- Ты уж, извиняй, Никифор, но я к тебе не просто так зашел, а по делу.

  - Почему-то, я так и подумал. Говори, брат.

  - Дело такое. Ты крестьянину Соболько клубни картофеля оставлял, чтобы он их посадил, обработал и урожай собрал?

  - Было такое.

  - Так вот, урожай он снял, тридцать мешков, и часть из него уже реализовал как семенной фонд.

  - Он может за работу натурой взять, договор такой был, так что все без обмана.

  - Это понятно. Просто, пока я дома, то вынужден делами семьи заниматься, ищу, во что деньги вложить, а тут это земляное яблоко увидал и на вкус распробовал. Но мне семян не досталось. Вот я и пришел сказать, что если будешь картофель продавать, то только мне, все куплю.

  - Договорились, Лева. Мне сельским хозяйством заниматься пока все равно не с руки, просто хотелось новый овощ на Дону привить и, наверное, это получилось.

  - Получилось, да еще как. Соболько на базаре всех угощал. Людям понравилось, они сообразили, что это такое, и в каком направлении у многих наших казаков думка заработала понятно. Народа на Дону теперь много, прокормить его не просто, а кушать каждый человек хочет. Конечно, хлеб, репа, овощи и фрукты, все это имеется. В реках рыбы много, а в степи скот пасется, и дикий зверь бегает, но этого не хватает. Приходится многое у соседей закупать, а тут новый продукт, который на вкус хорош, хранится долго и имеет неплохую урожайность.

  - Все ясно, Лева, дальше можешь не объяснять. Картофель почти весь отдам, и ни рубля с тебя не возьму.

  - Мне подарков не надо.

  - Тогда дашь, сколько посчитаешь нужным или урожаем поделишься.

  - Отлично.

  Выпили еще по одной. В голове слегка зашумело, и Левка меня покинул, видимо, отправился по иным своим делам. А мне покоя не дали, так как вслед за ним пожаловали полковник Лоскут и его ближайший помощник Василь Чермный.

  Химородники пришли не с пустыми руками, а с рулоном карт, на которых были обозначены размеры моей территории вдоль реки Кагальник. Так что после приветствий да быстрых расспросов за жизнь, меня стали нагружать информацией, где должна стоять моя пограничная крепость. Желание выспаться отступило на второй план и, тяпнув с \"рыцарями плаща и кинжала\" за мое благополучное возвращение еще кубок вина, я придвинулся к картам и начал прикидывать, что к чему, да отчего.

  Итак, имеется территория двадцать на двадцать километров. Самая обычная донская степь, один хуторок, который обозначен как Поздеевка, правобережье реки Кагальник, в которую впадает Мечетка и, что немаловажно, старый Астраханский шлях, идущий от Черкасска через Сальские степи до самого устья Волги. Место хлебное, так что с голоду там не умрешь, это точно. Крепость придется ставить на основной переправе через реку, дабы дорогу контролировать и хуторок с братьями по крови прикрывать. Слева и справа казацкие городки, а впереди пограничные сотни степь патрулируют. Все хорошо и логично, но пара вопросов у меня к Лоскуту все же имеется.

  - Троян, - я посмотрел на старого полковника, - сколько сейчас казаков границу от Кубани прикрывает?

  - Сразу за безопасность думаешь?

  - Конечно.

  - От нас по Мечетке с твоего направления всегда полусотня конных ходит, а с кубанской стороны на реке Эльбузд Петр Булавин поселение ставит. Ему Хасан-паша эти земли в вечное владение отдал, и теперь будете вы два родственника по разные стороны границы сидеть.

  - В общем, участок безопасный?

  - Относительно, - полковник цыкнул зубом. - За прошлый год в этом месте были перехвачены три мелкие партии с Кубани, по десять-двадцать всадников каждая, одна ногайская и две черкесских. В этом году пока тихо, но осенью, наверняка, гости будут. Кого-то Петр Булавин перехватит, иных пограничная полусотня, но и тебе кто-то достанется.

  - Понятно. Если налетчики придут, как с ними поступать?

  - По обстоятельствам. Если хищники, то уничтожай без всякой жалости, а если молодняк погулять вышел, то отбирай у них лошадей и оружие, и Петру Афанасьевичу передавай.

  - А дядька Петр знает, что за поселение я прикрываю?

  - Нет, но может догадываться, он человек тоже не простой, а с понятием.

  - Ладно, переходим непосредственно к строительству. Я заранее говорил, что хочу каменную крепость поставить. Поэтому мне нужны рабочие, каменщики и материалы. Вы готовы мне помочь??

  - Да, сто пятьдесят рабочих в Богатом Ключе уже ждут твоей команды, а строительные материалы взялся Зерщиков обеспечить.

  - С чего бы это Илья Григорьевич решил с вами дружить?

  Лоскут расплылся в довольной улыбке и ответил:

  - Не с нами, а с тобой и Кондратом, и при условии, что за все предоставленные услуги ты с ним сразу расплатишься.

  - Ага, обдерет он меня как липку, и останусь я после строительства без штанов. И вообще, интересно получается, крепость строится в ваших интересах, а расплачиваться придется мне. Непорядок.

  После этих моих слов, сказанных чтобы подначить химородников, начальник Донской Тайной Канцелярии неожиданно напрягся, все его добродушие моментально испарилось и, ударив кулаком по столу, он сердито сказал:

  - Значит, ты считаешь, что будущее Дона это только наша забота!? Да мне, если хочешь знать, уже ничего не надо, я устал и хочу покоя. Но я думаю о будущем и о том, что подобные нам люди будут нужны Войску. Не хочешь тратиться!? Не надо. Не желаешь строить крепость? Другого человека найдем, кто на себя охрану рубежей и молодых химородников возьмет.

  Подобного срыва от Лоскута я не ожидал, но повел себя совершенно спокойно, и спросил его:

  - Ты чего, дед Троян? Успокойся, все хорошо, а если ты шуток не понимаешь, то я не виноват.

  - Устал, - полковник откинулся в кресле. - Слишком много всего навалилось, а отдохнуть некогда.

  - Так поехали со мной в степь, - предложил я. - Развеешься.

