколько раз его завоевывали.

Сирианская империя, как и мы, никогда не делала попыток поглотить Волиен. В период стабильности Волиена Сириус был тоже стабилен в той или иной степени и принял решение не расширять свои границы. Но в какой-то момент под влиянием Сириуса нарушилось равновесие на Волиене: это произошло из-за потрясших всю Сирианскую империю беспорядков в результате конфликта между двумя партиями, известными как Консерваторы и Сомневающиеся, их конфликт расколол даже правящую олигархию Сириуса, Большую Пятерку. Некоторые их окраинные планеты восстали и были тотчас наказаны. Кое-кто просил разрешения отколоться и принять самоуправление. Тут тоже прошли репрессии. Эти энергичные, если не сказать жестокие, меры заставили Сомневающихся удвоить свои протесты и потребовать, чтобы Сириус изучал свои собственные ресурсы и потенциалы с целью обойтись без эксплуатации других. На краткий период власть захватили Консерваторы, и Сомневающиеся тоже пострадали. За всеми этими беспорядками проглядели тот факт, что Волиен, бывший тогда в стадии доминирования, создал свои армии и отправил их завоевывать два своих спутника. Когда Волиен окрестил себя «Империей Волиен», Сириус, как и мы еще до них, просто констатировал этот факт. Но когда Волиен, не удовольствовавшись завоеванием двух своих спутников, послал армии еще на две небольшие планетки своей солнечной системы, это Сириус уже соизволил заметить. Потому что последние две небольшие планетки были в течение С-тысячелетий предметом резких споров и разногласий. Когда Сирианская империя, задолго до описываемых событий, приняла решение не расширять свои границы, в их программе ближайших захватов и колонизации следующими числились именно эти две небольшие планетки (Мейкен и Словин). Ни мы, ни Сириус не присваивали им названий, в системе обозначений Сириуса они числились как ВЭ 70 и ВЭ 71 (Возможная Экспансия). Сомневающиеся многословно, если не сказать бурно призывали вообще не обращать внимания на эту «Империю», которая, с их точки зрения, была бесполезна из-за своей отсталости, но их требования отклонили. Решение руководства — органа правления Сириуса, Большой Четверки, — «наказать» Волиен и заявить права на ВЭ 70 и ВЭ 71 — ознаменовало новую экспансию Сириуса. Она ничем не напоминала предыдущую (та заранее планировалась и контролировалась под руководством Большой Пятерки), но оказалась результатом внутренних катаклизмов. Сирианская империя сделала необдуманный скачок за свои пределы, чем усилила свою нестабильность и неизбежно двинулась навстречу собственной гибели.

Клорати прибыл в «Империю» Волиен, когда оба ее спутника и принадлежавшие Сириусу ВЭ 70 и ВЭ 71 восстали; вспыхнул настоящий мятеж против Волиена. Все это происходило незадолго до вторжения Сириуса. [Примечание архивариуса].

Клорати Джохору,

с Волиендесты, второго спутника Волиена

Приношу свои извинения. Я занимался выпалыванием зловредной Шаммат с планет Волиена, подвергся непродолжительному нападению шамматян, затем маленько задержался для восстановления сил, а когда вышел, прежде всего занялся делом Инсента. Потому что он играет ключевую роль в планах того самого шамматянина. Я вам сообщал, что Инсента госпитализировали из-за поверхностной раны. Я заставил перевести его в специальную больницу, где лечат пострадавших из-за Риторики, и решил его навестить.

Я устроил эту больницу на Волиендесте, потому что до меня дошли следующие сведения: вполне вероятно, в ближайшее время Волиен будет жестоко разгромлен, но когда развалится его «Империя», Волиендесту это практически не затронет. Вот доказательство хорошего состояния Волиендесты: агент 23 сумел построить и оборудовать больницу, и все это с помощью восставшей стороны, под руководством довольно замечательной личности, некоего Ормарина, о нем подробнее расскажу позже, я уже привыкаю рассчитывать на его относительную свободу от иллюзий. Принцип действия этой больницы, как я ему объяснил, в пересчете на совершенно новое (для него) представление о (говоря его словами, как нынче принято на Волиене) «природе классовой борьбы» — хотя не стоит ожидать слишком многого слишком скоро, — вызвал у него острый, но, к счастью, кратковременный приступ эйфории. Вы, конечно, уже поняли, что его согласием построить эту больницу мы отчасти обязаны тому, что этому человеку оказались непонятны наши цели. К тому времени, как он понял суть дела, больница уже была построена и функционировала. Как обычно, все это сопровождалось массовыми выступлениями и протестами. Но в результате самого этого процесса — попыток понять смысл и принцип действия этой больницы, дискуссий и дебатов, иногда бурных, — появилась новая фракция, политическая по своей сути, которая стала поддерживать Ормарина и закрепила его статус.

Планета Волиендеста покрыта болотами, у нее есть спутник — луна с малым периодом обращения вокруг своей оси, и эта луна вызывает нестабильность в жителях, в самой разной степени; людям приходилось прикладывать усилия, чтобы справиться с этими состояниями, и в результате вывелась такая порода людей (частично, как вы помните, они происходят из населения Волиена), которые способны противостоять быстрым сменам состояний души, хотя внешне как бы им уступают. В свой первый приезд сюда я, помнится, впал в уныние, столкнувшись со слишком бурной реакцией жителей на все, но вскоре стал понимать, что эти проявления чувств надо воспринимать скорее как внешнее возбуждение, практически не затрагивающее душу. И понял, что есть такие аборигены, хоть их и мало, которые даже умеют использовать это состояние постоянного возбуждения, чтобы развивать и закреплять душевное спокойствие. Таков Ормарин.

Я отправился прямо в больницу, где лечат заболевших из-за Риторики. Она, по совету Ормарина, которым быстро воспользовался агент 23, называется у них Институтом исторических исследований. Я принял облик лектора, которому предлагают тут должность, но который пребывает в сомнениях.

Участок для больницы был выбран после консультаций с местными географами, была поставлена цель — обеспечить максимум природных возбуждающих факторов. Больница расположена на небольшом и очень высоком полуострове, на штормовом берегу, где океан постоянно буйно ревет и где их луна оказывает максимальное воздействие. Непосредственно за полуостровом на континенте собраны все крайности земного ландшафта — в допустимых пределах. С одной стороны возвышаются высокие угрюмые горы, усеянные могилами не в меру честолюбивых скалолазов. С другой стороны растут обширные древние леса, неотвратимо порождающие мысли о вечности, о ходе времени, о неизбежном упадке. И почти до самой больницы доходит гряда голого каменистого песка, и если пойти вдоль этой гряды, придешь к самому началу пустыни — такой жаркой, холодной, суровой, враждебной, что по ней не пройдешь, не стерев ног до кровавых мозолей; она вся в крутых откосах, и тут неизбежно обращаешь взор к небесам, иногда алым, иногда лиловым, часто цвета желтой серы, но всегда изменчивым; пустыня так густо усыпана песком, сланцами, гравием и пылью, и все это так неустанно носит с места на место вечно меняющий направление ветер, что подобное зрелище автоматически заставляет задуматься о тщете и бесполезности всяческих усилий, а если страдалец готов, спотыкаясь, прогуляться через нее по сухим костям, кускам палок, которые когда-то были лесами, или останкам кораблей (потому что эта пустыня была когда-то, между прочим, дном океана) и скал, где можно найти отпечатки давно вымерших видов, то получит самые удовлетворительные и целительные результаты. Наш агент 23 назвал все это Законом Немедленного Переключения, когда описывал, что происходит, когда, по словам местных жителей, «хорошего слишком много», и трудности порождают упрямую духовную несгибаемость, которую они выражают такими словами: «Ну и что? Есть-то надо!»

Я обследовал всю эту территорию на космолете, радуясь комфорту, и меня высадили на гребне песка довольно далеко от больницы, чтобы впоследствии я имел право говорить, что добрался в ту сторону на местном транспорте.

