- А проставляться на удачный поход будешь?

  - Само собой, как обычай велит. До вечера вы должны разбить отдельный лагерь, привести в него своих лошадей и подготовить походные сумки. Как первые костры зажгутся, из города приедут лавочники, еду и питье привезут. С меня бочонок горилки и закуска. Старшим вместо меня остается Рубцов. - Дальше молчание, вопросов нет и, указав на открытое пространство в полукилометре от ворот, я скомандовал: - На три часа все свободны. Сбор на том месте, слева от кургана.

  Казаки разошлись, а у меня с моими товарищами забота. Мы прошли к месту, где я наметил поставить свой временный лагерь, и раскидали вешки. После этого Кобылин, Смага и Воейков остались встречать людей, а мы с Черкесом направились в город за нашими лошадьми и вещами. Но сразу попасть домой не получилось, так как по дороге нас перенял атаман Харько Нечос.

  - Эй, Никифор, - окликнул он меня.

  - Привет Харько, - я остановился, обернулся к запорожцу и взмахнул рукой.

  Он подошел вплотную, смерил меня оценивающим взглядом, улыбнулся и, дабы завязать разговор, спросил:

  - Значит, все же набрал себе ватагу?

  - Набрал.

  - Говорят, у тебя расшива имеется?

  - Да.

  - И у меня две.

  - Ну, раз такое дело, может быть, до Астрахани вместе пойдем? - Поняв, к чему ведет Нечос, спросил я.

  - А может быть и дальше?

  - Пока до Астрахани, а там видно будет. Надо узнать, куда наши основные силы направятся и куда астраханцы с Кумшацким свой удар направят.

  - Это так, но если наши цели совпадут, то вместе басурман бить легче.

  - Понятно, что легче.

  - Тогда предлагаю встретиться вечером у костра и за чаркой вина все подробней обсудить.

  - Я не против. Мой лагерь слева от кургана.

  - Ну, до вечера Никифор. Моя стоянка рядом будет.

  - До вечера, Харько.

  Так, в доме Лоскута мы оказались только через час. Иван Черкес стал седлать наших лошадей и закидывать на них ковровые сумки и баулы, а я в это время разговаривал с отцом, который после того как люди с майдана разошлись, сразу пришел к полковнику.

  Батя крепко обнял меня и сказал:

  - Горжусь тобой, сын. Все правильно сделал, придраться не к чему.

  - Благодарю отец, но без твоей помощи, у меня ничего не получилось бы.

  - Чепуха. Дурню ничто не поможет, а ты у меня молодец, - на миг он прервался, посмотрел в мои глаза, затем присел на широкую лавку у окна и добавил: - Честно говоря, не хотел я, чтобы ты химородником становился, но видно, что все во благо нашего народа вершится, и тут Лоскут прав.

  - А чего так?

  - Некоторые люди, становясь ведунами, бывало, так менялись, что их и не узнать было. Появлялась непонятная заносчивость, и они считали себя выше всех людей, кто вокруг них находился. Слава Богу, что ты не таков. Изменения имеются, но все в лучшую сторону. Значит, мне это зачтется, хорошо тебя воспитал.

  - Это получается, что ты меня опасался, и потому со мной общаться не желал?

  - Да. Надо было к тебе присмотреться.

  - Родному сыну не доверился.

  В моем голосе, сама по себе, проскочила легкая обида, а Кондрат, слегка поморщившись, сказал:

  - Когда с химородником дело имеешь, даже с таким молодым как ты, осторожность необходима всегда. Тем более что ты моя родная кровь и наследник, и это могло сильно отвести глаза.

  - Кстати, насчет наследника. Лоскут говорил, что ты меня своим преемником видишь. Это правда?

  - Правда. Наше общество не имеет царей, и это благо. Но чтобы выжить, казакам нужна крепкая власть. Последние великие атаманы Черкашенин и Татаринов оставили после себя большую славу, но не достойного наследника и продолжателя своих дел и, в конце концов, нас под себя Москва подмяла. Я этого допустить не могу, и потому на тебя надеюсь.

  - Ты прав отец, и поэтому я постараюсь выдержать все испытания, вернуться в Черкасск и снова встать с тобой рядом.

  Под окном всхрапнули лошади. Ваня Черкес готов, а значит и мне пора. Кондрат это тоже понял, встал с лавки, снова меня обнял и прошептал:

  - Удачи тебе Никифор и разумения. Помни, персы и горцы коварны, и потому никому не верь. Ступай.

  Напутствие отца я запомнил крепко. Развернулся, покинул дом Лоскута и с крыльца запрыгнул на жеребца. Повод одной из лошадей намотал на луку седла и, взмахнув рукой, выкрикнул:

  - Гайда!

  Мы выметнулись со двора и по почти опустевшим улочкам донской столицы помчались на выезд. Десять минут и снова мы в чистом поле.

  Вечереет, и из ворот выезжают возы и телеги. Это торговцы, везущие провиант и выпивку для гулебщиков. Я увидел знакомого лавочника, который тоже решил подзаработать, пожилого и покалеченного в боях казака Епифана Сурова, и придержал своего коня.

  - Здравствуй дядька Епифан, - окликнул я Сурова.

  - А-а-а, Никифор, - он тоже узнал меня и подстегнул запряженную в телегу гнедую кобылку. - В поход собрался?

  - Собрался. А ты, смотрю, поторговать решил?

  - Ага, - согласился он.

  - Чего везешь?

  - Горилку и вино, два бочонка по сорок литров, окорока копченые, рыбу, хлеб и овощи.

  - Сколько за все получить хочешь?

  Казачина почесал затылок, хитро прищурил правый глаз, произвел подсчет и выдал итог:

  - Четыре рубля.

  - Плачу два с полтиной и забираю все сразу.

  - Идет!

  - Иван, - повернулся я к односуму, - проводи дядьку Епифана к нашей стоянке.

  - Сделаю.

  Товарищ согласно мотнул головой, а я, ударив Будина стременами по бокам, гикнул, и помчал в степь. Все, я вырвался на волю, и впереди настоящая жизнь. Походы, оружие, боевое братство, добыча и война с теми, кого наше общество считает врагами.

Астрабадский залив. 01-02.09.1709.

  Гладкая и пока еще спокойная синева Хвалынского моря. Над головой летают жадные и вечно голодные чайки, а на душе благостно и очень мирно. Сентябрь месяц в южной части Каспия, в Астрабадском заливе, который иногда еще называют Горганским или Гирканским, обычно проходит без штормов. И пользуясь этим, наша эскадра, два судна атамана Нечоса, пять судов волжского гультяя и бунтаря Гаврюши Старченки, присоединившегося к нам в Царицыне, и моя расшива, идет в гости к персам.

  - Хей! Никифор! Подходи ближе!

  Сильный голос Харько Нечоса, который стоит на носу своего судна, разносится над водной ширью и, повернувшись к Василию Борисову, который стоит рядом, я отдаю команду:

  - Сближаемся!

  А Нечос в это время поворачивается в другую сторону и кричит уже туда:

  - Хей! Гаврюша! Подходи ближе!