  - А на кого все дела оставить?

  - На Светлояра, - кивок на Чермного.

  - Подумаю над этим.

  - Нечего тут думать. Надо тебе отдохнуть.

  - Лют прав.

  Чермный меня поддержал, и Лоскут был вынужден уступить:

  - Хорошо, еду с тобой. Когда выезжаем?

  - Через пять дней, как только мои односумы в Черкасск вернутся. Но только учти, Троян, слово сказано, и оно услышано, так что если на дела ссылаться станешь, не смотря на твой возраст, чин и положение, мы тебя насильно в степь увезем. Ты нам нужен, и допустить, чтобы ты на рабочем месте помер, мы никак не можем. Светлояр, поддержи.

  - Верно, так и сделаем, - вторил мне боевик, которому вскоре предстояло стать исполняющим обязанности начальника Донской Тайной Канцелярии. - Тем более надо наш молодняк посмотреть.

  - Все, уговорили. Еду.

  Лоскут поднял вверх раскрытые ладони, и я продолжил разговор:

  - И все же, Троян, вернемся к деньгам. Говорят, что ты знаешь, где клад Степана Тимофеевича Разина находится. Так может быть, пора его на благо общества использовать?

  - А-а-а, вот ты к чему клонишь, - протянул старик, после чего задумался, видимо, разум его окунулся в воспоминания, но он быстро вернулся к нам и произнес: - Нет никакого клада, и не было никогда.

  - А чего тогда про него так много слухов гуляет?

  - Люди хотят верить в то, чего нет, и этого им запретить нельзя. Разин, действительно, в Персии много добра взял. Но все это было потрачено на казаков, на поволжских жителей, на подкуп заволжских татар и калмыков, а так же некоторых донских старшин. Вот и не осталось ничего.

  - Но ведь говорят, что брат Степана, когда его в застенках пытали, хотел про клад рассказать, а атаман ему этого сделать не дал.

  - Говорят. Хм. О чем его допрашивали неизвестно, а вот про клад информация просочилась. Странно это, не правда ли?

  - Да, странно, конечно, и жаль, что клада нет, а я уже губу раскатал. Значит, придется мне своими силами обходиться?

  - Само собой, своими. От нас только поддержка во всех делах и начинаниях, а финансовые затраты только на тебе, - Лоскут поймал мой взгляд, и спросил: - К денежному вопросу больше не возвращаемся?

  - Нет.

  - Вот и ладно.

  Химородники встали и перед тем как покинуть меня, на прощанье, еще раз, словно сговорившись с моими осторожными односумами, напомнили мне, чтобы я был осторожен, мол, не все инквизиторы отловлены.

  Время за полдень, и отдых испорчен окончательно. В сон уже не клонило и, переодевшись в повседневную одежду, чистый комплект которой всегда лежал в сундуке, я прицепил на портупею шашку с кинжалом, и отправился побродить по улицам Черкасска.

  Я вышел на улицу, с нее поднялся на майдан и огляделся. Слева и позади меня дома самых знатных местных казаков. Справа войсковая изба, Тайная Канцелярия (старая войсковая изба) и здания управленческих приказов, которые до сих пор достраиваются. Смотрю прямо, покрытый булыжником большой майдан, а за ним каменный собор, из которого толпами валит празднично одетый и шумный народ, по виду крестьяне, хотя все мужчины, как и положено свободным людям, при оружии.

  Эх, хорошо. Столица на глазах превращается из укрепленного казацкого городка в полноценный город восемнадцатого века. Как говорится, живи и радуйся. Благодать. Еще раз, окинув пространство вокруг, решил зайти к отцу, может быть, уделит сыну пару минут, и скажет, кто будет на вечер праздничный стол накрывать.

  И вот, иду я по майдану через толпу веселых людей, никого не трогаю, думаю только о хорошем, и чувствую, как за плечо меня грубо хватает сильная рука. Первая моя реакция понятна, рывком сбросил лапищу и отскочил в сторону. Поворачиваюсь и вижу перед собой двоих насупленных мужиков лет под тридцать, с саблями за широкими поясами, которые недобро смотрят на меня. И один из них, как я его сразу обозначил, \"левый\", громко и на показ выкрикнул:

  - Ты чего, басурманин или, может быть, жид пархатый?

  Явно, назревает конфликт. По какой причине непонятно, и можно было бы подраться, но настроения нет, и самым миролюбивым тоном, я спрашиваю у мужиков:

  - С чего вы решили, что я басурманин?

  - А чего не крестишься, когда рядом со святым храмом находишься?

  Усмехнувшись, я сказал:

  - Вы мужики на Дону. Веру православную здесь привечают, но она не одна, и здесь каждый может верить в то, что пожелает, лишь бы не в Сатану. Так что, я сделаю поправку на то, что вы не казаки, и потому идите с миром, не доставайте неизвестного вам человека и будет вам счастье. Отпускаю вас.

  - Да, ты кто таков, ублюдский сын, что нам одолжение делаешь. Я тебя сучонок, сейчас в кровавое месиво превращу.

   \"Левый\", видимо, самый храбрый, прокричал это и, засучив рукава цветастой рубахи, выступил вперед. Вокруг нас образовался небольшой круг. Праздничные крестьяне, мужики и женщины вперемешку, застыли на месте, и молодой девичий голос подбодрил мужика словами:

  - Тимошенька, бей еретика-безбожника! Смертным боем его лупцуй!

  Следом девку поддерживают мужики:

  - Кромсай!

  - Бей! Не жалей!