По большей части больничные помещения еще пустуют. Я сказал Ормарину, что при обостряющемся кризисе «Империи» все они довольно скоро заполнятся, и он успокаивал своих сторонников, извиняясь за неправильное планирование, за ненадежных подрядчиков. Возникал вопрос — кто платит за все это? Он рассказывал им небылицы о шпионах с Сириуса, которым заплачено за тайную диверсию, и это настолько соответствует истине, что даже не верится. Предполагается, что Ормарин умен и может перехитрить людей с Сириуса, так что его репутации сие никак не повредит.

Здание больницы не очень отличается от подобных, которые мы спроектировали в нескольких наших колониях, имеющих сходные условия.

Вы прекрасно знаете, с какой неприязнью я посещаю такие места: можете мне поверить, я все-таки понял, почему я оказываюсь в них так часто. Я даже пересилил себя до такой степени, что внес свой вклад в эту науку: я скоро дойду до Департамента Риторической Логики, который сам придумал.

Должен сообщить вам, что состояние Инсента внушает опасения. Я нашел его в отделении Основ Риторики, потому что он недостаточно прогрессировал, чтобы его перевели оттуда в другое место. Эта палата расположена на фасаде здания, где балконы нависают над постоянно бьющимися, стонущими и ревущими волнами. Ветры воют и ревут круглые сутки. Чтобы усилить воздействие, мы организовали музыкальный фон — подобрав музыку самого ослабляющего рода — в основном написанную композиторами Шикасты (см. «История Шикасты, XIX век; экзальтанты и жалобщики: музыка»). Большинство пациентов — добрая их часть — наши агенты, потому что вы неизбежно заметите, как много их на этом этапе пало жертвами безрассудного фанатичного энтузиазма, — переросли это первичное инфантильное состояние и переведены в другие палаты, так что бедный Инсент остался в одиночестве. Когда я вошел, он глазел на волны океана, которые в лучах меланхоличного заката приобрели алый оттенок; его внутреннее состояние должным образом передавал халат из красно-пунцового шелка, роскошность которого поразительно подчеркивала его забинтованная, как у солдата, рука. Слезы ручьем катились по его бледному лицу, на котором застыло самое трагическое выражение. Вы ведь помните, он выбрал для своего облика большие черные сентиментальные глаза, нам еще тогда следовало обратить на это особое внимание (мне тут впервые пришло в голову, что вы-то, возможно, как раз и обратили). Но это уже тогда было плохим знаком… Да, большие трагические черные глаза скорбели по поводу излишних затрат воды — эта фраза вполне в духе той книги, которая лежала открытой на его коленях, книга опять-таки автора с Шикасты, называется «Герой проигранного дела». Он не смотрел на экран, на который проецировались его медитации за истекший день, кстати, этой программой я горжусь: опять Шикаста! Просто бесценной оказалась та бедная планета при разработке нашей канопианской методики для нынешних условий! Две огромные армии, снабженные новейшим оружием убийства в рамках существующей технологии, воевали друг с другом в течение четырех Ш-лет, проявляя предельный героизм и преданность долгу, и все это в самых гнусных и жестоких условиях, ради целей, которые спустя поколение их собственные непосредственные преемники оценят как глупость, самообман и жадность, все это подстрекалось словами, использованными для воспламенения бурного соперничества на почве национализма, причем каждая нация была убеждена, под гипнозом слов, что именно ее дело правое. Миллионы людей пали, непоправимо ослабив обе нации.

— Инсент, — сказал я, — да ты не принимаешь лекарство!

— Нет! — закричал он, вскочил и обеими руками вцепился в столбик балюстрады, слезящимися глазами уставясь на бьющиеся и гудящие волны, брызги от которых долетали до окон больницы. — Нет! Больше мне не вынести! Не могу и не буду! Я не могу вынести ужаса этого мира! А сидеть тут час за часом и смотреть на эту запись трагических потерь и утрат…

— Ну, — заметил я, — ты же не бросишься в волны, правда ведь?

Это оказалось моей ошибкой, Джохор. Я недооценил его деморализации, но как раз успел поймать Инсента за руку, когда он решил махнуть через балюстраду.

— Еще чего, — услышал я свой голос, я его бранил, — что за безответственность! Ты прекрасно знаешь, что тебе надо просто вернуться и все начать сначала! Ты знаешь, во что обойдется новая экипировка для тебя, а уж чего стоит поместить тебя в нужное место и в нужное время… — Я записываю эту маленькую тираду, чтобы показать вам, как быстро на меня повлияла общая атмосфера; вы уверены, что я гожусь для этой работы? Но Инсент тут же принялся жалеть себя и обвинять себя, сказал, что ни на что не годен (да, я услышал отзвук своих огорчений — спасибо!), что не готов к этой работе, недостоин Канопуса. Да, он был готов согласиться (потому что знал, что я не могу быть неправ), если бы я настаивал, что Шаммат — зло; но это убеждение осталось бы лишь у него в голове, чувства же у него были не в ладу с мыслями, он не верил, что когда-нибудь снова станет цельной личностью… И все это — под музыку Чайковского и Вагнера.

Я включил для него особую терапевтическую программу, иллюстрируемую роликом новостей о последних волнениях на планете, находящейся на самом краю Сирианской империи, где она граничит с Империей Путтиоры. Обитатели Полши, постоянные жертвы набегов той или другой Великих Держав, иногда Сириуса, а иногда Путтиоры, благодаря этому непрерывному давлению на них и напряженной обстановке, из-за постоянно прилагаемых усилий сохранять свою национальную идентичность и самоощущение себя гражданами Полши, выработали в себе лихой, героический, отчаянный национальный характер, которым они издавна славятся. В двух огромных империях (не говоря уж о нашей) полшане известны своей особо трагической и даже склонной к самопожертвованиям натурой. Более благоразумные соседи критикуют их за это, особенно те, кого более крепко прижала пята (простите за выражение) Путтиоры или Сириуса; но ими восхищаются другие, менее прижатые планеты, обычно степень этого восхищения обратно пропорциональна расстоянию от оказывающих давление центров власти. Таким образом, «дело полшан» имеет тенденцию особенно страстно превозносить такие планеты, как Волиен, которые сами давно не подвергались нашествиям.

Войны и резня, которые всегда наводняют Полши, в последнее время прекратились, настолько надолго, что успело вырасти поколение, личный опыт которого сводится лишь к словесным поощрениям Сирианской Риторики, к идеям, генерированным Сирианской Моралью. И этот самый восхитительно храбрый народ заявил Сириусу, что Сирианская Мораль и ее хранители, по определению, должны приветствовать самоопределение планет, справедливость, свободу демократии (и так далее и тому подобное). Потому Полши намерена впредь взять в свои руки управление собственными делами. В то же время эти неустрашимые люди приглашают все соседствующие с Сириусом колонии последовать их примеру — пойти по пути самоопределения, демократии, справедливости, Морали (и так далее и тому подобное). Сириус (в данном случае Консерваторы) следил за всем этим без удивления, потому что мятеж — это и есть то главное, чего они ожидают и что изучают, и не делал абсолютно ничего, воздерживаясь от интервенции вплоть до того момента, когда герои уже дошли до того, что выбрали собственное правительство, которое отбросит Сирианскую Мораль и установит свою. И тогда Сириус зашевелился. Благодаря этой задержке они дали возможность каждой отдельной личности обоего пола, потенциально готовой к подрывной деятельноста, самоопределению, героизму, враждебной агитации, антисирианским настроениям, принятию Морали Полши (и так далее и тому подобное), проявить себя и таким образом допустить, чтобы их арестовали, уничтожили, изолировали, то есть позволили обезвредить возможную оппозицию. По крайней мере, на срок существования настоящего поколения.

— Клорати! — взывал Инсент со слезами на глазах. — Вы говорите, что тирании никогда не следует противодействовать?

— Когда ты слышал от меня такие слова?