  Мощное рулевое весло на корме моей расшивы поворачивается. Парус немного приспускается, и я вижу, что действия матросов, как всегда слажены, а команды Борисова выполняется без всякого промедления. Наша расшива с двумя мелкокалиберными пушками, на которую вся моя ватага погрузилась в Царицыне, плавсредство, может быть, и неказистое, но функциональное. Она способна выдержать плавание по Каспию, и даже небольшой шторм перебедовать. Сам корпус по длине пятьдесят два метра и сделан из пиленой сосновой доски, ширина десять метров, высота борта три с половиной, а мачта, это надо видеть, двадцать семь метров, и сделана из шести стволов. Сколько на нее смотрю, все время немного пугаюсь того, что когда-нибудь, под напором ветра, она сломается. Но пока все хорошо, тридцатиметровый парус из высокопрочного брезента не рвется, а сама мачта, хоть и потрескивает, однако держится. Сразу видно, что эту расшиву настоящие мастера строили, у которых получилось отличное судно, грузоподъемностью четыреста семьдесят тонн, при нормальном среднем ветре выдающее скорость двести десять километров в сутки.

  Четырнадцатый день наша флотилия в море. Мы покинули Астрахань одновременно с основным астрахано-казачьим войском, которое пошло вдоль западного берега, имея своей конечной целью разграбить порт Астара и совершить поход к личному султанскому домену богатому городу Ардебиль. А у вольных ватаг гулебщиков дорога своя, кто куда желает, тот туда и направляется. Например, атаманы Белый и Порох, они ушли на Терек, где вместе с терцами налетят на владения Кубинского хана, верного персидского данника. Или атаманы Козлов, Ярцев и Петров, желающие высадиться в районе Анзали и ограбить этот город. Наша задумка иная, мы самые наглые и для нападения выбрали главный порт Астрабадской провинции, который называется Гяз. Думаем, там найдется, что взять. Ведь как ни посмотри, а пока персы живут богаче русских, и хотя золотая эпоха кызылбашских правителей Сефевидов уже близка к закату, драгоценных металлов, фаянса, шелка, ковров, риса и сахара в Гязе должно быть много. Эх, было бы бойцов больше, можно было и сам Астрабад осадить, но нас всего пятьсот пятьдесят человек при восьми пушках, и для ведения нормальных боевых действий это немного.

  Итак, сегодня ночью мы должны подойти к берегу, и Харько Нечос, которого мы со Старченкой признали за главного атамана, вызывает нас на свою расшиву. Послушаем опытного военачальника, узнаем, что он за две недели плавания надумал, и придем к общему знаменателю по всей десантной операции.

  Моя расшива притерлась к борту запорожского судна. Прыжок. Я оказываюсь на палубе, ловко переступаю и крепко встаю на ноги. Со мной рядом, так же аккуратно, без падений, приземлились мои помощники Рубцов и Борисов. С противоположного борта, в это время появился Старченка, здоровяк метра под два с длинными русыми волосами, ниспадающими на простую белую рубаху. Было дело, в самом конце войны с Россией, попал Гаврюша в плен, и прежде чем его выручили, он лишился обеих ушей.

  Харько Нечос находился под навесом на баке судна. Все вместе мы подошли к нему, забрались под полог и сели вокруг запорожца. Тот, оглядел нас, и сразу перешел к делу:

  - К полуночи будем у Гяза. Поэтому вопрос такой. Сразу атакуем или ждем утра?

  - А чего ждать? - усмехнулся Старченка. - Примерный план города у нас есть, астраханцы там часто бывали, так что, как высадились, так и атакуем.

  - Ждать не стоит, а то без добычи останемся, - я был согласен с Гаврюшей. - Персы, само собой, знают, что Астрахань войска собирает, но здесь нас никто не ждет, слишком далеко этот берег от Поволжья, все же другой конец Хвалынского моря.

  Запорожец пригладил потный оселедец и, кивнув подбородком, продолжил:

  - Тогда давайте разбираться, кто и что атакует, и как хабар делить станем.

  Старченка задумался, и в этот раз первым высказался я:

  - В городке имеются наместник, казна, торговые склады и дома купцов. Кроме того, у причалов, наверняка, будет стоять несколько грузовых судов, и там же рядом таможня с управлением порта. В общем, дуван будет такой, что всем хватит, и я предлагаю сделать следующее. Деньги делим по количеству бойцов, на каждого погибшего вдвойне, а товары, кто чего взял, то при нем и остается. А что насчет атаки, то высаживаемся на берег залива, идем к порту, а от него к городу. Действуем заодно и Гяз берем все вместе. Стен в городке почти нет, и для обороны могут быть использованы только два здания, дворец наместника и казарма.

  Гаврюша согласился:

  - Прав молодой.

  - Тогда, так и поступим, - запорожец тоже был удовлетворен.

  В этот момент донесся крик впередсмотрящего:

  - Слева вижу четыре паруса! Расстояние версты три с половиной! Идут на Гяз!

  Мы все вскочили, и Харько скомандовал:

  - Готовьтесь браты! Если это бригантины, то они от нас уйдут, и придется Гяз штурмом брать! Ну, а если торговые пузаны, то сразу добычу получим! Старченка, на тебе два судна, а мы с Никифором по одному возьмем. Добыча без дележа, что есть на судне, то на ватагу. Давай, атаманы!

  Я и Старченка быстро вернулись на свои расшивы. Паруса развернулись во всю свою ширь и наполнились свежим ветром, кормчие направили нас к персам, а казаки принялись вооружаться. Первый наш бой, которого мы ждали. Глаза всматриваются в приближающиеся серые полотнища чужих парусов, и вскоре становится понятно, что это бусы, неповоротливые торговые суда персов. Наша расшива, само собой, тоже далеко не фрегат, но по сравнению с персами, мы как ястреб на фоне курицы. Правда, обычно на бусах имеются пушки, от трех до пяти средних орудий, но пока персы прочухаются и к бою приготовятся, мы уже будем рядом. Главное, первый заход не прозевать, хорошо к вражескому борту подойти и абордажной партией за палубу зацепиться, а дальше купцы никуда не денутся.

  В томительном предбоевом ожидании проходит час. Наша цель замыкающий колонну бус. Расстояние между нами и торговцем уже метров семьсот, и тут, персы, наконец-то, засуетились. Ударило бронзовое било на корме чужого судна, и забегала в суете команда, а перепуганный персидский капитан совершил роковую ошибку. Он решил отвернуть в сторону, но по какой-то причине, сделал это так неловко, что скорость буса резко упала, парус обвис, а мы тут как тут.

  На мгновение, расшива соприкоснулась с более высоким бортом чужого судна. Полетели на чужую палубу толстые выброски с железными кошками и металлической оплеткой, и раздается крик Борисова, командующего матросами:

  - Спустить парус! Хлопцы, тяни канаты! Не дай басурманам уйти!

  - И-и-и-и, ра-а-аз! И-и-и-и, два-а-а!

  Парус опадает вниз. В то же самое время крепкие мускулистые руки хватают веревки и накидывают их на кабестан. Сильные тела матросов начинают его крутить и просмоленный борт персидского судна все ближе.

  Следующую команду подаю уже я:

  - Стрелки, не зевать! Кто из персов попробует в нас пальнуть, того сразу убивайте!

  - Поняли! - ответили мне изготовившиеся к бою казаки и, как на заказ, над вражеским бортом появилось пять человек с фузеями и пищалями.

  - Бах! Ду-хх!

  Мои ватажники оказались быстрее врагов. Десять стволов выстрелили одновременно, и три противника упали на свою палубу, а остальные спрятались.

  Оглядываюсь на море. Две расшивы Нечоса уже взяли центральный персидский бус, а парни Старченки оплошали, одного перса загоняли, а второго не смогли, и тот пальбу из пушек начал.

  Тем временем, мы уже вплотную сцепились с торговцем и, вынув из ножен свою легкую, полуторакилограммовую шашку, я взмахнул ее над головой и выкрикнул:

  - Бей, басурман! Вперед, казаки!

  - А-а-а!