   \"Бей, значит, - подумал я. - Совсем озверели крестьяне. Вчера только рабами были, а тут, нате вам, оперились, воздух свободы опьянил, да так, что молодого казака ублюдком называют и прямо перед войсковой избой в драку кидаются. Ну, вы сами напросились! Хотите драку, а будет вам урок, смертельный!\"

  Мой противник замахивается богатырским ударом, а я делаю шаг вперед, и крепко сжатыми костяшками пальцев, бью неизвестного мне Тимоху в горло. Удар не сдерживаю, по всем понятиям я прав, и убить того, кто бросается словами, имею полное право. Слышен хруст горловых хрящей и мужик, хрипя и плюясь кровью, падает назад, на стоящих за его спиной людей, некоторые из которых валятся на брусчатку. На миг площадь накрывает тишина. Этим было необходимо воспользоваться и, рванув из ножен шашку, я повел клинком вокруг себя. Несколько человек охнуло и отскочило, а я разозлился и высказал этим людишкам все, что думал:

  - Вы что, быдлаки, совсем страх потеряли!? Думаете, что получили свободу, на себя сабли повесили, и теперь можете казацкие порядки не уважать? Хрен там! Не так вы все поняли, и доброту воспринимаете как слабость! Здесь за каждое свое слово и движение надо отвечать! Воля это не только свобода, при которой над вами не стоит надсмотрщик с плетью, но и уважение к другим народам и религиям! Хотите жить как люди, живите, но соблюдайте законы Войска Донского!

  Второй мужик, \"правый\", не выдержал, неловко достал из ножен тяжелый кавалерийский палаш и, подняв его над головой, словно топор-колун, кинулся на меня. Делает он это все неловко, сразу видно, что не воевал, а в тылу был занят, и для нашего общества, именно такие вот граждане, смерти не видевшие, опаснее всего. Так что церемониться и с этим не стал. Взмах шашки! Клинок, до кости рассекает противнику бедро, и потоки крови хлещут на майдан.

  - Уби-ли-ли!

  Над майданом разносятся истошные женские голоса. Толпа сдвигается в кольцо, и я готовлюсь к тому, чтобы рубить беспощадно всех и каждого, кто встанет на моем пути. Однако ко мне на помощь приходят два казака-лоскутовца, оба из сотни силовой разведки, которая охраняет Тайную Канцелярию. Наверное, казаки увидели, что народ в кучу собирается, пошли выяснить, что же, собственно происходит, а тут я, личность им хорошо известная.

  - Тихо! - кричит один из лоскутовцев. - В чем дело?

  Из людского моря появляется пожилой осанистый мужичок с солидным брюшком и большой рыжей бородой. Он указывает на меня пальцем и говорит:

  - Вот он, бросился на наших мужиков. Тимоху голыми руками убил, а второго, Семениху, покалечил на всю жизнь.

  - Это так?

  Лоскутовец повернулся ко мне.

  - Так, да не совсем. Этот, - кивок на убитого, - посмел меня ублюдским сыном назвать. А второй с саблей бросился, за что и получил сталью по бедру.

  - Понятно. - Казак повернулся к толпе и сказал: - Забирайте своих неудачников, и пошли вон за ворота. Вам разрешили в Черкасске праздник провести, а вы тут безобразничаете. Ступайте и воздайте хвалу Господу, что этот хлопец всех ваших мужиков здесь не положил.

  - Вы в сговоре! - Вскрикнул осанистый бородач. - Мы никуда не уйдем, а станем требовать разбирательства у войскового атамана.

  - Ты уверен?

  - Да, требую суда!

  - Вообще-то, это дело Судебного приказа, но в данном случае, можно и войскового атамана побеспокоить. - Лоскутовец недобро ощерился и взмахнул рукой в сторону войсковой избы. - Пошли!

  Толпа пересекла майдан, и мы с казаками вместе с ней. Я спокоен и деловит, шашку спрятал в ножны, и готов к скорому атаманскому суду. Вроде бы, поступил правильно, был в своем праве и наказал наглецов, но настроение испорчено.

  Мы подходим к крыльцу войсковой избы. На него выносят большое резное кресло, и вскоре появляется отец. Он нетороплив и величав, выглядит как всегда хорошо и, осмотрев людское море, в которое, помимо крестьян, влились местные жители, спросил:

  - В чем дело, люди добрые?

  Снова появляется пожилой толстячок, представившийся старейшиной общины, к которой принадлежат покойный Тимоха и раненый Семениха, и дает свой расклад на все, что произошло на майдане. Кондрат его расспрашивает, пару раз ловит на неточностях, и получается следующая картина.

  Люди на майдане все из одного поселения, километрах в тридцати от Черкасска, в прошлом беглецы из-под Пензы, веруют в Христа, но не просто так, а с какими-то своими хитрыми вариациями, православные сектанты, короче говоря. Сегодня у них внутриобщинный праздник, во время которого они поминают свою святую, умершую лет эдак сто назад, и не признанную Русской Православной Церковью. И ладно, отметили бы они этот праздник у себя в поселении, по-тихому. Но в связи с тем, что благосостояние общины в последние пару лет заметно улучшилось, и появились свободные денежные средства, общинники решили гулять серьезно. Они получили разрешение всем селом посетить столичный собор, и по окончании праздничного мероприятия, выходя из церкви, серьезно выпили. В итоге, мужики раздухарились и их потянуло на подвиги, а тут кто-то возьми и скажи, что вот он нехристь идет, который не уважает православный крест. Что дальше было, уже известно.

  Старейшина удалился, вышел я, и рассказал о происходящем со своей точки зрения. Понятное дело, поверили мне, так что не вызывая дополнительных свидетелей, войсковой атаман огласил свое решение сразу. Виновна вся община. И за это она должна быть выдворена с территории Войска Донского, и не просто так, а на поселение в захваченный казачьими войсками Дербент, где не хватает русскоязычного населения.

  Услышав это, мужички впали в ступор, а их бабы подняли такой вой, что мне даже по душе царапнуло. Да вот только решение уже было оглашено, и все что Кондрат захотел сделать, это дать общинникам возможность выбора. Он поднял над головой атаманскую булаву, дождался тишины и, посмотрев на старейшину общины, произнес:

  - То, что ваши мужички меня ублюдком назвали, можно забыть, они за это ответили. Но неуважения к казаку, который из похода вернулся, простить не могу, и наказание не отменю. Впрочем, у вас имеется выбор.

  - Какой?

  Потерявший всю свою важность, старейшина общины подался к крыльцу.

  - Можете не переселяться в Дербент, а вернуться в Россию.

  Моментально наступившая тишина, тяжким грузом придавила людей, и старейшина, почесав голову, ответил:

  - Лучше в Дербент.