— Да вы только посмотрите на это благородство! Какое самопожертвование! Какая отвага! Какой безрассудный героизм! А вы стоите тут с сухими глазами, Клорати! Империи появляются и исчезают, говорите вы, и я помню, как вы невозмутимо излагали эту тему на наших занятиях в Канопусе. Но они рушатся, безусловно, потому, что восстают порабощенные народы! Разве не так?

— Инсент, ты согласен со мной, что исход и последствия данного конкретного героического эпизода было не так уж трудно предсказать?

— Я не хочу об этом думать! Я не могу этого вынести! Я бы хотел умереть! Я ничего знать не желаю! Выключите эту ужасную штуку!

— Инсент, — увещевал я, — тебе придется выслушать меня: ты очень болен. Но ты обязательно выздоровеешь, можешь мне поверить.

И я ретировался, оставив его рыдающим, он заламывал руки, потом широко их раскинул, обратившись к волнам, будто собирался обнять весь океан.

Проконсультировавшись с врачами, я узнал, что никому до сих пор не удавалось так долго устоять против этого лечения. Было понятно, что они растерялись. В конце концов, такое интенсивное разнообразие приемов гомеопатической медицины — лучшее (если не худшее) из того, на что мы способны. Короче, никогда у нас не было случая, подобного Инсенту. В каждом другом остром случае сравнительно быстро наступает стадия, выражаемая словами «Ну и что!», после которой пациент быстро выздоравливает.

Когда врачи заявили, что больше ничего не могут предложить, я их успокоил, сказал, что обдумаю этот вопрос сам и возьму на себя ответственность.

Потом ненадолго заглянул в отделение Риторической Логики, работа которого основана на противоположном принципе, а именно — снятии эмоционального стимула.

В верхнем этаже того крыла здания, которое не выходит на океан (из его окон видно начало пустыни, где с одной стороны высятся горы, а с другой — темный неподвижный лес), мы построили просторные, не заставленные мебелью побеленные комнаты, тишину в которых нарушают только щелчки компьютеров, куда с диспетчерского пульта подаются исторические тезисы, типа «капитализм есть несправедливость», «коммунизм есть несправедливость», «свободный рынок есть прогресс», «монархия — гарант стабильности», «диктатура пролетариата должна предшествовать отмиранию государства». И прочее в том же духе.

Но эта палата была пуста: ее время еще не пришло.

В поездку к Ормарину я не взял с собой агента 23. У того наблюдались явные симптомы заболевания Риторикой. Этот парень сам просился в исправительное заключение и потом доказал, что болезнь на самом деле овладела им всерьез, потому что он уже не понимал, что болен, а заявлял с большим чувством, что высокий стиль, в котором написана Конституция «Империи» Волиен, сулившая счастье, свободу и справедливость каждому своему жителю как неотъемлемые, неотчуждаемые права, ему кажется «самым волнующим», что он встречал в жизни. Сейчас бедняга помещен в палату Умеренной Риторики и, надеюсь, скоро придет в норму.

Теперь об Ормарине.

Проще всего его можно охарактеризовать, сказав, что в нем воплощается ряд противоречий: он работает в очень напряженных условиях, и в этом его сила и его же слабость.

Вспомните, когда Волиен завоевал Волиендесту, местные жители были уничтожены или взяты в рабство, и их собственную страну у них фактически отобрали. Может, вы не помните, потому что это в принципе невозможно, но этот жестокий процесс совершался под напев риториков, заявлявших, что все это делается ради блага названных народов. Умение искажать истину методами риторики — это и есть то умение, которое, естественно, особенно интересует наших канопианских исторических психологов в связи с Сирианской империей, но мне кажется, что они просмотрели крайние случаи этой патологии, пример чему — «Империя» Волиен. По крайней мере, я обращаю внимание на это умение искажать истину сейчас, потому что оно жизненно важно для того, что я замечаю при своих поездках (в основном секретных) по Волиену и его четырем колониям.

Ормарин всю свою жизнь воплощал тип «неудачника», хотя его надо воспринимать не как жалкого полураба, а, пожалуй, как менее удачливого среди победившего меньшинства. Будучи разумным существом, он вполне осведомлен об этой аномалии и для компенсации способен, дай ему только повод разразиться потоком жалостливых и скорбных слов, описывая состояние народа. Такое умение Ормарина лить словесные потоки сетований вполне оценили его сограждане, которые на официальных мероприятиях требуют от него скорбных выступлений по поводу эксплуатируемых, начиная со слов типа: «А теперь я хочу сказать, что положение наших товарищей, таких же рабочих, как мы, всегда на переднем крае моих забот…» и так далее.

Лиана Мориарти

Это и есть первое и худшее противоречие в характере Ормарина.

Яблоки не падают никогда

А вот и следующее: хотя он представляет интересы наиболее необеспеченных своих сограждан, причем некоторые из его сотоварищей действительно живут в нищете, его же собственный образ жизни вряд ли можно описать как отсутствие достатка. Его вкусы совпадают со вкусами счастливого меньшинства во всей «Империи» Волиен; но он понимает необходимость это скрывать. Было время, когда Ормарин считал эту необходимость лицемерием и претерпел кое-какие мучительные перемены в образе жизни: в какой-то момент решился жить на среднюю зарплату низкоквалифицированного рабочего, в другой — на свою зарплату чиновника; а в какой-то еще период жизни провозглашал в своих речах, что статус обязывает его жить лучше, чем живет средний человек, но только с целью демонстрации того, что доступно для всех, — и так далее. Но тут возник другой фактор — вы, думаю, угадали, кто и что, — это Кролгул, истинное воплощение Шаммат, Отец Лжи. Из конца в конец и во всех направлениях империи странствовал и сейчас странствует Кролгул, по всем пяти планетам «Империи», — преследуя свою цель: представлять черное белым, а белое — черным.

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2022

Кролгул — персона внешне привлекательная, со всеми достоинствами крепкого малого, носителя бессознательной жизненной силы, и он покорил Ормарина тем, как в своей шумной манере, весело и откровенно, отчетливо и грубовато, сформулировал волновавший Ормарина компромисс его жизни.

— Посмотри на это честно, — сказал он, — в такое время, когда надо выжить, когда всем не повезло, мы должны плыть по течению и адаптироваться к обстоятельствам.

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

Он представил Ормарина самому себе как личность, способную успокоить народ, от которого получает власть, личность, по своей сущности воплощающую их всех и каждого из них, или такую, какой каждый бы хотел видеть себя. Он научил Ормарина смотреть на себя как на человека надежного, обстоятельного, обходительного, — добродушно терпимого к собственным недостаткам в отношении плотских удовольствий, — хотя эти недостатки должны быть самыми примитивными слабостями, — как на человека, обладающего чувством юмора, говорящего неспешно, носителя здравого смысла.

Издательство Иностранка®

В сущности, если говорить об Ормарине, картинка не так уж безумно далека от истины: Ормарин на самом деле обладает многими из перечисленных качеств. Но Кролгул наклепал множество особ, отвечающих этому имиджу, по всей «Империи», так что куда ни пойдешь — всюду натыкаешься на представителей «рабочих» или «народа», которые обходительны, обстоятельны и так далее, — и которые все, без исключения, курят трубку и пьют пиво и виски (конечно, в меру), поскольку эти привычки ассоциируются со здравым смыслом и благонадежным поведением.

* * *

Ормарин вскоре перестал комментировать, что ненавидит курить трубку и пить пиво, не любит виски, а сигареты предпочитает определенного сорта, конфискованные космическими рейдерами из грузовых кораблей Сириуса, вместе с раздобытым таким же образом нектаром, произведенным на Сириусе (в метрополии). Ему неуютно в той личине, которую он сам же на себя и надел, он извиняется за нее, когда ему кажется, что его собираются критиковать. Итак, это вторая его черта, или противоречие.

