— Быстро, уходим! — заорал Виктор, всё ещё стоявший на ногах на единственном ровном куске пола.
— Как? — полузадушенно прохрипел Мигель, сталкивая со своего живота лежащего на нем друга.
— В окно! По воздуху! Карлсон берёт Виолу, Санчес — Белоснежку, буревух — Ланку! И вниз, на землю у подъезда, там место устойчивое! Быстрее!
— А как же ты? — хватая Белоснежку, прокричал Санчес.
— А я через Сумрак. Да летите же скорее! — и секунду поколебавшись, Виктор схватил со стола фломастеры и рисунок — единственную имевшуюся у них схему действительности. После чего поднял с пола свою тень и нырнул в Сумрак.
В это время пропеллер над спиной Карлсона уже набрал обороты и подъемную силу, а руки вцепились в ноги Виолы. Та, сжав зубы, молчала, болтаясь вниз головой над верхушками деревьев. Она прекрасно понимала, что её советы о том, как именно надо её держать, не улучшат аэродинамических характеристик полёта.
«Твоё счастье, — думала она, мысленно обращаясь к Мигелю, — что я в джинсах».
Приземление этой пары чуть было не окончилось драматически. Но Виктор вынырнул из Сумрака там, где надо, и именно тогда, когда надо: в тот миг, когда зажмуренные глаза Виолы (вместе с головой) опасно приблизились к асфальту. Схватить Виолу в охапку и перевернуть вверх головой было не трудно. Не составляло труда и поддерживать её, пока она обвисала в его руках в полуобморочном состоянии. Но удержать её от рукоприкладства к несколько, но не слишком смущенной физиономии Мигеля составило настоящий подвиг.
— А что такого? — с чувством абсолютной правоты заметил Мигель, правда, отступив на шаг и уставившись на свои кроссовки. — Ведь не врезалась же…
Виола судорожно вздохнула и, не сумев вырваться из рук Виктора, заговорила. Остановила ее, ко всеобщему удивлению, Белоснежка. Развернувшись, она решительно, хотя и срывающимся голосом, произнесла:
— Замолчи! Он же спас тебя. Чем ругаться, лучше бы спасибо сказала! — и повернув голову к Санчесу, продолжила: — Прекрасный сэр! От всей души благодарю вас за спасение моей жизни! — после чего она вздрогнула, потупилась, покраснела и обеими руками ухватилась за свою косу.
Прекрасный сэр хмыкнул и, галантно поклонившись, приложил правую руку к сердцу, а затем ею же совершил какие-то плавные зигзаги, имитирующие размахивание шляпой.
Виола перевела пылающий взор с Белоснежки на Санчеса, а затем, прищурившись, опять посмотрела на Мигеля.
— Спасибо, — процедила она, но таким тоном, что вся предшествующая ругань показалась сладкой музыкой. Её спаситель вздрогнул и плавным движением переместился в сторону, за спину Санчеса, жалея только, что это не Виктор с его гораздо более массивной фигурой. Но тот стоял дальше и — слава тебе, Ланделема! — продолжал удерживать Виолу. На что она способна в гневе, все знали, видели в прошлом году собственными глазами ее месть за разбитое сердце. После чего бедного парня восстанавливали по матрице. На теле оригинала осталось менее 10 процентов несгоревшей кожи.
«Но не уронил же, — успокаивал себя Мигель. — В крайнем случае стукнулась бы башкой… А голова — не сердце». Когда же он решился выглянуть из-за укрытия, Виола лишь сверкнула на него глазами. И Мигель с облегчением понял, что расплата откладывается.
В это время Ветер закрутил вокруг компании студентов столб пыли. Не хочу забегать вперед, но прошу заметить, что и это был не случайный поток воздуха, который можно проигнорировать. Этот Ветер был из тех, что навевал определенные мысли…
— Ну что, закручивать Отражения? Двигаем в Амбер? — не то спросил, не то предложил Мигель, осторожно выглядывая из-за спины Санчеса.
— Подождите! — вмешалась Ланка, разгибаясь. Перед этим она что-то вытряхивала из своего деревянного сабо с правой ноги. — У меня есть другая идея. Можно попробовать пробраться через «Золушку»… Дело в том, — медленно продолжала она, — что я еще не успела встретиться там с моей Крёстной. А значит, можно её дождаться и получить волшебную карету. Белоснежку я уж как-нибудь протащу с собой как сказочную подругу, Виола вполне может стать кучером, а вам, парни, извините, но придётся побыть лошадьми. И будет у нас карета, запряжённая тройкой. По-моему, прекрасное транспортное средство, способное довести к Двери!