  - Я почему-то так и подумал. - Кондрат развернулся спиной к попавшим в нехорошую ситуацию крестьянам и, уходя в войсковую избу, окликнул меня: - Никифор, за мной.

  Спустя пару минут мы сидели с отцом в его кабинете, и он, кивнув в сторону открытого окна, за которым шумели сгоняемые казаками конвойной атаманской сотни вынужденные переселенцы на Кавказ, сказал:

  - Ничему их жизнь не учит.

  - Это точно, - согласился я с отцом и задал вопрос: - А что это за наказание, переселение в Дербент? Раньше не было такого.

  - Так раньше и Дербент был персидским городом, а теперь он наш и возвращать его Солтан-Хуссейну мы не собираемся. Вот и выходит, что надо там своих людей селить. А кого, если все беженцы из России на Дону осели, а новых взять негде?

  - Я так подозреваю, что эти сектанты не первые, кто под такое наказание попал?

  - Не первые. За две недели уже семьсот человек набрал. Кто-то за воровство влетел, кто-то на неуплате налогов попался, а иные за хулу на войсковое правительство наказание понесли.

  - И что, всем выбор между Россией и Кавказом предлагаешь?

  - Всем. И что характерно, ни один из бывших беглецов не желает под кнут помещика возвращаться. Ладно, что это мы все за колонистов говорим. Давай-ка, сын, выпьем с тобой чуток, и ты мне расскажешь о своем походе, а то слухов и докладов о нем много, а что на самом деле было, хочу от тебя узнать.

Войско Донское. Булавинск. 10-11.10.1710.

  День начинался как обычно. Строители встали чуть свет, позавтракали и продолжили заливать фундамент основного крепостного здания - донжона, который должен был возвышаться на высоком взгорке рядом с переправой через Кагальник. Я посмотрел на эти движения, в который уже раз помянул недобрым словом свою самонадеянность, и кликнул односумов. Мы вооружились дробовиками, заседлали коней и умчались вверх по реке бить утку. Охота удалась на славу, и птицы настреляли много. Правда, за ней пришлось в холодную воду лезть, но в целом, развеялись. И когда в полдень, веселой гурьбой, мы выбрались на берег, перед возвращением в крепость обсушиться у костра, я спокойно и без нервов сосредоточился на мыслях о строительстве и вспомнил самого себя шесть недель назад.

  Тогда, мне казалось, что все будет просто. Мы, то есть я и боевые товарищи, приедем на место. В хорошем месте раскидаем вешки, укажем строителям, что делать, и будем почивать на лаврах, отдыхать, и ни о чем особо не думать. Дурак я был, а все оттого, что слабо представлял себе, чего хочу и во что мне это обойдется, хотя по началу, все складывалось вполне нормально.

  По старому Астраханскому шляху мы добрались к моему \"феоду\", как я, то ли в шутку, то ли всерьез, для себя и товарищей назвал данную мне под опеку и охрану землю. Затем, нашли высокий холм на правом берегу Кагальника и разметили большой квадрат. Все складно и ладно, но спустя сутки появились строители и их бригадир, мой \"мучитель\", Серко Таганок, вольный зодчий с Украины, и началось. Какой замок я хочу? Сколько людей еще можно вызвать в помощь строителям? Почему стройматериалы запаздывают? Что будет стоять в центре крепости: донжон, кремль или детинец? А какой высоты будут стены? Стоит ли рыть ров? И так далее и тому подобное.

  Сотни вопросов посыпались на меня, как из рога изобилия, и тогда я впервые осознал, во что встрял и взвыл от тоски. Было, кинулся в Поздеевку, где в окружении молодых потенциальных химородников и совершенно неизвестных мне седых дедов и бабулек отдыхал Лоскут, хотел у него совет получить. Но расслабившийся на отдыхе полковник, апатично взмахнул рукой, и посоветовал не суетиться, строить обычный деревянный острог с парой башен и хатами-мазанками, которые окружены высоким палисадом. Я напомнил ему, что хочу возвести крепость на века. А в ответ, еще один расслабленный взгляд и просьба не беспокоить старого больного человека всякой чепухой, с которой я могу справиться сам. Философ, блин! Кинул меня, на произвол судьбы, и теперь релакс ловит. Ну и ладно, сам свои проблемы решу.

  В общем, вернулся я на строительство, продумал все вопросы Серко Таганка и начал их решать по мере поступления. Сначала вызвал бригадира и обговорил с ним план крепости и количество рабочих рук, которые ему требуются. И выяснилось, что до снега можно успеть построить только донжон, пятнадцатиметровое здание с двумя десятками комнат и залить фундамент крепостных стен. Для этого, помимо ста пятидесяти профессиональных каменщиков, потребуется не менее полутысячи подсобных рабочих и сотня рабочих лошадок.

  Нормально, исходные данные имеются, пришла пора крутиться. Односумы разлетелись по окрестным поселениям, вербовать трудяг, а надо отметить, в конце лета и осенью это проблематично. А я поехал к Зерщикову, который засел в Богатом Ключе и, серьезно переговорив с нашим олигархом, утряс вопрос своевременного поступления стройматериалов, тем более что имелся кирпич с двух своих заводов. Ну, а после возвращения навестил своих соседей, атаманов Кагальницкого и Ракитинского городков, и командира пограничной казачьей полусотни, которая ходила дозором в районе реки Мечетка. Со всеми был налажен контакт, выпито винцо за знакомство, и начались скучные трудовые будни.

  Работа закипела, стали прибывать нанятые за деньги подсобники, и наслышанные об удачливости молодого Булавина молодые казаки, желающие составить мою дружину. Так я стал превращаться в пограничного лорда, который думает совсем не так, как вольный атаман. Раньше-то что, бегом-бегом, только вперед, ограбить врага и вовремя скрыться, а теперь все не так, я обязан держать определенный кусок территории и заботиться о вверенных моему попечению людях. И это хорошо еще, что имеются деньги, строители, верные соратники, а самое главное спокойное время для обустройства на одном месте и создания укрепрайона, а то бы пропал.