Третье противоречие: его предки родом с Волиена, тем не менее вся жизнь Ормарина построена на борьбе — на словах — с доминированием Волиена, хотя в то же время он желанный гость на этой планете, где получили образование его дети. Волиен выкачивает богатства из своих четырех колоний, представляя себя в то же время их благодетелем под лозунгами типа «Помощь несчастным» и «Развитие отсталых». Таким образом, Ормарин постоянно участвует в проектах «развития» Волиендесты, разработанных на Волиене, но при этом неизменно протестует, произнося великолепные речи, которые исторгают слезу из глаз каждого слушателя (даже у меня самого, если не спохвачусь вовремя, так что да, я вполне осознаю исходящую от него опасность), вещая, что мол эти проекты — одно лицемерие.

Моей матери с любовью
Четвертое противоречие связано с Сириусом. Поскольку самому Волиену сравнительно нечего бояться нашествий, благодаря высокому моральному духу его населения, которое хорошо кормится, имеет благоустроенное жилье и получает хорошее образование, по сравнению с четырьмя его колониями, Сириус игнорирует метрополию (разве что засылает на Волиен своих шпионов) и в первую очередь оказывает давление на его колонии, особенно на Волиендесту, так что Ормарин, ненавидящий «голый империализм» Волиена, — именно так он, от лица своих избирателей, всегда говорит об этой планете, где родились его собственные не очень отдаленные предки, — способен скорее, чем обитатели Волиена, посочувствовать Сириусу, чьи попытки вступить в переговоры всегда выражены в виде «помощи» или «совета» и, конечно, в виде бесконечных и красноречивых риторических описаний колониального положения Волиендесты.



На Волиендесте, а также на Волиенадне, на Мейкене и Словине не хватает больниц и учебных заведений любого рода, там нет таких удобств, какие на Волиене считаются само собой разумеющимися, — и все это Сириус предлагает «безвозмездно».

Пролог

Иногда среди разглагольствований риториков Волиена встречаются отточенные и меткие фразы. Вот одна из них: «Нет такого понятия, как бесплатный ланч». К сожалению, Ормарин не соотносит эту символическую фразу со своим положением.

Мое же собственное положение осложнилось: мне не хотелось, чтобы он применил эту фразу ко мне, здесь она неприемлема.

На обочине дороги под серым дубом лежал велосипед, руль вывернут под странным углом, будто хозяин со злости швырнул своего железного коня что было силы.

Я встретился с Ормарином на официальном мероприятии: он стоял на склоне низкого холма с группой сподвижников и наблюдал, как подрядчик с Сириуса строит участок шоссе.

Раннее утро субботы, пятый день сильнейшей жары. Больше сорока пожаров в буше полыхали по всему штату в разных местах. В шести районных центрах было объявлено предупреждение: «Немедленная эвакуация», но здесь, в пригороде Сиднея, опасности подвергались только астматики, которым рекомендовали не выходить из дому. Город накрыла зловещая желто-серая дымка, густая, как лондонский туман.

Это шоссе, восхитительное сооружение, двухполосная магистраль, свяжет столицу с морским портом. Сириус постоянно доставляет самолетами все новые партии рабочих со своих планет 46 и 51, поселяет их в соответствующих кварталах, охраняет их и следит за ними. Этим несчастным не разрешено вступать в контакт с местным населением, так потребовало правительство Волиендесты. И вот так получилось, что я увидел Ормарина в еще одной его сомнительной роли, характерной для этого человека: он со своими товарищами, возможно, и не одобрял использование рабского труда или жестокого обращения с рабочими, и все же они пришли сюда поаплодировать получению «дара» — этой дороги. Когда я подошел поближе, все мужчины-чиновники тут же достали свои трубки и задымили, а две женщины торопливо спрятали надетые на них привлекательные шарфы и украшения сирианского происхождения. Я подошел как раз вовремя и услышал речь Ормарина, которую транслировали для дорожных рабочих, их охраны и делегации с Сириуса.

На пустынных улицах тихо, слышен лишь громкий стрекот цикад, доносящийся словно из-под земли. После беспокойных жарких ночей, проведенных в тревожной полудреме, большинство людей спали; одни лишь ранние пташки, позевывая, листали большими пальцами странички на экранах своих телефонов.

«Выступая от лица трудящихся мужчин и женщин этой планеты, я с большим удовольствием открываю этот участок шоссе и выражаю благодарность нашим щедрым благотворителям с Сириуса…» и так далее. И в этот момент Ормарин уже сообразил, кто к ним подошел.

Брошенный велосипед был новехонький, в рекламе про такие пишут «винтажный дамский»: мятно-зеленый, семь скоростей, светло-коричневое кожаное сиденье и белая плетеная корзина. При виде подобного велика сразу воображаешь, что катишь на нем прохладным утром по европейской горной деревушке, на голове – берет вместо защитного шлема, а под мышкой – ароматный свежий багет с хрустящей корочкой.

Ормарин мне симпатизирует и всегда рад нашим встречам. Потому что знает: передо мной ему не надо надевать личину. Все же он, правда, иногда подозревает, что я шпион с Сириуса; или вообще какой-то шпион откуда-то, может, работаю на правительство центрального Волиена. Иногда Ормарин шутит, что «не должен бы связываться со шпионами», одаривая меня взглядом, в котором смешаны «откровенная честная скромность» (часть имиджа государственного чиновника) и внутренняя неловкость от необходимости нести этот имидж. Или имиджи…

Я обычно в ответ шучу, что в любой момент времени среди его помощников есть как минимум один шпион центрального правительства Волиена, один работающий на власти Волиендесты, и, возможно, по одному с Волиенадны, ВЭ 70 и ВЭ 71, а также несколько с Сириуса. Он отвечает шуткой: мол, если это правда, тогда, выходит, половину его помощников составляют шпионы. Я шучу: мол, он наверняка понимает, что сам дал точное описание своего окружения. И тут Ормарин надевает личину, обязательную для таких моментов, — будто его вынудили согласиться с невозможной правдой, — этакое выражение хитрости и умудренного жизнью сожаления и одновременно скептицизма, говорящего, что ничего уж тут не поделаешь.

На выжженной солнцем траве лежали четыре зеленых яблока, которые, видимо, выкатились из опрокинувшейся велосипедной корзинки.

Он на самом деле окружен шпионами всех типов, некоторые из них — его самые квалифицированные помощники. Шпионы, наделенные особым талантом, скажем, администрирования, которые просочились в административные органы с целью шпионажа, часто наслаждаются своим побочным занятием и даже дослуживаются до высоких постов и тогда, бывает, сожалеют, что не начали свою карьеру с поста простого «слуги народа», как тут это называется. На своих же закрытых встречах они высказывают огорчения типа «Ох, понимал бы я раньше, что гожусь для настоящей работы, так не пришлось бы мне довольствоваться шпионской деятельностью». Но это уже другая история.

Семейство черных мясных мух заняло места на серебристых спицах велосипеда, насекомые сидели абсолютно неподвижно, словно мертвые.

Ормарин вскоре закончил официальную часть мероприятия; его коллеги разошлись; он сбросил свой официальный имидж, обменявшись со мной заговорщической улыбочкой, и мы вместе уселись на склоне холма. На вершине холма напротив нас контингент с Сириуса направлялся в свой космолет, чтобы ехать домой. Несколько сотен рабочих с Сириуса суетились вокруг шоссе, и до нас доносились окрики и приказы надсмотрщиков.

Машина, «Холден V8 Коммодор», подрагивающая в ритме рока восьмидесятых, подъехала со стороны перекрестка на неуместно большой по меркам этой тихой семейной округи скорости.

Погода на этой планете неустойчива, но изредка выпадают минуты, когда не приходится терпеть неприятную жару, холод или многочисленные осадки.

Мы в молчании следили за одним человеком, который только что был рядом с нами: он бегом догонял группу с Сириуса, чтобы доложить обо мне и моем прибытии.

Моргнули стоп-огни, и автомобиль задним ходом, скрипя шинами, подкатил к велосипеду и остановился. Музыка стихла. Вылез водитель с сигаретой в зубах. Худой, босой и с голой грудью, из одежды на нем – одни синие футбольные трусы. Оставив дверь открытой, он с отработанной балетной грацией на цыпочках дошел по уже горячему асфальту до травы, где присел на корточки, чтобы осмотреть велосипед. Погладил проколотую шину на переднем колесе, будто лапу раненого зверя. Мухи зажужжали, вдруг ожив и забеспокоившись.