  Воины ответили дружно, матросы перекинули на чужой борт сходни и, вскочив на деревянный щит, я первым оказался на палубе буса. Быстрый взгляд влево и вправо. Слева корма и небольшая надстройка, рядом с которой десятка два испуганных моряков с самым разным оружием, в основном, с топорами, сгрудились в кучу и готовятся к своему последнему бою. Это бараны, которых казаки перережут за одну минуту, если это будет нужно. А вот справа препятствие серьезное, богато разодетый молодой юноша в синем халате и большой белой чалме. Он немногим старше меня и с ним около десятка горцев в длиннополых бурках, под которыми видны панцири. В руках у них пара ружей, пистолеты, кривые сабли и длинные кинжалы. Видать, кто-то из знати с охраной путешествует.

  Казаков на палубе уже полтора десятка. Молодой вельможа что-то выкрикивает, и горцы вскидывают свои огнестрелы.

  - Берегись!

  Разносится мой голос и, перекатом вперед, по ровной палубе, я ухожу с линии огня. То же самое делают мои ватажники, которые разбегаются в разные стороны, и свинец персов рвет дерево, но почти не задевает людей.

  Я вскакиваю и, без команды, на одном порыве, вместе с казаками бросаюсь на противника. Шашка в ладони сидит как влитая и, с разбега, подпрыгнув, я обеими ногами, бью в грудь первого вражины. На то, чтобы свалить врага, мне не хватает массы тела. Но противник все равно пошатнулся и немного растерялся, а я сгруппировался и не откатился назад, а встал на палубу прямо перед ним и, наотмашь, держа остро заточенное лезвие клинка на уровне груди, слева направо провел лезвием по его горлу. Стон. Всхлип, Хрипы вскрытой гортани и, зажимая рану, горец скатывается вниз.

  Отталкиваю умирающего охранника в сторону, и при этом слышен крик одного из персов: \"Яман!\". Со всех сторон идет жестокая резня, передо мной очередной противник и, работая как на тренировке, я острием бью в бок горца. Но клинок отскакивает от панциря, и враг, выпучив глаза, кидается вперед. Наверное, он хотел придавить меня к палубе и задушить, так как оружия у него не было, как выяснилось позже, горец потерял его при столкновении с Рубцовым. И все бы у него могло получиться, но моя правая ладонь разжимается, шашка выскальзывает, и локтем правой руки я встречаю подбородок горца. Одновременно с этим движением, левая рука тянет из ножен кинжал и бьет противника под панцирь, в самую брюшину.

  Очередной враг падает. Я готов продолжить бой, ноги полусогнуты, а тело напряжено. В левой руке кинжал, а правая тянет из кобуры заряженный пистоль. Однако все кончено. Мы действовали настолько быстро и агрессивно, что охрана молодого человека, который, кстати сказать, жив и здоров, не успела нанести нам серьезных потерь, хотя трое казаков ранено, а один убит. При этом все потери приходятся на бой с горцами, а матросы сопротивляться не стали, увидели, как мы деремся, попадали на колени и о милости просят.

  - Не балуй!

  Я слышу голос Рубцова, поворачиваюсь, и вижу, как он пяткой сапога бьет в голову важного вельможи, который тянется за тонким стилетом, спрятанным под халатом. Юноша теряет сознание, а я, снова смотрю на море, убеждаюсь в том, что все торговые бусы взяты, и спрашиваю своего помощника:

  - Сергей, ты вроде бы местные языки знаешь?

  - По кызылбашски говорю.

  - Надо капитана этого судна найти, допросить его и узнать, что у них за груз.

  - Сделаем.

  Мы с Сергеем идем к матросам. Он их о чем-то спрашивает, находит капитана, и вскоре я узнаю о том, что бус идет из Ленкорани, и везет рулоны кутни - кызылбашскую полушелковую полосатую ткань. Это добыча серьезная, стоит немало и, быстро прикинув оптовую цену на семьсот рулонов кутни в Астрахани, я пришел к выводу, что это тысяча рублей как минимум, разумеется, если дотянуть груз до перекупщиков. На других судах каравана в Гяз плыли изделия ардебильских оружейников, кипы овечьей шерсти, кызылбашские седла и мешхедские луки. Тоже неплохо.

  Теперь, что касательно молодого вельможи. Звали его Абдалла Мехди-Казим, и был он третьим сыном самого эшык-агасы-башы, что с азербайджанского (кызылбашского) переводится как \"голова начальников порога\". В общем, чтобы было понятней, папаша нашего пленника являлся главным церемониймейстером шахского двора. Должность солидная и хлебная, человек при власти, так что, глядишь, за молодого Абдаллу еще выкуп получим, а может быть, что и нет, сын всего лишь третий, а у эшык-агасы-башы их, скорее всего, больше десятка.

  Тем временем, за пару часов согнали трофейные суда в кучу, оставили на них прежнюю команду, под крепкой охраной наших казаков, снова собрались на совет и стали думу думать, продолжать нам поход, или ну его к черту, этот самый порт. В итоге, победила жадность, и постановили двигаться дальше. Но кое-что изменили, и порт решили атаковать не ночью, а при свете солнца, прямо с бусов.

  Сказано, сделано, и следующим утром в гавань Гяза одно за другим вошли четыре торговых судна. Охрана, два десятка расслабившихся доходяг, особого внимания на нас не обратила, и на причале бусы встречали только таможенники. Первым пристало судно Нечоса, вторым мое. Минутное ожидание, таможенники и охрана не понимают, чего ждут матросы и капитаны кораблей, которые должны заплатить пошлину, доложиться о товарах и посетить начальника порта. А все просто, мы ждем подхода Старченки. И как только его суда, подобно нашим, швартуются к причалу, наступает момент атаки:

  - Братцы! - Все мы слышим зычный голос Харько Нечоса. - Гуляем!

  Пора. Мои казаки вскакивают на ноги и перепрыгивают на берег. Как водится, я впереди, назвался атаманом отважников, так соответствуй. Стрельбы не открываем, не следует поднимать преждевременный и излишний шум, и охранников с таможенниками вырезают настолько быстро, что они ничего понять не успевают.

  Проходит пять минут и весь порт оказывается под нашим контролем. Казаки делятся на десятки и полусотни, выстраиваются в колонны и, оставив на причалах три десятка бойцов, которые должны встретить расшивы, по дороге поднимаются на невысокую гору, где и раскинулся городок Гяз.

  Под ногами каменистая щебенка и серая пыль. После морской качки шагать по твердой поверхности непривычно и, почему-то, хочется веселиться. Кто-то даже попытался песню затянуть, но слышен звучный шлепок, десятник наводит порядок, и пятьсот метров до городка, перехватывая всех встречных, крестьян, ремесленников и пару купчиков, казаки проходят в тишине.

  Вот и сам Гяз. Как водится, окраины застроены грязными глинобитными лачугами, а в воздухе витает сильный болотный запах.

   \"Правильно сделали, что ночью сюда не приперлись, - мелькает у меня мысль, - а то бы бродили тут как придурки, искали, где и что находится\".

  В левую руку я беру пистоль, в правую шашку и, все так же, молча и без суеты, указываю направление на центр городка. Там стоит дворец наместника и казарма, и там же живут самые знатные местные людишки. Правда, большинство из них в столице или в Астрабаде, тут климат не очень здоровый, топей много и влажность большая, но кого-то на месте все равно застанем, и на денежку потрусим.