  В суете пролетел август и сентябрь, а первого октября в Булавинск, так стала называться моя крепость, прибыл владетель городка Эльбузд и мой дядя Петр Афанасьевич Булавин, среди закубанских кочевников, черкесов и турок Хасана-паши весьма уважаемый человек, имеющий под своей рукой больше сотни казаков. Между нами состоялась беседа один на один, а затем втроем, к нам добавился окрепший и умиротворенный полковник Лоскут. И в итоге было решено, что в любом случае, мы союзники, которые должны оказывать друг другу помощь, не взирая ни на что. Приоритет - защита Древней Крови. Для меня этот договор значил многое, так как дядя обещал извещать меня о всех передвижениях закубанцев в нашу сторону и, по возможности, останавливать их, тем более это его прямая обязанность перед Ачюевским владетелем.

  Петр Афанасьевич пробыл у меня в гостях два дня, навестил Поздеевку, и отправился обратно на реку Эльбузд. После него меня покинул Лоскут, которого ждали большие дела в Черкасске, и остался я один на один со всеми своими проблемами и делами. Но поскольку все было отлажено, я не переживал, уже начал привыкать к своей новой жизни и сильно надеялся на то, что после свадьбы, мне будет, куда привезти Алену, ибо жить в отцовском доме или Царицыне, не хотелось.

  - О чем задумался, Никифор?

  Оторвав взгляд от пламени костра, на которое смотрел, я обратил внимание на Ивана Черкеса, который задал мне этот вопрос.

  - Представляю, как мы здесь зимой жить станем.

  - А-а-а, - Черкес беззаботно взмахнул рукой, - все будет хорошо. Женатые ватажники до весны на старых местах останутся, а на нас, на двадцать-тридцать человек, донжона хватит.

  - А стены? А рабочие?

  - Ты же сам сказал, что временный палисад поставим, а строителей расселим в бараках. Значит, так все и сделаем, а иначе, зачем нам столько бревен и досок понавезли.

  - Что не пропадем, это понятно. Вот только все как-то неустроенно и смутно, и от этого мыслишки разные в голову лезут.

  - Плюнь и разотри, атаман. Лучше давай представим, как мы в этих местах через пару лет заживем.

  - Ну, давай. Вот ты, Иван, как свою жизнь видишь?

  Черкес наморщил лоб, шмыгнул носом, и сказал:

  - В крепости дом каменный поставлю. Женюсь, обзаведусь хозяйством и с тобой буду в походы ходить, а то здесь как-то скучно.

  - И все?

  - Ну, да. По мне, так больше ничего и не надо.

  - Понятно, - оглядев остальных боевых товарищей, обратился уже к ним. - А вы что думаете?

  Из всех, первым, как ни странно, высказался молчаливый богатырь Михайло Кобылин:

  - Я как Черкес, только вот походами не горю, хочу большое хозяйство завести и на месте осесть.

   \"Вот и крепостной кастелян, он же комендант\", - подметил я, и кивнул в сторону Семена Кольцо:

  - Ты?

  - Я бы завод кирпичный поставил, вроде тех, что у тебя под Черкасском стоят. Предприятие приносило бы доход, а жить мне лучше здесь.

  - А если я тебе предложу долю от моих производств, и ты станешь управляющим, который расширит производство?

  - Не откажусь, только доля должна быть достойная.

  - Посмотрим, как покажешь себя. - Взгляд на Смагу Воейкова. - Что у тебя?

  Смага, отличный боец и неплохой тактик, которого я прочил в десятники, сказал:

  - Пару лет с тобой, а потом хотелось бы самому ватагу собрать.

  - Неплохо, и по делу.

  Последним, кто не высказался, был Митяй Корчага. Все мы посмотрели на него, но он молчал и Иван поторопил его:

  - Чего тянешь, односум? Скажи, как свою жизнь видишь?

  Митяй тяжко вздохнул, мотнул светлой выгоревшей на солнце шевелюрой и выдавил из себя:

  - Хочу на Русь вернуться и с боярином своим за невесту посчитаться.

  - Ну, а дальше-то что? - спросил я.

  - Никогда об этом не думал.

  - А надо бы думать, друже. Ненависть она ничего не созидает, а только разрушает человека изнутри. Поразмысли над этим, и когда прикончишь боярина, а ты это сделаешь, то должен будешь вернуться назад и начать жизнь заново.

  - Это уж как получится, атаман.

  Тем временем, костер прогорел, мы обсохли, собрали добычу и отправились к своей крепости. Вернулись часам к трем дня. Битых уток отдали на кухню, чтобы на ужин была мясная порция для рабочих, а сами прошлись по стройке. Я переговорил с Таганком, пообещал ему до дождей озаботиться подвозом кирпича из-под Черкасска, и расплатился с работягами из Хомутовского городка, которые честно отработали неделю и возвращались к своему хозяйству.

  Самый обычный день, вот только появились мои дозорные казаки из ватажников-холостяков, и не одни, а с неожиданным гостем, подтянутым черноволосым мужчиной лет двадцати пяти, руки которого были привязаны к луке седла. Если судить по носу с горбинкой, черным как смоль волосам и еще некоторым незначительным признакам, таким как посадка в седле, то вылитый черкес. Однако одет этот человек как русский офицер, а конкретней, как поручик лейб-гвардии. Необычный в наших краях путешественник, и можно даже сказать, что немыслимый. Один, на донском пограничье, да еще и в униформе. То ли по нужде здесь оказался, то ли на голову плохой. У нас таких граждан не любят, война с Россией закончилась относительно недавно и память о ней еще жива в сердцах людей, так что запросто могли офицера как шпиона пристрелить, и в дальнем овраге прикопать.

  - Атаман, - один из ватажников отпустил повод жеребца, на котором восседал пленник, - вот, поймали царева соглядатая. Мы его на дороге перехватили, он не сопротивлялся, был один, и сказал, что к тебе едет.

  - Зачем меня искал? - спросил я гвардейца.

  - А ты Никифор Булавин? - уточнил он.

  - Да, это я.

  - Тогда прикажи меня развязать, необходимо с тобой один на один поговорить и важное письмо передать.

  - От кого письмо?

  - Взгляни на униформу, и все поймешь.

  - Развяжите его, - приказал я ватажникам и кивнул на свою палатку, которая стояла на берегу реки. - Подойдешь туда, там и переговорим.