— Что?! — взвыл Мигель. — Как это, мы и лошадьми?
— Да за кого ты нас принимаешь?! — поддержал его возмущенный Санчес.
— Не думала я, что вы такие слабаки! — сказала, как плюнула, Виола, уже освобожденная Виктором от сковывающих объятий. — Подумаешь, втроём одну карету не смогут свезти!
А Белоснежка молчала, тревожно переводя взор с одного собеседника на другого.
— Девочки! Вы неправильно нас поняли, — тут же начал объяснять Триада. — Мы не возражаем против того, чтобы запрячься в хомут. И мне лично эта идея представляется перспективной. Но мы категорически отказываемся быть лошадьми и согласны — только конями!
— Верно! — в один голос поддержали его Санчес с Мигелем, демонстрируя полную солидарность в этом щекотливом вопросе.
— Кони так кони, — немедленно согласилась Ланка, брови которой удивленно поднялись наверх, как только она осознала, что именно их возмутило. И, переглянувшись с подругой, слегка насмешливо улыбнулась. — Нам без разницы, лишь бы везли.
На лице Виолы, представившей себя с кнутом, занесенным над чьей-то лошадиной (извините — конской) спиной, медленно расплылась довольная улыбка.
— Ну что, пошли? — поинтересовался Санчес.
— А, собственно, куда? — обратился Виктор к Ланке. Он уже успел прикинуть в уме, что карета из устойчивой народной сказки, существующей не меньше тысячи лет, действительно может довести до Двери — даже по Межреальности. Шанс был…
Мигель же молчал, с неприятным предчувствием поглядывая искоса на похорошевшее от счастья лицо Виолы.
— Ну, я откуда-то прилетела, — нерешительно начала Ланка, — а вот с какой стороны, извините, не помню, это же во сне было.
— Да? Ну, тогда пошли за мной, — и Виктор повел их двором вдоль дома. В спину их мягко, но настойчиво подталкивал Ветер.
Ближе к концу дома, немного не доходя до почтового отделения, студенческая компания резко повернула направо в узкую и длинную подворотню. От схватки с вампирами никаких следов там уже не осталось, и все быстро её миновали, выйдя на проспект Мира. Ланка лишь презрительно сморщила нос при виде валявшегося там мусора и постаралась задержать дыхание — пахло просто мерзко.
Посмотрев по сторонам, Виктор повёл рукой:
— Вот такие у нас перспективы, — сообщил он. — Если законы магического языкознания здесь работают, а они должны работать… ведь это литературный мир, созданный с помощью языка… то отсюда мы можем идти в любую сторону. Благодаря названию этого проспекта перед нами — весь мир. А еще, это — место стабилизации, оно подробно описано в «Ночном Дозоре». Вопрос только: куда? Посмотрите в сторону Медведково! Видите, метров через сто уже туман. Поворачиваем налево. Везде то же самое. Из-за сквера не очень-то видно, но, по-моему, на ВДНХ туман начинается где-то сразу за главным входом. А слева он еще дальше — за башней. Вон, видите ее верхушку? Как на ладони.
— И что это значит? — Мигель, мазнув взором по башне, уставился на Триаду.
— Ох! — вдруг вырвалось у Виолы, до нее что-то начало доходить.
— О, Ланделема! — ахнул Санчес. — Туман-то непроходим! То есть ходить в нем можно, но бесполезно — никуда не придешь.
— Да, — кивнул Виктор, — вот именно! И боюсь, все наше передвижение может быть только в границах туманной стены. И башня — единственный шанс вырваться за ее пределы.
Никто ему не возразил, даже Виола.
Впереди шел Виктор, справа и слева от него, но чуть отставая, пристроились Санчес с Мигелем. Следом двигалась Белоснежка с Ланкой, державшиеся за руки как первоклассницы. Виола, поглядев на их сцепленные руки, усмехнулась и пошла рядом, но сама по себе, звонко цокая по асфальту каблуками босоножек — немного не в такт глухим ударам деревянных сабо. Триада внимательно смотрел то под ноги, то по сторонам, ожидая очередной пакости от судьбы. Основания для опасений были: по поверхности асфальта расползались трещины, причем чем дальше, тем их было больше. И это еще не все: они становились шире и глубже. На подходе к углу дома через одну трещину пришлось даже перепрыгивать, а в это время левее, из ямки выпорхнул клочок тумана и завис в полуметре от земли.