Я облегченно вздохнул, когда Ормарин решил не начинать свою ритуальную жалобу в стиле «Ох, как ужасно, когда вынужден работать с обманщиками…» и так далее. Вместо этого он обратился ко мне с вопросом:

— Прекрасное шоссе они там строят, да?

Мужчина бросил взгляд в обе стороны вдоль пустой улицы; прищурившись, затянулся сигаретой, пожал плечами, после чего одной рукой подхватил велик и встал. Он подошел к машине и, ловко отцепив переднее колесо велосипеда с помощью специального рычажка, чтобы поместился, положил велосипед в багажник, как покупку.

— Согласен. Уж что-что, а строить дороги сириане умеют. Оно называется шоссе первого класса, первого сорта для войны второго типа, с полной оккупацией. — Мой ответ был тщательно продуманным: я хотел натолкнуть Ормарина наконец на вопрос: а сам-то ты откуда?

— Не сомневаюсь, им можно будет воспользоваться для любых перевозок! — поспешно сказал он и огляделся в поисках чего-нибудь нейтрального, желая перевести разговор на другую тему.

Потом сел обратно в машину, захлопнул дверь и уехал, довольный собой, отстукивая на руле ритм песни «Highway to Hell» группы AC/DC. Вчера был День святого Валентина, и он, очевидно не веря в это капиталистическое дерьмо, собирался подарить находку своей жене со словами: «С прошедшим Днем святого Валентина, малышка», – и подмигнуть иронично, и это помогло бы исправить случившееся накануне, и были шансы, что сегодня вечером ему повезет.

— Ничего подобного, — твердо заявил я. — То, что строит Сириус, предназначено для четко определенной цели. Это шоссе предназначено для целей оккупации после войны второго типа.

Может, хоть теперь-то он наконец спросит? Нет! В ответ я услышал:

Ему не повезло. Тотально. Через двадцать минут он был мертв, умер мгновенно после лобового столкновения. Водитель трейлера, съезжавшего с шоссе, не заметил знака «Стоп», скрытого разросшимся амбровым деревом. Местные жители уже много месяцев жаловались на этот знак. Тут непременно случится авария, говорили они, так и вышло.

— Да брось ты, не будешь же смотреть в зубы каждому дареному коню.

— Еще как будешь. Особенно этому.

На жаре яблоки сгнили быстро.

Увы, я неточно все рассчитал, потому что Ормарин принял героическую позу, оставаясь сидеть по-прежнему на небольшом камне рядом с симпатичным цветущим кустом, и завел свою песню:

— Мы будем сражаться с ними на пляжах, мы будем сражаться с ними на дорогах, мы будем сражаться с ними в воздухе…

Глава 1

— Не уверен, что вы многого добьетесь, сражаясь с Сириусом в воздухе, — благоразумно заметил я, намереваясь сбить эту напыщенную манеру, в которую все они тут запросто впадают.

Наступило молчание. Ормарин по-прежнему бросал на меня быстрые беспокойные взгляды. Но не знал, о чем спросить. Или же просто не хотел задавать мне ключевого вопроса, и, возможно, это было как раз хорошо. Дело в том, что понятие «Канопус» у них всегда ассоциируется с мифом, и он, возможно, не смог бы понять моего объяснения или же не так быстро его воспринял бы, как мне требовалось.

Двое мужчин и две женщины сидели в дальнем углу кафе под фотографией в рамке – подсолнухи на рассвете в Тоскане. Рослые, как баскетболисты, они опирались локтями на круглую мозаичную столешницу и наклонялись друг к другу, так что почти тыкались лбами. Говорили они тихими, напряженными голосами, будто речь шла о международном шпионаже, что совершенно не соответствовало атмосфере приятного летнего субботнего утра и обстановке этого маленького загородного кафе, где воздух напоен ароматом свежеиспеченного грушево-бананового хлеба, а из стереосистемы лениво выплывают звуки мягкого рока под аккомпанемент промышленного шипения и скрежета помола, издаваемых кофемашиной.

Я облегчил Ормарину жизнь, заставив считать меня пришельцем с Сириуса, хотя бы временно:

— Я видел, как строили шоссе такого типа на десятке планет перед тем, как на них вторгнуться.

– По-моему, они братья и сестры, – сказала официантка боссу; сама она была единственным ребенком в семье, а потому чужие братья и сестры вызывали в ней жгучий интерес и компания за столиком ее заинтриговала. – Они и правда все очень похожи.

Опять наступило молчание.

— Ох, нет, нет, — помолчав, сказал он. — Не могу с тобой согласиться. Я хочу сказать, все мы знаем, что у Сириуса сейчас хватает забот, им надо поддерживать в подчинении свои соседние планеты; не станут же сириане добавлять себе хлопот… и вообще… нечего им думать, что они одолеют… — Затем последовали несколько минут ритуального патриотического колебания воздуха.

– Все болтают и болтают, видно, заказа от них не дождешься, – проворчал босс, который был одним из восьми детей и не находил ничего интересного в братьях и сестрах.

На эти слова я ничего не ответил, и Ормарин сменил тон и уже другим голосом, тихим, испуганным, проговорил:

После страшнейшего ливня с градом на прошлой неделе и всю эту шли благословенные дожди. Пожары локализовали, дым рассеялся, одновременно просветлели и лица людей, в кафе снова появились посетители с наличными, так что им нужно было быстро приспосабливаться к новой ситуации.

— Но я не могу без страха на это смотреть — я действительно не думаю, что захотел бы жить под властью сирианской оккупации.

Я процитировал ему отрывок из истории Волиендесты, какой она записана в наших хрониках:

– Они говорят, что не успели посмотреть меню.

— Из четырнадцати планет Звезды П 79 три обитаемы: Планета Три и две ее луны. Главная особенность их истории — что их жители тысячелетиями вторгались друг к другу и заселяли чужие планеты. Самый долгий период стабильности составлял несколько тысяч тысячелетий, когда Луна Два захватила и победила две другие планеты и удерживала их в своем подчинении путем особо жестокого деспотизма…

– Спроси их еще раз.

Он перебил меня, на что я и рассчитывал:

— Прости, Луна Два — это была та планета или…

Официантка снова приблизилась к столику, заметив, что вся компания сидит в одной и той же позе – обхватив ногами передние ножки стульев, словно для того, чтобы не съехать с сидений.

— Это были вы. А Волиенадна — Луна Один.

– Извините?

Чудесное это было зрелище — наблюдать, как на лице Ормарина появилось выражение удовлетворенной гордости, о котором сам он и не подозревал.

— Мы, Волиендеста, управляли всеми тремя планетами? Волиен тогда, значит, был неудачником?

Они ее не услышали. Все говорили одновременно, голоса перемешивались. Эти люди явно родственники. Даже их голоса звучали похоже: низкие, глубокие, хрипловатые, будто у всех больное горло и нездоровые тайны.

— Да, это ты верно сформулировал: Волиен и ваша братская планета Волиенадна были неудачниками.

– Фактически она не пропала. Она прислала нам сообщение.

Ормарин осознал, что выражение торжествующей гордости вряд ли украшает оппонента империй, подкорректировал выражение лица и сказал:

– Отец говорил, что исчез ее новый велосипед.

— В нашей истории не говорится ничего подобного. И, кроме того… — оппонент империй подбирал подходящие слова, — …местные жители — довольно отсталый народ. Я хочу сказать, в этом нет их вины… — И тут он стал бросать боязливые взгляды направо и налево, на случай, не подслушивает ли кто. — …Есть логичные объяснения этому, исторические причины, но они немного, скажем так…

— Отсталые, — категорично сказал я, и на его лице выразилось облегчение.

– Что? Это странно.