  Я расположился на бревне возле своего жилища. Офицер подошел через пять минут, размял затекшие кисти рук, постоял возле меня и, не дождавшись приглашения присесть, сам расположился напротив. После чего порылся за пазухой мундира, достал измятый пакет без всяких печатей, протянул его мне и представился:

  - Поручик лейб-гвардии Преображенского полка князь Александр Бекович-Черкасский, порученец императора Всероссийского Алексея Петровича Романова, привез от него личное послание.

  Взяв пакет, я спросил:

  - А как твое настоящее имя?

  - Девлет-Гирей-мурза.

  - Кабардинец?

  - Да.

  Вскрыв пакет, и достав из него послание от Алексея Второго, я вчитался в текст. Два раза пробежался глазами по листу бумаги, который был исписан мелким убористым почерком, и задумался. Император писал о горе, которое постигло его, о смерти Ефросиньи Фролой, и в этой истории не было ничего секретного, кроме прозрачных намеков на то, кого государь Всероссийский считает виновным в смерти любовницы. Кроме того, был постскриптум, где Алексей напоминал мне про обещание помочь ему в трудную минуту. Но не указывались сроки, когда я могу ему понадобиться, и не было раскладов о характере помощи. В самом конце, после постскриптума, шла приписка, касающаяся поручика Бековича-Черкасского, который был назначен своим государем посредником в переписке между императором и донским атаманом Никифором Булавиным. И там же просьба, по возможности, держать гвардейского офицера при себе, и обеспечить ему связь с дипломатической миссией в Черкасске.

  На этом, как бы, все, никаких тайн, хотя странностей в этом послании любой посторонний человек нашел бы предостаточно. Однако те люди, кого нестыковки и странности могли бы интересовать, про него, наверняка, ничего не знали, а мне полученной информации хватило с избытком и, подняв взгляд на офицера, я начал задавать ему уточняющие вопросы:

  - Письмо было написано почти два месяца назад. Почему так долго доставлял?

  - Так получилось, - поручик несколько смутился и пожал плечами. - На Дон добирался с посольством, а оно не торопилось. Ну, а по прибытии в Черкасск, когда отделился, никак тебя найти не мог.

  - Это так трудно?

  - Еще бы. Люди у вас скрытные, между собой болтают, а как посторонний человек рядом объявляется, так рот на замок. А у меня приказ, все сделать без огласки, и проявить явный интерес к сыну войскового атамана я не мог. Пришлось выкручиваться. Поначалу, было дело, переоделся в казака и решил за домом твоего отца понаблюдать. Но меня люди из вашей Тайной Канцелярии схватили и отволокли куда надо. Благо, письма при мне не оказалось, а кто я такой разобрались быстро. Так что мне только бока намяли, и предупредили, чтобы не чудил, а как только появились российские дипломаты, сразу и выпустили.

  - И что дальше? Как на меня вышел?

  - Слух поймал, что у тебя рядом с Черкасском кирпичные заводы стоят. Выехал на прогулку, нашел рабочий карьер и, разговорившись с рабочими, узнал, что ты на переправе через Кагальник что-то строишь. Дальше просто, оторвался от наблюдателей Лоскута, пристроился к обозу, который шел на юг, и по Астраханскому шляху добрался сюда.

  - И всю дорогу вот так вот ехал?

  Кивнув на униформу поручика, спросил я, а тот улыбнулся и ответил:

  - Нет, конечно, не такой уж я простак. Версты за три до переправы переоделся, для солидности.

  - Ну, ясно, - я посмотрел на письмо в своих руках и задал другой вопрос: - Алексей Петрович пишет, что ему может понадобиться моя помощь. Сроки были озвучены?

  - Да. Он сказал, что через три-четыре года, может быть больше.

  - Ладно, отдыхай, пока.

  - У меня просьба, - произнес гвардеец.

  - Говори.

  - Государь говорил, что оставляет на твое усмотрение, где мне находиться, при дипломатической миссии или при тебе. Я хотел бы с тобой остаться.

  - А смысл?

  - Там, - поручик взмахнул рукой в сторону реки, - моя родина, мой народ и близкие родственники. Не знаю, что затеял император и каковы его дела с тобой, я выполню любой его приказ не задумываясь. Однако мне неинтересно сидеть с дипломатами в Черкасске. В степи погулять хочу, подраться и повоевать, а с тобой, насколько я понял, не заскучаешь.

  - Что умеешь?

  - На навигатора учился, знаю морское дело и считаюсь неплохим штурманом. Владею любым холодным и огнестрельным оружием. Хотя, стоит признать, мне практики не хватает, не доводилось себя в деле проверить.

  - Раз так, ничего определенного пока не скажу. Пару недель побудь с нами, не лезь, куда не просят, присмотрись к нам, а мы посмотрим на тебя. И учти, мы в этом месте только до весны, и если я скажу тебе, что на время ты должен вернуться в Черкасск, то ты это сделаешь, не задавая лишних вопросов.

  - Я все понял.

  Поручик встал с бревна и направился к своему жеребчику, который уже был привязан к коновязи. А я еще раз обдумал послание Алексея Петровича Романова, разложил его на составные части по абзацам, второго дна не нашел, и собрался снова отправиться на стройку. Однако не сложилось. В палаточный лагерь, перебравшись через реку, влетел еще один наш конный дозор, и тоже с гостем, с кубанским казаком из приближенных к Петру Булавину людей.

  - Где Никифор Булавин!? - выкрикнул кубанец.

   \"Что за день такой, суетной, непонятно\", - подумалось мне, и я ответил:

  - Здесь Никифор. Кто ты и что хотел казачина?

  Кубанец подъехал вплотную, перегнулся с седла и произнес:

  - Миша Нечай от атамана Петра Булавина.

  - Что-то серьезное?

  - Все как всегда, - усмехнулся казак. - В вашу сторону сразу три партии черкесов идут. В каждой по три десятка молодых воинов из самых лучших семей. Сам понимаешь, им свою лихость показать требуется, а иначе не мужчина, авторитета нет, и девки внимания не уделяют. Вот и лезут на соседей. Мы их остановим, но и вы не зевайте, а то мало ли, уйдут от нас, и бед натворят.