  Одна улочка сменяется другой. Три казачьи колонны приближаются к центру с разных сторон, и пока все идет просто отлично. Но местные жители быстро понимают, что мы чужаки и враги. Они поднимают истошный крик и бегут впереди нас. Это не есть хорошо, и мы устремляемся за ними вслед. Бегом, как можно скорей, казаки спешат вперед, и вскоре мы оказываемся на площади перед трехэтажным зданием, дворцом местного управителя. Рядом притулилась огороженная глинобитным забором одноэтажная казарма, а за этими зданиями видны зеленые фруктовые сады и белокаменные особняки знати.

  Моя ватага первой оказывается на месте, остальные пока запаздывают, и я решаю не медлить, а сразу атаковать казарму, в которой полторы сотни пехотинцев туфенгчи, могущих встретить нас ружейным огнем.

  - Василий, - я оглядываюсь на Борисова, - возьми десяток и захвати дом городского главы! Остальные за мной! У кого бомбы, приготовиться! Побьем басурман без всякой жалости, казаки!

  Через небольшую площадь мы перетекаем потоком, забегаем во двор казармы, и я вижу первого вражеского солдата. Мой пистоль изрыгает пламя. Кусок свинца с четырех метров разносит голову, что-то орущего туфенгчи, пистоль возвращается в кобуру и вместе с ватажниками я вламываюсь в длинное приземистое здание.

  В казарме суета и беготня. Сотня полуодетых мужчин в душном помещении мечется в поисках своего оружия. Но что с этого толку? Порох и патроны хранятся отдельно от ружей, а с сабельками против нас особо не повоюешь.

  - Убрать бомбы!

  Понимая, что взламывать оборону укрепившегося противника нам не придется, я отдаю новый приказ, и кидаюсь в гущу схватки. Кровь летит во все стороны, и массой своего организованного плотного строя, стреляя из пистолей и рубя тела врагов клинками, мы ломим сопротивление персидских регуляров, расслабившихся на отдаленном форпосте империи. Швир-хх! Свистит шашка и рубленая рана вскрывает череп перса. Швир-хх! И отрубленная кисть руки, сжимающая саблю, падает на скользкий глинобитный пол. Швир-хх! И еще один, пытающийся сбежать, противник, мертв.

  Схватка поглощает меня полностью. Хочется рубить и резать, лить кровь и уничтожать любую попытку сопротивления, но враги быстро заканчиваются, а меня останавливает голос Рубцова:

  - Никифор! Нечосу помощь нужна!

  Резким движением кисти, я стряхиваю с шашки кровь и спрашиваю Сергея:

  - Что случилось?

  - Он в особняках застрял. Вроде бы хорошо пошел, а там, на гулямов напоролся. Они его конным строем атаковали и весь отряд разбросали. Пока наши казаки от них отбивались, в особняках знати вельможи очнулись, и силы свои в кулак собрали.

  Гулямы это серьезно, гвардейцы, вроде турецких янычар и египетских мамелюков, тяжелая латная кавалерия, которую персы набирали в основном среди грузин.

  - А Старченка где? - спросил я Рубцова.

  - Своих бродяг собирает. Они склады грабить кинулись.

  - Скоты!

  Помянув недобрым словом разбойников Гаврюши Старченки, я повел три десятка своих ватажников на помощь Нечосу. И вот здесь-то, нам и пригодились бомбы, скопированные с русских гренадерских образцов, чугунные шары с фитилем набитые порохом и свинцом. Через сады мы вышли к широкому ровному полю между четырех особняков, напоминавшее турнирное и, чуть было, не влетели в кровавое месиво, в котором два десятка тяжеловооруженных конных панцирников и человек сорок спешенных персов бились с полусотней казаков. Где остальные люди Харько Нечоса, было непонятно. Идти в лобовую атаку, смысла не было, потери большие будут, так как гулямы нас порубят, а огненный бой использовать неудобно, толкучка большая.

  В общем, по зарослям, мы быстро обошли персов с тыла, и в тыл к ним начали кидать бомбы, которые так рванули, что кони гулямов перепугались, вынесли их из толчеи, и вот здесь-то, мы всадников и встретили. При этом я снова отличился, лично одного панцирника прыжком с дерева из седла выбил и глотку ему перехватил. На этом моменте, бой, как таковой, и закончился. Без гулямов, которые полегли все до единого, остальных персов перебили быстро, а там подошли потерявшиеся казаки Нечоса и Старченка сотню своих оглоедов собрал.

  После этого моя ватага снова стянулась в центр, и начался сбор особо ценной добычи. На все про все у нас время только до утра, а потом придется бежать, так как многие горожане скрылись, и из Астрабада, в любом случае, на помощь Гезу выйдет мощный отряд. Само собой, биться за город, нам интереса нет. Значит, надо грамотно провести мародерку и вовремя свалить из этих мест.

  Чувствуя сильнейшую усталость, я остановился возле колодца, который находился на заднем дворе дворца наместника. Скинул с себя пропитанную грязью и кровью одежду, не жалеючи, отбросил кафтан и штаны в мусорную кучу под стеной, оставил на себе только короткие подштанники и обмылся. Затем появились Митяй Корчага и Федор Кобылин. Они принесли ворох чистой одежды, и я переоделся в легкий серый халат, какой кочевники туркмены носят.

  По всем негласным правилам, сейчас я должен был носиться по дворцу и хватать все, что под руку попадется. Однако я решил не торопиться. Мои помощники, Василий Борисов и Сергей Рубцов, пока справлялись без меня, и этим полностью свою четверную долю отрабатывали. Поэтому я решил сделать себе небольшой отдых, присел на табуретку в тени раскидистой чинары и занялся чисткой шашки, а пока снимал с нее корку запекшейся крови и долы прочищал, делал выводы из того, что сегодня произошло.

  Что мы имеем? Порт и город взяты, и потери у всех разные. У меня шесть человек безвозвратных, хотя отряд самый маленький и он все время находился на острие удара. У Нечоса погибло двадцать три человека и девять тяжелых, много потерял, но это можно списать на случайность, на гулямов, которые проводили турнир для своих хозяев, заметили нас, приняли бой и прикрыли бегство вельмож. У Старченки тридцать шесть мертвецов и двадцать пять тяжелых, а все из-за глупости, жадности и неорганизованности, которые могли повлечь за собой поражение.

  Какие выводы придется сделать после сегодняшнего дня? Их много, но основные просты. Первое, с разбойниками дел иметь нельзя, это я и раньше знал, но в этот раз меня Харько убедил вместе с Гаврюшей пойти. И хотя сам Старченка хороший боец и нормальный командир, контингент бойцов в его отряде дрянь, бунтари, привыкшие боярские усадьбы жечь и, на мой взгляд, они просто обуза. Второе, персы вояки неплохие, но неорганизованные. Третье, сегодня мы соберем добычу, и при дележке может выйти некрасивая ситуация, так что придется подготовиться самому и казакам своим инструкцию дать. Четвертое, мои ватажники-отважники показали себя достойно, ни один не струсил и за спинами товарищей не отсиживался. Вот такие дела и такие мысли после боя.

  - Дзан-гг! - со звоном, на втором этаже дворца было выбито стекло, и в проеме появилась растрепанная голова Ивана Черкеса.

  - Чего все ломаешь!? - окликнул я односума.

  - А зачем что-то беречь, Никифор? Все равно, когда будем уходить, добро басурманское подожжем.

  - И то верно.

  Согласившись с Иваном, я хотел еще минут десять посидеть, но он сказал:

  - Мы тут казну городскую нашли, и Борисов тебя зовет.

  - Ничего не трогали?

  - Нет, все как ты велел. Тут мешки опечатанные, а в них монеты.

  - Сейчас подойду.