— Как всегда бывает, — продолжал я, — тогда настало такое время, что народы двух порабощенных вами планет стали сильными и уверенными в себе, преодолели трудности и разработали втайне способы и методы, как свергнуть — не вас, а ваших предшественников, которых они почти целиком стерли с лица земли. Впрочем, невелика потеря, раса-то была довольно несимпатичная. По крайней мере, так считали те, кого они подчинили себе. Но еще сохранились их черты в аборигенах, если знаешь, куда смотреть.

– Значит… она просто уехала по улице прямо в закат?

— Удивительно, — пробормотал Ормарин, и на его широком честном лице (пожалуй, сейчас по-настоящему честном) отразилась напряженная попытка вникнуть в историческую ретроспективу. — И мы ничего об этом не знаем!

– Но она не взяла шлем. По-моему, это очень странно.

Для меня наступила минута сказать «Зато, к счастью, знаем мы…», но я решил пока промолчать о Канопусе. Я видел, как Ормарин в высшей степени задумчиво и проницательно рассматривает мое лицо; он знал намного больше, чем говорил, и даже больше, возможно, чем признавался сам себе.

— Остальное узнать не желаешь? — спросил я.

– Думаю, пора заявить о ее исчезновении.

— Ты должен понимать, для меня все это — просто настоящий удар.

– Прошло больше недели. Это слишком долго.

– Как я говорил, фактически она не…

— То, что я сейчас тебе расскажу, записано в вашей истории, хотя, конечно, подано не под таким соусом, как у нас. Итак, слушай. Луну Два — это вы — и Луну Один оккупировал Волиен на несколько В-веков. И это оказалось не так чтобы плохо. Ваша планета — Луна Два — погрязла в невежестве настолько глубоком, что ваши прежние подчиненные с Волиена вас завоевали. Жители Волиена, до недавнего времени ваши рабы, были очень самоуверенны, знали всякие ремесла и технику, все это в основном позаимствовали от вас. Пожалуй, именно они сохранили для вас ваше наследие, хотя бы частично. Эти черты были представлены, пожалуй, можно сказать, представлены по-новому и сохранились на Волиене, хотя из-за внутривидового скрещивания в той новой расе — энергичной новой расе Волиена — скоро стало трудно определить, кто родом из аборигенов, а кто с Волиена. И этот же процесс шел на Волиенадне. Там даже быстрее, потому что из-за ужасно тяжелой жизни на той ледяной планете тамошний народ всегда был крепким и выносливым. Очень скоро Луна Один, или Волиенадна, частично отвергла, частично поглотила своих пришельцев с Волиена, ну а затем победила Волиен и заселила вашу планету.

— Один из моих предков, — с гордостью вставил Ормарин, — был родом с запада Волиенадны.

– Она по всем признакам пропавшая, так как мы не знаем, где она.

— Оно по тебе и видно, — заметил я.

Официантка повысила голос до такой степени, что он оказался в опасной близости к грубому:

Со скромным видом Ормарин протянул вперед обе руки, чтобы вызвать у меня восхищение. Руки были очень большие, сильные, характерные для жителей запада Волиенадны.

– Вы готовы сделать заказ?

— Не забудь, мы задали им хорошую трепку, так что победа далась им нелегко, — похвастал он.

— Нет, конечно. Когда они высадились, их встретила армия в тысячу волиендестанцев, и вся тысяча полегла. Все до единого, всех испепелило оружие Луны Один.

Они ее не услышали.

— Это верно. Наша Доблестная Тысяча. А агрессоров было убито девять десятых, хотя у волиендестанцев, по сравнению с ними, было весьма примитивное оружие.

– Кто-нибудь уже заходил домой?

— Да, бойня была та еще: и местных много полегло, и пришельцев.

– Папа сказал, пожалуйста, не приходи. Говорит, он очень занят.

— Это точно.

– Очень занят? Чем же это?

— Славная, героическая глава в истории обеих сторон.

— Да уж.

Официантка прошаркала мимо них между стульями и стеной, чтобы кто-нибудь ее заметил.

— Я сегодня любовался двумя памятниками — они стоят бок о бок на вашей главной городской площади, в память о том славном дне, один в честь Доблестной Тысячи, волиендестанцев с Луны Два, а другой — в память Героических волиенаднанцев, с Луны Один. Это ваши предки, их кровь течет в ваших жилах. Вместе, конечно, с кровью волиенцев и многих других.

– Знаете, что может случиться, если мы заявим о ее исчезновении? – проговорил тот из двоих мужчин, что выглядел получше. На нем была льняная рубашка с закатанными до локтя длинными рукавами, шорты и ботинки без носков. Ему едва перевалило за тридцать, предположила официантка, бородка клинышком и этакий низкопробный харизматический шарм звезды из реалити-шоу или агента по недвижимости. – Подозрение падет на отца.

Ормарин смотрел на меня не отрываясь, задумчиво, немного скорбно.

— Верно, парень, — сказал он. — Я теперь тебя понял довольно хорошо. Ты меня предупреждаешь — о чем же?

– Подозрение в чем? – поинтересовался другой мужчина, потрепанная, урезанная ввысь и растянутая вширь, более дешевая версия первого. Бородки у него не было, он просто нуждался в бритье.

— А сам ты как думаешь, Ормарин?

— Ты на самом деле считаешь, что Сириус станет?..

– Что он… понимаешь… – Хорошо одетый брат провел пальцем по шее.

— Вы слабы, разобщены, в упадке.

Официантка притихла. Это был самый увлекательный разговор из всех, что она слышала за время работы в кафе.

— Мы будем сражаться с ними на…

— Да, да. А ты не думаешь, что?..

– Боже, Трой! – воскликнул плохо одетый брат. – Это не смешно.

— Откуда ты так в этом уверен, если сам не агент Сириуса, а? Я уж начинаю подозревать…

Первый пожал плечами:

— Нет, Ормарин, я не их агент. И я уверен, что ты на самом деле не думаешь ничего подобного. Зачем мне какие-то особые источники информации, чтобы понять очевидное? Когда планета слаба, разобщена, пришла в упадок, почти всегда ее захватывает более сильная планета или группа планет. Это такой закон. Если не Сириус, найдется другая держава. Почему ты считаешь, Ормарин, что этот закон не для вас?

– Полиция спросит, не ссорились ли они. Отец ответит, что ссорились.

Внизу, в долине, темнело. Охранники, бегая вокруг толпы по новому шоссе, пинками согнали сотни рабов — дорожных строителей — в колонну по двое и на ночь увели в бараки.

– Но ведь…

— Бедняги, — вдруг страстно проговорил он с неподдельной жалостью. — Такой же будет и наша участь?

Я ответил:

– Может быть, папа и правда имеет к этому какое-то отношение, – сказала самая младшая из четверых женщина в коротком оранжевом платье в белую ромашку, надетом поверх завязанного на шее купальника, и в шлепанцах. Волосы у нее были выкрашены в голубой (официантка мечтала именно о таком оттенке) и закручены в мокрый липкий неряшливый узел на затылке над самой шеей. Руки у нее блестели, намазанные кремом от загара, будто она только что с пляжа, хотя отсюда до побережья было не меньше сорока минут езды. – Может, он сорвался. Может, он наконец сорвался.

— Сирианская империя давно прошла свой пик развития. Она медленно растет уже в течение… ты просто не поймешь, если я тебе сейчас расскажу, скольких тысячелетий. Ваша история насчитывает несколько тысяч ваших лет. Сирианская империя самая большая по размеру в нашей галактике. Бывало время, когда ее рост замедлялся, случались периоды, когда она уменьшалась в размерах из-за нерешительности своих правителей. Но в целом она растет. Этот последний период отличается маниакальным и неистовым незапланированным ростом, из-за внутренних распрей среди правящих классов Сириуса. Интересно отметить: по нынешней теории управления Сирианской империей, ее расширение не предполагается! Увеличение территории не стоит на их повестке дня. Они не глупы, эти сирианцы, по крайней мере, не все из них глупы: хоть кто-то отдает себе отчет, что они не контролируют своих действий, и только сейчас начали понимать, что это возможно, что империя может контролировать свое развитие в соответствии с… но это уже другая история. — Я наблюдал за лицом собеседника, ловя проблеск понимания, и если бы заметил хоть малый его признак, я бы договорился в итоге до разговора о Канопусе и о том, что управляет нами. Но на лице Ормарина застыло только напряженное внимание — попытка следить за ходом моей мысли, которая, даже если и была доступна его пониманию, но для него оказалась слишком новой, сразу не усвоить. — Недавно я имею в виду сравнительно недавно, конечно, — Сириус захватил несколько новых планет, но не в результате планового и осмысленного решения, вовсе нет, а просто из-за того, что было поспешно принято какое-то решение, принято в ответ на непредвиденное обстоятельство.