  - Будем настороже. Кто хоть идет?

  - Абадзехи с Лабы. Прослышали, что на Кагальнике строительство нового городка началось, и решили тебя за вымя пощупать.

  - Посмотрим, кто и кого пощупает. Главный у налетчиков есть?

  - Нет, каждый отряд сам по себе. Но среди всех Алегико Негиоков выделяется, молодой и славный боец, так что если встретишь его, то не убивай. Петр Афанасьевич об этом особо просил, он его жене двоюродный племянник, ну и тебе, получается, что родственник.

  - Хорошо.

  - Удачи вам!

  Казак повернул своего коня, свистнул, гикнул, и был таков, взметая пыль, умчался в осеннюю степь. Ко мне, видя озабоченность от общения с вестником, подошли односумы и, оглядев своих верных товарищей, я сказал:

  - К бою, браты! Сегодня в ночь или завтра с утра будем абадзехов в гости ждать. Переведаемся с закубанцами в степи, а то все на побережье трудимся да городки обороняем.

  - Наконец-то, дело!

  Радостно выкрикнул Иван Черкес, а я начал отдавать приказы:

  - Михайло, останешься на хозяйстве. Запасным оружием вооружи строителей, и сам будь начеку.

  - Так и сделаю.

  - Смага, скачи в Поздеевку. Пусть запрут ворота и на палисаде караул выставят, и если что, сразу нам дымом или огнем сигналят.

  - Ясно.

  - Иван, Митяй и Семен. Поднимайте казаков. Нас три десятка, так что даже если кубанцы с пограничниками кого и упустят, тех мы возьмем, благо, все тропинки воровские в округе знаем. По возможности, постараемся обойтись без крови.

  - Понятно.

  - Уяснили.

  - Тогда вперед, други! Не спим!

  Спустя час тридцать два казака и поручик лейб-гвардейского Преображенского полка князь Бекович-Черкасский переправились на левый берег Кагальника. Там мы рассыпались по степи, посмотрели, что и где происходит и, после полуночи сошлись в глубокой балке, километрах в трех от берега. Если где и пойдут черкесы, то только здесь. С одной стороны Мечетка, а по осени, да еще и ночью, ее без брода не форсируешь, слишком опасно. С другой стороны шлях, и соваться туда, на месте степного командира, я бы не рискнул, патрули пограничников по нему постоянно проносятся. А раз налетчики идут против меня, то лучшего места, дабы им подойти к Кагальнику и переправе, не найти.

  Ватага рассредоточилась вдоль балки, по самому ее верху. Казаки заняли удобные огневые позиции и замаскировались. Коней спрятали, ветер на нас, а мы себя еще и травами пахучими посыпали. Засада готова, и можно попробовать без крови обойтись, а то казакам Банникова что, посекли налетчиков, трофеи раздуванили, сменились, и домой на отдых ушли. А нам здесь жить, и начинать знакомство с соседями, убив юношей из лучших абадзехских фамилий, как-то не очень хорошо.

  - Зачем такие сложности?

  Спросил меня, ничего не понимающий в степной войне, Митяй Корчага, обсыпающий себя полынью и чабрецом.

  - А это, брат, чтобы нас черкесские кони не почуяли.

  - Неужели так выучены? У нас, их лошади имеются, так они хоть и чуткие, но в меру. А мы как будто охотничьих псов ожидаем.

  - Своих самых лучших коней черкесы не продают, а тех, что на торг выставляют, всегда держат отдельно от верховых, которые стоят в темных конюшнях.

  - Зачем?

  - Чтобы ночью хорошо видели, а поскольку иных людей, кроме хозяина, военный конь наблюдает не часто, то и запах признает только хозяйский.

  - Ну, надо же, - удивился Митяй.

  - Все, молчим.

  Мы залегли на невысоком взгорке, над балкой, который был покрыт густым кустарником и колючим репейником. Проходит час, второй, третий. Ждем закубанцев и ожидание это томительно. Над головой шумит ветер, становится прохладно, и уже утром, когда развиднелось, и захотелось спать, а от напряжения начали слипаться глаза, появились черкесы.

  Сначала, это был одиночный всадник, который выехал на звериную тропу, петляющую по балке. Он на миг замер и огляделся, и с расстояния метров в десять, мы с Митяем имели возможность рассмотреть его во всех подробностях. Выглядел черкес, как и положено черкесу. Бешмет с газырями, на голове серый башлык, а на ногах мягкие чувяки. На левой руке нагайка висит, а правая придерживает на седле ружье с пристегнутой ружейной присошкой из дерева. Кроме того, при нем шашка и кинжал, а чернявым \"кавказским\" лицом он похож на поручика из Москвы. Позади приторочена полупустая дорожная ковровая сумка. А умный конь воина, чувствуя напряжение хозяина, расширяет ноздри и ловит все запахи, среди которых, пытается вычленить самый опасный, человеческий.

  - Шить! Ши-и-ть!

  Передовой разведчик подал голос, и устремился дальше по балке, а вслед за ним появились его товарищи, которых я всех пересчитал, и оказалось их не много и не мало, а тридцать один человек, почти столько же, сколько и нас. Да вот только мы держим их на прицеле, а они о нас пока даже не подозревают, вон, как спокойно идут, обычным походным строем.

  - Пора, - на ухо, прошептал мне Корчага.

  - Пожалуй, - согласился я, встал из кустов в полный рост, а свое ружье, положив на сгиб левой руки.

  - Никифор, ляг!

  Митяй дернул меня за штанину, но я сосредоточил свое внимание на крепком статном юноше в самом центре черкесской колонны и крикнул:

  - Эй, джигит! Далеко ли собрался!?

  Черкесы замерли на месте и их ружья взяли на прицел каждый подозрительный куст по верху балки. Видимо, кто-то заметил моих казаков и дернулся выстрелить, но всадник по центру, в котором я правильно угадал командира, одернул своего воина и, на вполне приличном русском языке, ответил мне:

  - Да вот, на охоту выехали и заблудились.

  - Ай-вэй, а говорят, что истинный черкес в степи никогда не заблукает. Неужели глаза меня обманули и вы не достойные сыны племени абадзехов?