  Я встал с табуретки и еще раз обтер шашку чистой ветошью, которая оказалась дорогой шелковой шалью. Затем, подкинул ее и подставил клинок, а когда шаль распалась на две части, я удовлетворенно ухмыльнулся, и отправился во дворец. Казна такое дело, что глаз да глаз нужен, и пока шел, вызвал на дележку Нечоса и Старченку, это значит, дабы атаманы видели нетронутые печати и невскрытые мешки, и не говорили потом, что их кто-то обманул.

Персия. Исфахан. 20.09.1709.

  Повелитель огромнейшей империи Сефевидов шах Солтан Хусейн Первый пятидесятитрехлетний рыхлый мужчина завернутый в несколько халатов с огромной чалмой на голове, сидел в тронном зале своего дворца и смотрел на двух людей стоящих перед ним. И как это всегда случалось, когда эти люди, его духовный наставник Махаммад Бакир Маджлиси и тетя Марьям Бегум, были рядом, он думал о трех вещах. Во-первых, шах желал покинуть казавшееся ему душным помещение и выйти в сад. Во вторых, выпить сладкого заморского вина и забыться. А в третьих, после принятия внутрь горячительного напитка, вызвать к себе самых прекрасных наложниц гарема и насладиться жаром их бедер.

   \"О, Аллах, - подумал шах, - ведь я не хотел быть правителем, но стал им. Зачем? Ведь был мой младший брат Аббас, который гораздо умней и способней меня. И если такова твоя воля, что я стал исполнителем твоих планов на этой благословенной земле, то почему никто не желает выполнить мой приказ и оставить меня в покое?\"

  Взгляд Солтан Хуссейна снова сосредоточился на проповеднике и на тетке, которые вели между собой давний спор. Священнослужитель требовал продолжить борьбу с суфитами, алкоголиками и курильщиками опиума. Кроме того, он утверждал, что не будет в государстве мира и спокойствия, пока в нем существуют сунниты, евреи, христиане и зороастрийцы. Всех жителей империи необходимо сделать шиитами или уничтожить, так говорил Махаммад Бакир Маджлиси, и шах ему верил.

  Однако слова тетки тоже были ему близки и имели под собой крепкую основу. Шах, повелитель всех правоверных, должен как можно больше отдыхать, ибо он есть символ власти, а все дела могут решать его родственники, среди которых в делах политики она наиболее опытный человек. И что особо впечатляло повелителя Персии в такие моменты, это то, что тетку поддерживали все самые высокопоставленные чиновники государства, высочайший меджлис. Если они говорят, что слова Марьям Бегум, есть истина, возможно, она права? Ибо всем известно, что не могут ошибаться такие люди как мудрейший великий везир, его помощник меджлис-невис, верховный гражданский судья диван беги, казначей мустоуфи ал-мамалик, начальник гвардейского корпуса курчиев и фео-дального ополчения кызылбашей курчи-баши, на-чальник другого гвардейского корпуса туфенгчи-агасы, главнокомандующий всех войск сипахсалар-и кулл-и Иран и церемониймейстер эшык-агасы-башы.

  Тетка и борец за веру продолжали свой спор уже около получаса. От этого у шаха разболелась голова и, не выдержав боли, Солтан Хусейн сорвался.

  - Тихо! - громко сказал он, и когда голоса Махаммад Бакир Маджлиси и Марьям Бегум затихли, шах огласил свою волю: - Отныне, всеми делами государства занимается моя любимая и драгоценная тетя, дочь великого Сефи Первого, сиятельная Марьям Бегум. Так будет очень хорошо! Я так решил!

  - Да будет все по воле твоей!

  Голоса участников высочайшего меджлиса эхом разнеслись по тронному залу. Довольный собой и своей твердостью шах, покинул дворец и отправился в сад. Посрамленный священнослужитель направился на выход, и на место Солтана Хусейна, небольшой золотой трон, села его тетка, пожилая и очень полная женщина с маленькими заплывшими глазками, которые внимательно следили за каждым государственным деятелем в огромном помещении.

  - По воле шаха, всеми делами занимаюсь я, - сказала Марьям Бегум и спросила: - Все ли слышали это?

  - Да-а-а! - снова одновременно ответили чиновники.

  - Тогда, я жду доклада от великого везира.

  Вперед выступил благообразный шестидесятилетний мужчина с огромной белоснежной бородой. Он поклонился управительнице государства и заговорил:

  - О, великолепная Марьям Бегум. Мы сильны и непобедимы, народ благоденствует, доходы шаха растут, армия всем довольна и земля правоверных живет в радости. Однако, - на несколько секунд везир прервался, обозначил значимость своих следующих слов, и продолжил: - имеются некоторые проблемы. Самая главная из них это восстание беглербега афганского племени Гильзаи Мир Вейса. Покоренные дикари восстали, захватили город Канда-хар (Кандагар), перебили наших воинов и отказались признавать власть сиятельного шаха Солтан Хусейна. Без сомнения, восстание будет подавлено, бунтовщики казнены, а голову проклятого предателя Мир Вейса привезут в мешке и кинут под ноги нашего великого повелителя. Но для этого потребуется время.

  - Хорошо, - женщина кивнула головой, и толстые складки второго и третьего подбородка вздрогнули. - Теперь я желаю знать, что творится в Азербайджане и Эль-Борзе?

  Везир сжался, так как не ожидал этого вопроса, но он был опытным царедворцем, смог быстро собраться и ответил:

  - Точных сведений пока нет, а слухам верить не стоит.

  - И все же, что говорят люди? Я настаиваю на честном ответе.

  - На нас напали русские казаки и астраханцы, великолепная Марьям Бегум. Разрушены Астара и Ардебиль, Анзали и Мурд-Аб, а так же порт Гез. Погибло множество людей, воинов и чиновников. Ограблены купцы и склады, а наши войска были разбиты везде, где они вступили в бой с этими треклятыми степняками и русскими варварами.

  Марьям Бегум не кричала и не топала ногами. Эта умная и хитрая женщина, внешне была спокойна, но каждый из находящихся в тронном зале людей, чувствовал, что она в бешенстве.

  - Можно понять разгром наших войск, которые считаются непобедимыми. Вполне допустимо разграбление богатых приморских городов, всякое бывает. Но как допустили разрушение славного Ардебиля, города, с которого началось восхождение династии Сефевидов, личного шахского домена, где стоит великолепный дворец принадлежащий царской семье? Почему так случилось, везир?

  - Враги оказались сильнее, чем мы предполагали, а наших войск на Кавказе явно недостаточно, для того чтобы их отбить.

  - Немедленно отправьте в Азербайджан наших лучших воинов и самых талантливых полководцев. Сипахсалар-и кулл-и Иран проследите за этим.

  - Буду стараться, сиятельная.

  Главнокомандующий поклонился, а тетка шаха задала следующий вопрос:

  - Что творится в других местах?

  - Сунниты готовят восстание. Армяне и грузины волнуются, и вновь посылают гонцов в Турцию и Россию. Казикумыки собираются с силами и зарятся на Шемаху. А в заливе Ормузд арабские пираты беснуются.

  Правительница продолжала спрашивать везира о делах государства, а после него, разговора удостоились остальные заседатели высочайшего меджлиса, и чем больше она с ними общалась, тем больше убеждалась в том, что положение Сефевидского государства не просто тяжелое, а почти катастрофическое. Женщина делала что могла, отдавала приказы, угрожала, настаивала, требовала и призывала собраться с силами. Однако закончился этот совет тем, чем и должен был.