– Прекратите, вы оба! – потребовала вторая женщина, в которой официантка опознала постоянную посетительницу: самый большой, самый горячий кофе с соевым молоком.

— Поспешно, — пробормотал Ормарин, указывая на прекрасное полотно шоссе, простирающееся под нами, по которому рабов-рабочих отводили на ночь в бараки.

Ее звали Бруки. Бруки – с «и» на конце. Они писали имена клиентов на крышечках стаканов, и однажды эта женщина заметила застенчивым, но твердым тоном, как будто не могла удержаться, что на конце ее имени нужно ставить «и». Она была вежливой, но неразговорчивой и обычно немного на взводе, как будто уже знала, что день у нее не задался. Она расплачивалась пятидолларовыми банкнотами и всегда оставляла монету в пятьдесят центов в кружке для чаевых. Каждый день на ней были темно-синяя рубашка поло, шорты и кроссовки с носками. Сегодня она оделась как для выходного дня – в юбку и топ, но все равно была похожа на военнослужащую в увольнении или на учительницу физкультуры, которая не купится на твои отговорки, мол, у меня живот скрутило.

— Решение о строительстве этого шоссе было принято один С-год назад. Это произошло, когда Волиен захватил две планеты, которые Сириус считает частью своей Империи.

— Ты не досказал мне ту историю.

– Отец никогда не поднял бы руку на маму, – сказала она своей сестре. – Никогда!

— Западные люди, те беспринципные победители, кровью которых ты так гордишься, создали тут и на Волиене широко разветвленное общество с разнообразными ремеслами. — Тут я заметил, что Ормарин тонко улыбнулся, глядя вниз, на свои могучие западные руки. — Но, как всегда бывает, Луна Один и ее две колонии потеряли импульс развития… На этот раз наступила очередь Волиена снова вознестись и победить. Это была довольно интересная маленькая империя, недавняя Империя Волиен, у нее были свои умеренные представления о справедливости, власти были небезразличны к благосостоянию своего народа, по крайней мере в теории, они пытались ввести в свой правящий класс верхние слои населения побежденных народов…

– О боже мой, конечно нет! Я пошутила! – Девушка с голубыми волосами всплеснула руками.

Я увидел, что мой собеседник пристыжен, и услышал, как он вздохнул.

Официантка приметила морщины у нее вокруг глаз и у рта и поняла, что эта женщина вовсе не юная, просто одевается по-молодежному. Дама средних лет в маскировочном костюме. Издалека ей можно дать лет двадцать, а вблизи – все сорок. Вот так фокус.

— Видишь ли, — продолжал я, — ты мог бы выбрать жизнь в кварталах и бараках с аборигенами и не идти на компромисс, но ты не стал…

– У мамы и папы был по-настоящему крепкий брак, – сказала Бруки с «и».

— Да поверь ты мне, — заговорил он хрипло, и в голосе его звучало страдание, что я спровоцировал почти намеренно, — я ночами не спал, себя ненавидел.

— Ну да, как же… — усмехнулся я. — Но факт остается фактом: что сделано, то сделано, и в результате ты занял ключевое положение на этой планете. А когда придут сириане…

Что-то в ее голосе – какая-то обиженно-почтительная интонация натолкнула официантку на мысль: несмотря на строгость в одежде, она, вероятно, самая младшая из всех.

Но я переиграл. Стимул оказался слишком высок.

Хорошо одетый брат вопросительно взглянул на нее:

Ормарин вскочил на ноги на уже потемневшем холме, за его спиной всходили яркие звезды, — одна из них Волиен, его нынешний хозяин, — и, подняв к небу правый кулак, этот кулак западника или волиенаднанца, он начал ораторствовать:

— Я стою тут как свободный человек, дышу свободным воздухом, мои ноги опираются о мою землю! Я не намерен подчиниться тирании вражеских завоевателей, уж лучше я соберу камни с этого склона, если понадобится, заготовлю дубины вон в том лесу и буду бороться, пока смерть не одолеет меня и…

– Мы росли в одном доме?

— Ормарин! — попытался я его остановить. — Какое отношение имеют все эти прекрасные намерения к твоей ситуации? Прежде всего, у тебя есть эффективное современное оружие, вы, свободный народ Империи Волиен… — Но все слова были бесполезны.

– Я не знаю. А мы росли? Потому что я никогда не видела никаких признаков насилия… то есть… Господи!

— Тот, у кого есть истинное мужество, никогда не выберет жизнь раба, если можно умереть в борьбе! Кто — какой мужчина, женщина или ребенок — из вас знает, что такое стоять с высоко поднятой головой…

Боюсь, должен признаться: приступ оказался сильным. Мне пришлось поместить Ормарина в больницу на несколько дней.

– Ну я тоже этого не предполагаю. Я только говорю, что другие люди могут предположить.

Но я должен сообщить вам кое-что похуже. Оказавшись в больнице, я отправился посмотреть, как обстоят дела у бедного Инсента. Найдя его сравнительно здравомыслящим и способным объективно оценивать свое состояние, я попросил его разрешения на проведение эксперимента.

Женщина с голубыми волосами подняла глаза и заметила официантку.

Эксперимент был из простейших, основанный на слове история.

Услышав само это слово, Инсент сохранил хладнокровие. От слов «исторический пульс» у него пульс забился быстрее, но потом успокоился. При словах «исторические процессы» больной оставался непоколебимым.

– О, простите! Мы все еще не определились! – Она взяла в руки заламинированное меню.

Перспективы истории — то же самое. Ветры истории — Инсент начал проявлять признаки возбуждения. И они не уменьшались. Тогда я решил рискнуть, но, видимо, поспешил: увеличил дозу, попробовав словосочетание «логика истории». В этот момент я начал понимать всю безнадежность затеянного эксперимента, потому что Инсент задышал быстрее, лицо его побледнело, зрачки расширились. Неизбежность исторических уроков… исторические задачи…

– Ничего, – ответила официантка, ей хотелось услышать побольше.

Но только на словах «мусорный бак истории» я отступился. Он вскочил на ноги, сильно возбужденный, обе руки поднял кверху, готовый погрузиться с головой в декламирование, и тут я сказал:

– Хотя мы все немного рассеянны. Наша мать пропала.

— Инсент, что нам делать с тобой?

Этот взлет риторики следует извинить создавшимися обстоятельствами.

– Да что вы! Это… так тревожит вас? – Официантка не могла толком сообразить, как ей реагировать.

Я велел медицинскому персоналу как следует присматривать за ним.

Они не выглядели очень уж сильно встревоженными. Все эти люди с виду гораздо старше ее, значит их мать совсем пожилая дама? Старушка? Как могла пропасть старушка? Деменция?

Но Инсент сбежал. Думаю, можно не объяснять куда. Я поехал в Волиенадну, где действовал Кролгул. Оттуда пришлю следующий рапорт.

Клорати Джохору, с Волиенадны, первого спутника Волиена

Бруки с «и» поморщилась и сказала сестре:

Эта планета — не из числа самых приятных. Ледяной покров, которым она была покрыта до недавнего времени, отступил к полюсам, оставив после себя типичный ландшафт: шероховатая сухая почва, вся в рубцах после интенсивного перемещения льдов и в результате воздействия ветров. Растительность здесь скудная и тусклая. Бурные реки все еще несут растаявший снег и лед, навигация затруднена, тут мало что может доставить удовольствие и дать возможность расслабиться.