  Молчание, перешептывания, и новый ответ:

  - Всякое случается и бывает так, что ночные дэвы человека по кругу неделями водят. И тут без разницы, кто ты, абадзех или казак.

  - Это да, да только не чую я рядом дэвов, ибо это моя земля, и здесь никто посторонний без моего разрешения просто так не гуляет, даже нечисть.

  - Так значит, ты Никифор Булавин?

  - Он самый. А ты кто?

  - Алегико Негиоков, - не стал скрывать свое имя и род предводитель черкесов. - Слухами о твоей силе, храбрости, ловкости и отваге, вся степь полнится, и решили мы тебя проверить. И теперь, когда видим, что ты не спишь, и готов встретить любого незванного гостя, нам можно вернуться в родной аул и объявить нашим старейшинам, что не сказки про тебя рассказывают, а самую настоящую правду.

  - Конечно, Алегико. Вы можете отправляться домой, но перед этим оставите у нас свое оружие и лошадей. А то, что же получается, мы всю ночь вас караулили, тратили свое время, и не получим с этого никакой добычи? Нет, так дела не делаются. Пришел в гости, одари хозяина за гостеприимство, да так, чтобы он тебя добрым словом всю жизнь вспоминал.

  Пара человек из черкесов, пока мы разговаривали, попробовала продвинуться дальше по балке. Но два одиночных выстрелы выбили молодых воинов из седла, и послушные кони замерли над своими, уже мертвыми хозяевами. Негиоков что-то выкрикнул на родном языке и, ожидая боя, я был готов упасть наземь. Однако вожак черкесов осаживал своих воинов. Видимо, он понимал, что до выхода из балки около полукилометра, и если пойти на прорыв, то из всего его отряда уцелеет человек пять, которых мы, на своих свежих лошадях, перехватим в любом случае.

  - Для меня будет уроном чести отдать лошадей и оружие.

  Успокоив людей, говорит Алегико, а мне остается только перефразировать его слова:

  - А для меня будет уроном отпустить вас просто так.

  - Но разойтись как-то надо.

  - Да, надо. И я считаю, что мы должны выйти один на один и сразиться. Если ты одолеешь, то вы уходите, и никто, даже пограничная полусотня, вас преследовать не станет. Ну, а если победа за мной будет, то не обессудь, пешком домой пойдешь.

  - Согласен.

  Голос Негиокова прозвучал весело и бодро, по всему видать, что идея ему понравилась, а мне того и надо. По договоренности, поединок решили проводить на выезде из балки, тем более к тому времени, когда черкесы из нее выбрались, к нам подошли два десятка пограничников, еще вчера вечером перехватившие и рассеявшие один из черкесских отрядов. Вот и получается, что нас больше, мы лучше вооружены, а деваться абадзехам некуда. И единственный вариант, при котором они с честью покидают берега Кагальника, это схватка между вождями.

  Перво-наперво выбрали место для боя, ровную площадку, двадцать на двадцать метров. Потом кинули жребий, как биться, и выпало нам сойтись пешими. Далее выбор оружия, и оба поединщика решили драться на шашках, что примечательно, наши клинки вышли из-под руки одного и того же оружейника, и были похожи один на другой, словно братья близнецы. Ну, и последнее, правила боя и назначение судейской коллегии. Насчет правил определились сразу, бьемся до тех пор, пока один из бойцов не будет вынужден прекратить бой или не окажется выбит с поля. А вот с судьями вышла заминка. В отряде Негиокова сплошь молодежь, которая не имеет никакого авторитета, и если от меня был назначен казачий десятник Аверин из пограничников, то у черкесов старого и уважаемого воина не нашлось. Но и эта проблема решилась, ведь с нами был целый князь и гвардейский поручик Александр Бекович-Черкасский, он же Девлет-Гирей-мурза. Правда, он не абадзех, а кажется шапсуг, но это без разницы, все равно черкес.

  Итак, все готово. Зрители замерли в ожидании, и звучит команда Аверина:

  - Сходитесь!

  Мы оба без доспехов и налегке, а в наших руках проверенные делом шашки. Я выхожу на круг как обычно, расслабленно и никуда не торопясь, для меня поединок работа, которую надо сделать хорошо. А вот Алегико должен показать себя во всей красе, ибо для него бой это подвиг, и потому он торопится. Молодой Негиоков на пару лет старше меня, тоже успел повоевать, и цену жизни знает, но вынужден играть на публику. Понты, однако, на Кавказе и среди черкесов дело святое. И куда тем же самым японским самураям, с их \"сохранить лицо\" и кодексом \"бусидо\". До местных джигитов, в вопросах чести и воинских ритуалах, японцам еще очень далеко, по крайней мере, пока.

  Черкес одним красивым и сильным прыжком выметнулся вперед и клинок в его руке, засверкал и заиграл, танцуя в лучах утреннего солнца. Его соплеменники поддерживают своего лидера выкриками, а казаки только посмеиваются над их горячностью и вспоминают мой поединок с богатырем ногайцев, который случился в прошлом году.

  Замерли. Стоим без движения, глаза в глаза, кто кого переборет, и абадзех не выдержал первым. Он прыгнул на меня, изображая атаку, а я даже не шелохнулся, слишком далеко противник. Снова наскок и опять ничего не происходит. Начинаем кружить один напротив другого и так проходит секунд десять, которые кажутся нам минутами.

  Снова Алегико не выдержал, метнулся вперед, и его шашка сверкнула над моей головой. Я прикрылся своим клинком и, одновременно с этим, когда сталь ударяется о сталь, бью своего противника прямым ударом ноги в живот. Тот отскакивает и пытается достать мою уходящую пятку, но не успевает, я чуточку быстрее. И прежде чем он становится в оборонительную позицию, у меня получается достать кисть его руки. Швирхх! И полилась кровушка.

  Очередным грациозным и красивым прыжком, Негиоков отскакивает и на ходу зажимает рану, которая пусть не очень серьезная, но болезненная и кровь из нее стекает прямо на рукоять шашки. Мне остается только гнаться за ним, идти следом и рубящими ударами прижимать черкеса к краю ристалища.