  За поддержку перед шахом Марьям-Бегун обещала всему меджлису дополнительные тиулы (земли для кормления) и теперь выполняла свои обязательства. Кому-то, как самому слабому и наименее влиятельному, доставались три-четыре крупные деревни, а другим, тому же самому великому везиру, например, город с рудниками железа. И пока все это происходило, совершенно счастливый шах Солтан Хусейн возлежал на большом ковре в тени огромного граба, самого мощного дерева в его любимом саду. Он пил сладкое вино, которое ему привозили из далекой Португалии, размышлял о вечном и ожидал прихода двух новых пышнотелых наложниц присланных ему в подарок правителем Белуджистана. Для него в Персии все было хорошо, так же как при прежних правителях, и эта стабильность не могла не радовать повелителя миллионов людей.

Астрахань. 20-21.09.1709.

  Весь поход нам сопутствовала удача. Дележ городской казны прошел без эксцессов и взаимных упреков, хотя я к ним был готов. Затем мы вовремя погрузили большую часть разного награбленного добра на свои и трофейные суда. И как нельзя кстати покинули горящий Гез и успели выйти в море буквально за двадцать минут до появления солдат из Астрабада, которые могли бы обстрелять нас из пушек. После этого, эскадра быстро достигла Астрахани и вошла в его порт до начала сезона штормов, и что еще более важно, за двое суток до возвращения из Ардебиля основной астрахано-казацкой армии.

  Можно задать резонный вопрос, а причем тут возвращение основных сил под командованием Кумшацкого и то, что наша флотилия вернулась раньше? А притом, что мы и они шли к родным берегам с победой, а значит, с добычей, и вот здесь, кто первым с купцами сторговался, тот наибольшую прибыль и поимел. Харько Нечос и я это сразу сообразили, а вот Гаврюша Старченка нет, вместо того чтобы делом заняться, загулял, отмечая успех, и потому понес убытки. Впрочем, это его проблемы, а о себе расскажу по порядку.

  В Астрахани наша эскадра появилась восемнадцатого сентября, и встретили нас как героев, ибо каждый горожанин мог видеть, что мы в походе преуспели. Груженные добычей суда, восемь расшив и восемь бусов, пристали к берегу, и из этих плавсредств моими были одна расшива и два торговых судна. Для молодого атамана ватажников этот огромный успех. И вот, под приветственные крики собравшихся в порту астраханцев, казаки и люди Старченки сходят на берег и, получив на руки немного денег, отправляются гулять. Однако меня это не касается, и вместе с десятком людей, своими односумами, десятниками и помощниками, я остаюсь на расшиве и жду местных купцов.

  Тороватые и предприимчивые люди не промедлили и, торопясь опередить своих конкурентов, один за другим помчались на причалы. Понятно, что в торговле мои познания пока не очень велики, но я слышал о том, что взят Ардебиль и вскоре армия Кумшацкого вернется к родным берегам и, исходя из этой информации, принимал за хабар цену предлагаемую торговцами. При этом мои заместители Борисов и Рубцов были не согласны с таким подходом, но я был твердо убежден в правильности своих действий, смог настоять на своем и потому не прогадал.

  Двое суток я сидел на самом большом трофейном бусе и в треть, а то и в четверть цены, за наличку скидывал дуван. Так, семьсот рулонов кутни ушли за семьсот пятьдесят рублей. Золотую, серебряную и фаянсовую посуду, набитую в девять объемных джутовых мешков, отдал за шестьсот восемьдесят рублей. Кипы шелка сырца, рулоны шагреневой кожи, сафьяна и шелка за пятьсот рублей. Ковры и дорогую одежду сбагрил за триста. Краски, которые умели очень хорошо делать и производить в Персии, обошлись купцам еще в четыреста двадцать рублей. Ну, а всякие иные дорогие мелочи, оружие, украшения и драгоценные камни остались при мне. На оружие имеется задумка, а на камни в Астрахани цены нет, и отдавать их за десятую часть истинной стоимости я посчитал глупостью, благо, товар этот легкий и много места не занимает.

  И вот, только я проводил последних гостей, которые забрали сами трофейные суда вместе с персидской командой, за один дали сто пятьдесят рублей, за другой двести, как на горизонте появились многочисленные паруса. Это возвращались астраханцы и донские казаки. И поняв, что мне очень вовремя удалось сбыть весь свой товар, я с огромным облегчением вытер со лба трудовой пот. Затем, сошел с уже ставшего чужим буса на причал, и рядом с собой увидел Харько Нечоса, который смотрел на приближающийся флот, и счастливо улыбался.

  - Как дела, атаман? - Спросил я у Харько.

  - Неплохо, атаман, - ответил он и кивнул на бус, за моей спиной. - Избавился?

  - Да.

  - Удачно.

  - Это точно. Сейчас Кумшацкий причалит, и вся торговля рухнет, как ее и не было.

  - Угу, - согласился Нечос и предложил: - Пройдемся, поговорим?

  - Давай. Пока народ не набежал, минут двадцать имеется.

  Мы встали плечом к плечу, неспешно двинулись по причалу, и запорожец, поинтересовался:

  - Какие планы на весну?

  - Ну, - сделав вид, что задумался, я потянул время и сказал: - думаю, что война продолжится. Поэтому зиму проведу в Черкасске, а по весне дополнительно наберу людей, возьму еще две расшивы и снова в море выйду. Что это, один краткий поход? Добычу и славу получили, а с басурманами толком и не повоевали, да и рубли, имеют свойство быстро заканчиваться.

  - Я тоже так считаю, и хотел бы, чтобы весной ты снова вместе со мной пошел.

  - Лично я не против, но чтобы без людей Старченки, и вообще без разбойников, хоть чьих. Если идем вместе, то только с теми, кто подчиняется нам без всяких условий и в бою крепко стоит.

  - Так и будет.

  Мы с Нечосом ударили по рукам, и я подтвердил:

  - Договорились. Встречаемся в Черкасске.

  - Середина февраля пойдет?

  - Отлично.

  Больше в этом году мы с запорожским атаманом не виделись. Он перетянул свои расшивы на другой причал, а моя осталась на месте, благо, никому особо не мешала и места занимала немного.

  Нечос ушел, а я остался наблюдать за прибытием нашего победоносного флота. А когда толпа встречающих людей и вернувшихся с огромнейшей добычей казаков и солдат схлынула, я поднялся к себе на борт и погрузился в мир цифр. Предстояла дележка дувана, и во всех расчетах требовалось соблюсти максимальную точность, а то случалось такое, что за неумение считать деньги, атаман терял уважение среди казаков, и это почти всегда приводило к концу его карьерного роста.

  В общем, я сел под закрытый навес, облокотился на мешок денег, взял перо, чернила, лист не очень хорошей персидской бумаги, и приступил к общему подсчету имеющихся у нас средств. За всю добычу, исключая драгоценности и оружие, наша ватага выручила три тысячи рублей. Минус триста рубликов на припасы и сотню за расшиву. Остается две тысячи шестьсот рубликов. Понимаю, что где-нибудь в столице России, наш дуван ушел бы за двадцать пять тысяч, но где та Москва, а где Астрахань, так что надо радоваться тому, что имеется, и быть довольным.

  И надо сказать, я доволен, тем более что имеется десять мешков серебряных персидских абасси, а чтобы было понятно, какова стоимость этой монеты, то приведу некоторые сравнения. Один абасси это двадцать копеек, соответственно, один рубль стоит пять абасси. В каждом мешке один туман - ровно две тысячи пятьсот монет без всякого обмана, и получается, что у меня двадцать пять тысяч абасси, в переводе на привычные расклады, пять тысяч рублей. Плюсуем деньги астраханских купцов-перекупщиков и персидскую монету, и в итоге выходит семь тысяч шестьсот рублей. Царь Петр, помнится, на все Войско Донское выделял двадцать тысяч в год, а тут три восьмых от этой суммы на восемьдесят человек, включая погибших казаков и матросов расшивы. Как ни посмотри, а круто выходит.