Пришлось дернуть за руку Санчеса, взор которого был направлен куда-то вверх, из-за чего нога чуть не вляпалась в это странное образование.
— Лучше не рисковать! — пояснил Виктор другу, с недоумением уставившегося на него, и повел подбородком влево.
Санчес моргнул, всмотрелся в непонятный феномен, кивнул и обошел подозрительное место.
— А как ты думаешь… — начал он.
— Никак! — отрезал Виктор и отвернулся, устремив взор направо, на мостовую. Там было пустынно, и лишь изредка проскакивали автомобили с зажженными фарами.
На душе у лидера было муторно и с каждым мгновением становилось все противнее. Этот дурацкий, пошедший наперекосяк экзамен, загадочная Белоснежка, беззаботные друзья рядом и несколько пропавших… Все это липкой тяжестью повисало на душе, не давая спокойно вздохнуть.
«Случайность? Злой умысел? Судьба? — в который уже раз пытался он решить, не забывая отслеживать изменения в обстановке. — Ну вот, это что-то новенькое!»
Ситуация на дороге существенно изменилась. Движение стало интенсивнее. По ближней полосе двигались в основном кареты, запряженные парами и тройками лошадей. Изредка между ними место занимали телеги и совсем редкие велосипедисты. По второй полосе ехали автомобили — разных марок и годов выпуска. Встречались среди них и антикварные драндулеты, беспощадно дымившие. По третьей полосе мчались фантастические автокары — один даже под парусом. Но все ехали совершенно бесшумно. А еще — никто из управляющих ими людей не обращал внимания на наших героев. Виктор поморщился: «Еще непонятки! Ладно, не мешают — и фиг с ними!»
В этот миг на дороге показалась русская печь, которая, дымя трубой как паровоз, быстрыми зигзагами промчалась по проспекту в сторону центра, оглушительно крича при этом:
— Дорогу! Дорогу!
И все ей эту дорогу торопились уступить, особенно когда она вылетела на встречные полосы: автомобили — спешно тормозя или рискованно поворачивая, а кони — вставая на дыбы. Впрочем, она и сама при этом лихо лавировала, никого не задевая. Молодой парень в костюмной тройке и лаковых штиблетах, лежавший на печи на боку, в это время равнодушно зевал, ни на кого и ни на что не обращая внимания. А двое бритоголовых бодигардов, сидевших, свесив ноги, по краям, увлеченно прицеливались в окружающих из автоматов.
— Ну, Емеля и катит! — восхищенно покрутил головой Мигель, а Санчес присвистнул.
Виктор нахмурился, в голове метались тревожные мысли: «Просачивание идет со страшной силой. Нельзя здесь задерживаться!» — и он ускорил шаг, а за ним и все другие.
Школа жизни
Ну что ж! Пришло время рассказать, как безобидный ранее экзамен по литературе стал смертельно опасным. Начать надо с того, что в руководстве нашей академии сидят замшелые старые пни, которые за тысячи лет жизни если чему и научились, так это бояться нового.
Но иногда Учёный совет просыпается, вспоминает, что время-то идет, и начинает чудить. Вот и пару лет назад достопочтенный доктор Парацельс, один из самых молодых (ему чуть более пятисот) профессоров, не вовремя проснувшись во время традиционной речи ректора по случаю начала нового учебного года, услышал спросонья слова «активные формы обучения» и взвился к потолку. Зацепившись там ногами за плети дикого винограда, разросшегося так, что и звезд не видно, он свесился вниз и принялся орать, что он еще когда ввел активные формы обучения для своих студентов, сжёг учебники и первым привел студентов-медиков к постелям больных. Ну и никто с этим не спорит. Было это, исторический факт, даже в книгах написано. Честь ему и хвала за это. «А литература-то тут при чём?» — спросите вы.
А вот при чём. Не выдержав этого ора, Ученый совет дрогнул и принял решение распространить опыт Парацельса на другие дисциплины. Но все заведующие кафедрами, присутствовавшие на совете, отбились от эксперимента и мудро постановили о его проведении по литературе, поскольку заведующий этой кафедрой, во-первых, еще пятьдесят лет назад в своём отчёте заявил о введении «игровых элементов» в процедуру экзамена, а во-вторых, отсутствовал на заседании.
— И нечего прогуливать, — заметил профессор Алмаз Золотцев, — а то, видите ли, у него конгресс на Гавайях! Не мог, что ли, продублироваться! — И все с ним дружно согласились.