– Не болтай об этом.

Исконные жители планеты — генетические наследники людей ледникового периода — внешне тяжеловесные, плотные, сильные, с замедленной реакцией. Такими же огромными руками, которыми так гордится Ормарин, они строили стены из блоков льда, спасали животных, провалившихся в полузамороженную воду; эти руки душили, молотили, выкручивали, ломали, рвали, изготавливали орудия производства из рогов лосей и их костей. Вторжения народов менее дерзких (в противоположность Луне Два, эту планету завоевывали и заселяли не один раз обитатели планет С-ВЭ 70 и С-ВЭ 71) не ослабили породу, потому что условия жизни по-прежнему оставались трудными, и те, кто не смог адаптироваться, попросту вымирали.

– Извините. Наша мать, вероятно, пропала, – исправилась голубовласка. – Мы временно потеряли свою мать.

История этой планеты, таким образом, не сильно отличается от истории Волиендесты, но являет собой пример могущества природных условий. Этот народ по характеру угрюм и меланхоличен, медлителен во всем, но вместе с тем местным жителям свойственны ужасные приступы гнева и припадки безумия, и даже сейчас можно угадать по настороженному повороту головы, по возмущенному взгляду, когда глаза, кажется, не только смотрят, но и слушают, так их предки прислушивались к звукам, которые могли нести с собой предупреждение или угрозу, — завывание ветра, треск льда от перегрузки, глухой звук снежного обвала.

После последнего вторжения Волиена условия их жизни стали хуже. Тут все дело в обилии минералов: теперь, куда ни глянешь, повсюду понастроены заводы, шахты, целые города, существующие только для извлечения и переработки минералов, которые отправляются на Волиен. Аборигены, работающие в этих шахтах, живут в рабских условиях и умирают молодыми из-за болезней, вызванных в основном нищетой или пылью и радиацией — результатом переработки минералов. Правящий класс планеты живет на Волиене, а для тех, кто остался на этом спутнике, существует несколько более благоприятных зон, которые Волиен поддерживает и сохраняет; жители этих зон изо всех сил стараются закрывать глаза на страшную жизнь своих соотечественников.

– Вам нужно произвести обратный отсчет, – с улыбкой предложила официантка. – Где вы видели ее в последний раз?

Условия существования на Волиенадне настолько экстремальны, что ее, по моему мнению, можно спокойно называть рабской планетой, так что пусть вас не удивляет обращение Кролгула к жителям именно в этом стиле:

Последовала неловкая пауза. Все четверо взглянули на нее одинаковыми влажными карими глазами, очень серьезно. У всех были такие густые ресницы, что казалось, будто они подкрашены.

— О рабская планета, о Волиенадна, сколько ты еще обречена носить свои цепи?

– А знаете, вы правы. Именно это нам и нужно сделать. – Женщина с голубыми волосами медленно кивнула, как будто всерьез обдумывала это легкомысленное замечание. – Произвести обратный отсчет.

Я приехал на эту планету в унылый серый день, приземлился на окраине унылого серого города, прошел пешком на центральную площадь и там увидел Кролгула, который как раз обращался к серой, унылой и молчаливой толпе:

— О рабская планета, о Волиенадна, как долго ты еще обречена носить свои цепи?

– Мы все будем яблочный крамбл со сливками, – перебил ее хорошо одетый брат. – А потом поделимся с вами впечатлениями.

Из толпы донесся низкий рев, но тут же смолк. Толпа слушала.

– Отлично. – Плохо одетый брат постучал краем своего меню по торцу столешницы.

Кролгул забрался на цоколь внушительной статуи шахтера с поднятыми сжатыми кулаками, со сверлящим взглядом, устремленным поверх голов толпы. Судя по всему, оратор намеренно копировал его позу — повсеместно известную, потому что эта статуя издавна служит символом различных рабочих движений. Возле Кролгула стоял нервный, взбудораженный Инсент, его внешний вид составлял резкий контраст с полной достоинства позой оратора; Инсент то улыбался, то хмурился, но никак ему не удавалось принять и сохранить убедительную позу перед публикой. Как и было задумано, Кролгул заметил меня в толпе. В этой толпе среди тяжеловесных медлительных людей выделялись трое: я, типичный канопианец, в данной среде воспринимаемый как «волиенец», тут так называют всех чужеземцев; Инсент, такой изящный, стройный и нервный; и Кролгул, хотя тот изо всех сил старался выглядеть волиенаднанцем.

– На завтрак? – поинтересовалась Бруки, но при этом криво усмехнулась, как будто с яблочным крамблом была связана какая-то только им понятная шутка, после чего все с облегчением, мол, «ну вот, с этим определились», отдали официантке меню, радуясь, что наконец от нее отделались.

Может быть, вы помните Кролгула: такой крупный, если не сказать грузный, обаятельный, приветливый — в общем, славный парень, всегда любезный; его адаптация к этой планете может служить образцом торжества самодисциплины, потому что он создал имидж преданной, мыслящей героической персоны; все знают, что он живет в скудно обставленной комнате на зарплату, меньшую, чем у рабочего; он всегда улыбался так скупо, что каждая его улыбка вдохновляла на создание баллады:

Официантка нацарапала в блокнотике: «4 × яб. крам.» – и сбила меню рукой в аккуратную стопку.



…Выстрелили Волиена любимцы.
Наши мертвые лежали на земле.
И нахмурился наш вождь, сие увидев.
«Не сдадимся!» — закричали мы,
Голоса неистово звучали.
И тогда-то Кролгул улыбнулся.



– Слушайте, а кто-нибудь звонил ей? – спросил плохо одетый брат.

Но беда в том, что этот народ так тяжел на подъем, что у Кролгула редко бывал повод для улыбки. Он вот чего хочет от местного населения: чтобы они «поднялись все вместе и сразу, нанеся мощный и решительный удар» и захватили всю власть.

– Кофе? – спросила официантка.

Но этому противится общий здравый смысл народа: волиенаднанцы знают по своему самому горькому опыту, что армии Волиена сильны и безжалостны.

– Мы все будем большой черный, – ответил хорошо одетый брат.

Итак, Кролгул начал организовывать головной отряд — возбудитель ненависти, сначала направленной против «всех волиенцев», а потом, поскольку эта цель оказалась слишком неконкретной, а потому и неэффективной, — против лорда Грайса, назначенного сюда Волиеном на должность губернатора, имя которого неизменно дополняли прозвища-эпитеты: Жирный, Толстяк, Гора Сала, Ненасытная Утроба. Они до такой степени приросли к нему, сделавшись своего рода титулами, что сплошь и рядом можно было слышать: «Лорд Грайс Ненасытная Утроба вчера был у такого-то», и это стало настолько привычным, что сам говорящий произносил это чисто автоматически. И даже сам лорд Грайс, по слухам, однажды, представился, нанеся визит главе муниципалитета: «Я Грайс Жирный, вы разве не знаете…»

Официантка встретилась глазами с Бруки с «и», чтобы дать той возможность сказать: «Нет, вообще-то, я такой кофе не пью, я всегда беру самый большой и самый горячий с соевым молоком», – но та была занята – давала отповедь брату:

Однако на самом деле он был высоким, сухопарым, довольно нескладным, в жестких условиях существования на этой планете заметно усилилась его природная меланхолия, и лорд Грайс сильно сомневался в своих способностях исполнять роль губернатора.

– Разумеется, мы звонили ей. Миллион раз. Я посылала ей эсэмэски. Письма по электронке. А вы нет?

Этот истинный представитель Волиена стоял сейчас у окна своей резиденции, которая находилась на площади, слушал Кролгула и совсем не пытался спрятаться.

Он представлял несомненную опасность для разглагольствований Кролгула, потому что людям на площади достаточно было лишь повернуть голову, чтобы увидеть сего преступника…

– Значит, четыре больших черных.