  Подсчет наличных денежных средств проведен, теперь насчет дележа разберемся. У меня восемьдесят человек ватажников и значит такое же количество долей, плюс двойная доля погибшим, тяжелораненым и десятникам, четверная помощникам и десять моих. Выходит сто семнадцать частей, опять же без ценных подарков и драгоценностей. Делим все это столбиком и одна доля соответствует шестидесяти четырем рублям девяносто копейкам. Округляем до шестидесяти четырех и получаем превосходную долю, которая будет выдана личному составу рублями и абасси.

  - Хух!

  Второй раз за день я вытер трудовой пот и, выйдя на палубу, приказал десятникам и помощникам завтра утром собрать казаков на раздел добычи.

   \"Наконец-то\", - подумали мои боевые товарищи и умчались в город, собирать по кабакам, тавернам, шалманам и притонам наших воинов.

  Вечер прошел в блаженном ничегонеделанье, погулять по Астрахани сил не было, ночь проспал аки младенец невинный, а поутру, только вышел на палубу, обнаружил всю свою ватагу, сосредоточившуюся вдоль бортов. У многих пропитые лица, у других, наоборот, как только из бани вышли, свежие и розовые, но все они собрались ради одной цели. Каждый жаждал получить на руки свое серебро и, понимая, что в данном конкретном случае, тянуть резину не стоит, я быстро обмылся, оделся, прицепил на пояс шашку и вышел под мачту.

  - Здорово ночевали, атаманы-молодцы!

  Я начал с приветствия, и ответ был обычным, как в регулярных казачьих полках:

  - Слава Богу!

  - Наш поход окончен. До весны я буду в Черкасске и кто желает, тот через Царицын отправляется со мной. Весной мы вернемся и снова на море погуляем. Но перед этим, как водится, я перед вами отчитаюсь за свои дела и мы раздуваним хабар. Никто не против?

  - Нет!

  - Правильно!

  - Сначала деньги, а про будущие походы потом поговорим!

  - Давай отчет!

  Слово ватаги, особенно после похода, для атамана закон, и я отчитался за все. Полчаса соловьем разливался, и обошлось без недовольства, а когда озвучил сумму одной доли, то меня за малым на руках не стали качать. Казаки народ ушлый и грамотный, так что без подсказок понимали, как ловко я добычу сбыл. И пока настрой среди ватажников был радостный, и они были настроены на самый оптимистичный лад, я задвинул тему насчет драгоценных камней. Казаки почесали головы, решение мое одобрили, и теперь я имею уверенность в том, что за зиму они не разбегутся кто куда, обязательно вернутся под мою руку, и не сами придут, а с односумами своими.

  На этом, вроде бы все, можно приступить к раздаче денег, но я не зря оставил при себе дорогое оружие, и прежде чем окончить сход, Митяй Корчага и Федор Кобылин вытянули ко мне два мешка с саблями, кинжалами и пистолями. Опустив все это под мачту, они снова встали в общий круг, а я достал первую вещь, дорогую кызылбашскую саблю и, подняв ее над головой так, чтобы на рукоятке из слоновой кости на солнце заиграли цветные камни, выкрикнул:

  - Браты! Деньги подождут, и прежде, чем мы разойдемся, от себя лично и от всех вас, я хочу наградить каждого казака за его ратный труд. Вот сабля кызылбашская, рублей сорок за отделку и каменья стоит, а где-нибудь в Москве или Варшаве, за нею все полтораста дадут. Но дело не в деньгах, а во внимании и уважении. Кому мы ее подарим!?

  - Себе возьми!

  - Заслужил!

  Взяв саблю в левую руку, я приподнял правую, унял шум и сказал:

  - Меня не предлагать!

  - Тогда Василия Борисова!

  - Сергея Рубцова!

  - Ваньку Черкаса наградить, хорошо бился хлопец!

  Имена казаков выкрикивали около двух минут, и первый подарок от общества достался Сергею Рубцову, моему помощнику, который хорошо показал себя в делах. Следом, я достал кинжал, потом пистоль, опять саблю, и таким образом, каждый от меня что-то получил, заимел серьезную вещь на память и сделал в голове зарубку на всю жизнь, что с молодым атаманом Никифором Булавиным не пропадешь, всегда будешь сыт, немного пьян и свою долю дувана получишь по справедливости. Вроде бы, невелика хитрость, за общий счет людей одарил. Но про это мало кто думает, и теперь подаренные кинжал или сабля, которые многие просто так не купили бы, бережливость не дала бы, всегда будут напоминать людям об этом дне.

  Однако, наступает кульминация схода, раздача денег. На палубу вытаскиваются мешки с рублями и абасси, и Сергей Рубцов вместе Василием Борисовым раздают каждому его долю. Казаки отходят в сторону и делятся на группы. Одни до весны останутся в Астрахани, таких всего пять человек. Другие заодно со мной отправятся в Царицын, а оттуда на Дон. Ну, а третьи, будут при расшиве, вместе с Борисовым, наймут бурлаков, поднимутся вверх по течению, и зиму проведут где-нибудь в Камышине. Дело сделано и на какое-то время, не имея общей цели, мы расходимся каждый в свою сторону. Это стандартная практика.

  Проходит час, палуба расшивы снова пустеет, и на ней остаются только трое, помощники и я. Наша доля крайняя, мне шестьсот сорок рублей, а им по двести пятьдесят шесть, что в остатке, то в общий котел, расход на наше плавсредство. Тихо и без суеты, звеним монетами. Один за другим, наполняем объемные кошельки, и когда последний мешок с серебряными абасси пустеет, подняв глаза на Рубцова и Борисова, я облегченно выдыхаю:

  - Вроде бы все?

  Казаки согласно кивают подбородками, а Борисов спрашивает:

  - Что с нашим знатным пленником делать будем?

  - Извещение его отцу послали, вреда от него немного, нас не объедает, так что пусть на расшиве остается.

  - Отбываешь завтра утром?

  - Конечно. Сегодня уже никак, люди разошлись, да и лошадей только утром пригонят.

  - Уговор насчет расшив остается в силе?

  - Да, все по-прежнему. Пока зимуешь, купи два надежных судна. Деньги даст царицынский городской глава Толстопятов.

  - Понял.

  - В таком случае, до завтра казаки. Я в город, хоть посмотрю, как люди веселятся, а то третий день здесь как каторжный кружусь.

  - Ступай!

  Голоса обоих моих замов, в очередной раз пересчитывающих свои деньги, звучат в унисон. И, уложив свою долю в походные ковровые сумки, я покидаю расшиву, и направляюсь в город. Рядом пристраиваются односумы, самые первые мои ватажники, парни, уже ставшие настоящими воинами, и мы идем по улицам Астрахани. Кругом радостные лица и веселье, хотя если в сторону свернуть, на какую-нибудь узкую улочку или проулок, то увидишь вдов и матерей, которые плачут над телами своих мужчин. Но в Белом Городе этого нет, и если замечаешь слезы, то, вне всякого сомнения, это слезы радости.

  Так мы прогуливаемся до позднего вечера, встречаем знакомцев и земляков, узнаем о взятии Астары и Ардебиля, которые пали с одного лихого наскока, рассказываем о нашем славном походе, выпиваем вина и целуемся с молодыми веселыми девками. Однако на ночь с ними не остаемся, хотя заманчивые предложения поступали, а возвращаемся на расшиву, завтра в дорогу.