С тех пор литература стала смертельно опасной. Давным-давно её сдавали, сидя перед преподавателем, мирно вздымая волны красноречия и вспенивая бури в стакане воды. Во второй половине двадцатого века во время экзамена студенту приходилось порхать над мелким водоёмом, встроенным в пол: не сдал — сел в лужу! Ха! В этом и состоял «игровой элемент», вполне удовлетворяющий незатейливое чувство юмора экзаменаторов. Но в третьем тысячелетии экзамен начинается с того, что на кафедре торжественно сжигается несколько романов, рассказов, повестей, поэм, баллад и прочих литературных сокровищ.
Рождение самой процедуры достойно особой песни. Все началось с того, что на пресловутом заседании отсутствовал ещё и постоянный секретарь-Попугай, удалившийся в отпуск по случаю очередной линьки. И поэтому решение совета записали с помощью фонографа. Это был настоящий раритет, музейный экспонат, откуда его, собственно, и извлекли по такому случаю. Нельзя сказать, что наша профессура ведать не ведает о существовании современной техники. Знать-то они об этом знают, но не нашлось никого, уверенного в своей способности правильно нажать нужные кнопки. А магическими средствами на заседании последние лет двести из принципа не пользуются. В результате с воскового валика фонографа удалось извлечь только: «сжигать книги», «активные формы обучения», «литература». И кафедра литературы, во главе со своим заведующим Амадеем Гофмановичем, долго и уныло заседала, размышляя и раздумывая.
Кто-то из молодых кандидатов изящно-магических наук, еще преисполненных задора и боевитости, предложил вызвать дух Михаила Булгакова, чтобы тот заявил на совете: «Рукописи не горят!»
— Так то рукописи, — проницательно заметил Гомер Гесиодович, плотнее заворачиваясь в свою хламиду, ибо вечно мерз, — а книги очень даже горят. Вспомните пожар Александрийской библиотеки, да и эту — как ее? — инквизицию.
Вспомнили и запечалились еще больше. Тишина воцарилась на кафедре. Одни печально смотрели в пол потухшими взорами, другие — безнадежно в потолок. Вильям Шекспирович вообще закрыл глаза, и только доцент Шерлок пристально, немигающим взором впился в старшего преподавателя Бетрисс Козлову. Она была кокетливо завернута в пеструю шелковую шаль, золотая бахрома которой свешивалась до самого пола. Просвечивая сквозь тонкую ткань, горели волшебные рубины на ее полуобнаженной груди, а полупрозрачные шальвары в «гаремном» стиле туманным облаком клубились вокруг мускулистых и волосатых ног.
Пока они в тоске и печали думали, на всякий случай объясню, почему у них такие странные имена. Хотя, возможно, вы уже и сами догадались. Это была особая искусствоведческая традиция. Когда кто-то из сотрудников кафедры защищал магистерскую диссертацию по какому-то автору, то отныне этот сотрудник именовался соответствующим именем. Защитив докторскую, он получал отчество по тому же принципу. Например, старейшего преподавателя кафедры Гомера Гесиодовича на самом деле звали Евграфием Подзаборовым, но магистерская у него была по Гомеру, а докторская — по Гесиоду. Вот и заведующий кафедрой Амадей Гофманович был урожденным Елистратом Марфушкиным, о чем ни один из молодых сотрудников кафедры не знал, а старые давно забыли. Но вернемся на заседание.
— «О времена, о нравы», — с горечью процитировал Горация Гораций Вергильевич, на что Вильям Шекспирович немедленно откликнулся не менее заезженной цитатой из Шекспира:
— «Весь мир театр. И люди в нём актёры…»
— Ну и что вы конкретно предлагаете, — вдруг заинтересовался заместитель заведующего, ведущий специалист академии по теории литературы, Данте Лотманович, — заставить их спектакли по сюжетам книг разыгрывать, что ли?
— Зачем же спектакли, — отозвался Кришна Ашвагхокович, доселе молча левитировавший в позе лежачего йога под потолком кафедры, — уже давным-давно Кришна сказал Арджуне:
Как в этом теле сменяется детство на юность,
зрелось и старость,
Так воплощённый сменяет тела; мудрец не
смущается этим…
Эти тела преходящи; именуется вечным
носитель тела…[5]
— Конгениально! — после длительного молчания дружно отреагировала преподавательская масса. — Заставить их проживать жизнь литературных героев!