  Пока шли к порту, встретили подвыпившего Гаврюшу Старченка, который привязался к одному из местных республиканских начальников. Этот солидный гражданин, купец, которому я вчера продал последний трофейный бус, пытался уйти от вольного атамана по улице, а тот не отставал, постоянно дергал его за плечо и уговаривал астраханца задешево купить у него весь дуван своей ватаги. Неприглядная картина, но Гаврюша сам виноват. Кому сейчас нужны его товары и трофейные суда? Никому. Цены упали в несколько раз, рынок перенасытился, и сказался недостаток наличных средств. Значит, соси лапу вольный атаман, и молись всем богам, чтобы за беспечность с тебя бойцы как с гада не спросили. Хотя, это вряд ли. Старченка человек увертливый, и его братва, пока имеет деньги, за товары думать не станет. А когда разбойники все прогуляют и в себя придут, Гаврюша, наверняка, глаза им замылит, все равно счетоводов среди его бунтарей немного.

  На расшиву вернулись уже часам к девяти вечера, легли спать и, завернувшись в полог, я посмотрел на крупные осенние звезды, до которых, казалось, можно было рукой достать. И именно в этот момент пришло чувство того, что поход закончился, и теперь, на какое-то время, можно снова вернуться домой, и заняться другими делами.

Войско Донское. Нижний Чир. 04.10.1709.

  На ночлег остановились как обычно, возле источника, находившегося рядом со старым Волжским шляхом, степной дорогой из Царицына к Черкасску. Мы уже на территории родного Войска, завтра пройдем через городок Нижний Чир, первое крепкое поселение донцов, а через пару дней прибудем в нашу столицу. Бояться здесь нечего. От Кавказа и Кубани эти земли прикрыты калмыцкой ордой, кочующей по Салу и Холмам Эргени (так называется безлюдная степь от Маныча до Волги). Ну, а со стороны России покой Донского Войска оберегают казачьи разъезды и пикеты.

  Ватажники разожгли костры и приготовили ужин. Перекусили и попили чаю. Кто-то спел песню, другой пару баек рассказал, и на этом день был закончен. У костра остается один казак, и еще двое незаметно отползают в степь. Это наш караул, который тянет на себе охрану стоянки, и после этого можно спокойно ложиться спать. Однако среди ночи я проснулся, и сам не понял, что же заставило меня прервать отдых.

  Попробовал снова заснуть, не получилось. Сел на войлок, на котором лежал, и осмотрелся. Время далеко за полночь. На стоянке ничего необычного или тревожного. Караульный сидит спиной к костру, бдит, а наши спутанные кони чужаков не чуют, и не всхрапывают. Значит, все в порядке. Но настроение все равно препаршивое, давно такого не было. Внутри, как будто струна натянута, какая-то сволочь, постоянно за нее дергает, и от этого, меня за малым наизнанку не выворачивает. Ох, не к добру это, и сразу вспоминается песня: \"Черный ворон, что ж ты вьешься, над моею головой\". Себе я доверяю, а потому, еще раз, оглядевшись, решил прибегнуть к своим способностям ведуна.

  Расслабившись, наклонился к покрытой пожухлыми травами, сыроватой осенней земле, и всем телом прижался к ней. Лежу минуту, другую, впадаю в состояние полусна-полуяви, и соприкасаюсь с силами природы. Обоняние, слух и все иные чувства усиливаются, и я слышу, как не очень далеко, километров за десять от нас, к Волге бегут сайгаки, которых гонит стая волков. Это не то. Пытаюсь расширить свое восприятие, и вскоре обнаруживаю причину своего беспокойства.

  Направляясь в сторону Нижнего Чира, на шлях выходит конница, сотни четыре лошадей, и пусть я не вижу чужаков, но дрожь земли выдает любителей путешествовать по ночной степи. Кони, не кованные, и несут на себе всадников, степных воинов. Они идут в ночь, с опаской, от Кубани, и это не калмыки, которым некого остерегаться в наших землях, и если перебирать варианты, то неизвестные всадники, скорее всего, ногайцы.

  Итак, закубанцы между нами и Нижним Чиром, и мне кажется, что я знаю их конечную цель. Наша ватага отбыла из Астрахани двадцать второго сентября. И все это время, впереди, опережая нас на один конный переход, по дороге вдоль Волги, а затем по Царицынскому шляху, двигался командарм Каспийской армии Максим Кумшацкий со своим конвоем. Он фигура влиятельная и знаменитая, и пару раз мы замечали в степи юрких одиночных всадников на быстрых конях, которые проскальзывали по Холмам Эргени между нами и полусотней казаков Кумшацкого. Подозрительно это и думается мне, что степные хищники караулят атамана, так сильно насолившего персам и кызылбашам в этом году. Впрочем, я могу и ошибаться, но это и не важно. Ясно, что утром начнется нападение на казачий городок или попытка перехватить командарма в дороге, и мой отряд там пригодится в любом случае.

  Встряхнув головой, я встал на ноги и, громко свистнув, выкрикнул:

  - Казаки! Подъем!

  Ватажники вскакивали с мест и хватали оружие, которое даже ночью было под рукой у каждого.

  - Что случилось!?

  Этот вопрос задал мой заместитель Сергей Рубцов.

  - Беда рядом ходит, - ответил я. - Ногаи на Нижний Чир идут. Собираем лагерь, седлаем коней и выходим на шлях!

  Казаки недовольно зашептались между собой, мол, чудит атаман, но приказ не оспорили, быстро собрали свои вещи, вспрыгнули в седла и мы тронулись в путь. Луна еле выглядывает из-за туч, ватага выходит на шлях и, без дозоров, плотной кучкой, устремляется на запад. До укрепленного казачьего городка Нижний Чир около двадцати верст, и если отряд доберется к нему без приключений, а степные налетчики окажутся плодом моего воображения, я буду этому искренне рад, померещилось, да и ладно. Однако я в себе не сомневаюсь, и уже через час скачки были обнаружены выходившие из степи на дорогу многочисленные следы копыт некованых лошадей.

  Ватага делает остановку, и со мной рядом останавливается Рубцов.

  - Ты был прав!

  - Прав, - согласился я и посмотрел на идущий скопом отряд. - Браты, к бою! Зарядить пистоли и ружья!

Джеймс Паттерсон

  Продолжаем движение вперед. Кони чуют наше возбуждение и готовность вступить в скорую схватку, и тоже горячатся. Они несут нас по пустынному ночному шляху, по следам закубанских лошадей, и в первых предутренних сумерках, ватага оказывается на небольшом холме, в полуверсте от Нижнего Чира. Смотрим вниз и видим, что ворота городка открыты, а возле них кипит сеча, с полсотни конных казаков бьются против более чем трехсот степняков-ногайцев, в национальной принадлежности врагов я не ошибся. Наверное, это конвой Кумшацкого, который стремился пораньше выехать из поселения, и как только выбрался в поле, сразу в засаду ногайцев попал. Поначалу, казаки повернули назад, видимо, хотели отступить в Нижний Чир, но небольшая группа спешенных налетчиков захватила ворота, и теперь наши казаки дерутся в чистом поле и в полном окружении. Еще немного и их уничтожат, разумеется, если не подойдет подмога из городка, а она не успевает, в любом случае. Зато наша ватага рядом, и хотя нас всего тридцать человек, мы готовы к бою и находимся в тылу нападавших. Главное, не медлить.