— В этом что-то есть! — медленно произнес Данте Лотманович. — Если использовать семиотический треугольник и поменять местами знак и его денотат, а сам треугольник поместить в герменевтический круг… Тогда с теоретической точки зрения… — и он замолчал, выжидающе уставившись на заведующего. Не то чтобы он ждал, что Амадей поймет, о чем он говорил, и оценит идею, но… Привычки, приобретенные в молодости, так просто не изживаются. И дисциплина в крови заставила бывшего гардемарина и бывшего боевого мага, а ныне — литературоведа, ждать, что скажет начальник.
И в этот момент Амадей Гофманович вдруг разверз уста и с непривычной для него решительностью произнес:
— Да! И волшебная сила искусства сделает литературу действительно школой жизни!
Остальное было делом техники, правда, есть еще технология процесса, а она была отработана не сразу.
Итак, книги, отобранные для экзамена, сжигают в специальном котле, точнее котлах. В каждом котле книги только одного жанра. Смешение жанров — это дурной вкус, дружно и с самого начала заявили все литературоведы.
Но чистота жанра — это еще не все! Рассмотрим следующую стадию процесса. Пепел, полученный от сожжения книги, необходимо в чем-то развести. Чай, кофе, компот и аналогичные напитки не годятся, так как от них в тексте остаются пятна и даже инородные вкрапления. И вообще, Амадей Гофманович с самого начала заявил, что не потерпит ничего, загрязняющего чистоту классики.
Предложенное младшими преподавателями (по инициативе студентов) решение — разводить пепел в спирте — было отвергнуто из педагогических соображений, потому что вело бы к спаиванию студентов. А им спиваться еще рано. Пробовали разводить в живой, мертвой и бутылочной воде «Шишкин лес», но пепел там плохо растворялся. В конце концов, остановились на царской водке. Она, несмотря на свое сакраментальное название, ничего спиртного не содержит, это всего лишь убийственная смесь азотной (три части) и соляной (одна часть) кислоты, в которой растворяется не только любой пепел, но и все металлы, кроме золота. Поэтому и котлы для раствора пришлось использовать золотые.
Итак, роман сожгли, а пепел развели в жидкости. Теперь полученный состав необходимо немного поварить (не доводя до кипения), чтобы пепел окончательно растворился, и остудить. Кипятить ни в коем случае нельзя! При первых попытках книговарения состав как-то довели до кипения, и в результате из книги «Тайфуны с ласковыми именами» Б. Райнова, взятой наугад с полки для проведения эксперимента, вырвался целый ураган, он же тайфун. Его потом по всей академии ловили студенты с сачками и спасатели с сетями, и все равно не поймали, а лишь загнали в угол, что вынудило его пойти на переговоры. Но даже самому ректору не удалось уговорить его вернуться на место.
Тайфун-Ураган выдвинул неопровержимый довод, заявив, что на самом деле он из реальной жизни и мужского пола. Писатель же Богомил Райнов, мало того, что обманом его заманил и поместил в свой роман, еще и обозвал женским именем. И вообще без него в книге обойдутся: на всех собранных там женщин вполне хватает одного главного героя. Помимо этого Ураган что-то еще шепнул ректору на ухо, на что ректор понимающе кивнул головой.
Приведенные доводы сочли убедительными, но поскольку выпустить Ураган на волю было бы преступлением против человечества, то пришлось беглеца зачислить в штат академии. Правда, со значительным понижением, то есть на должность Ветра, и за счет ставки с кафедры литературы. (Амадей Гофманович этому не обрадовался, но два года безмолвно терпел бездельника и наконец не выдержал: объявил конкурс на лучшее использование Ветра в учебном процессе.) С тех пор все тщательно следят, чтобы состав не закипал. Тем более что при нагревании царской водки из котла начинает валить столб ядовитого желто-рыжего дыма, называемый «лисий хвост», как грустно сообщил доцент с кафедры алхимии, присутствующий при очередном опыте. И чтобы до этого дело не доходило, назначаются специальные дежурные.
Однако после случая с Ураганом завкафедрой трансмутаций Алмаз Золотцев на заседании Ученого совета выразил серьезные сомнения в допустимости такого эксперимента в целом. Потому как если из литературы в жизнь будет что-то периодически прорываться, то и литература может стать беднее, а главное, еще неизвестно, что однажды вырвется.
— Вспомните, сколько жутких монстров водится в литературе, — с пафосом провозгласил он, — чудовище Франкенштейна, Серый Волк, вампиры и оборотни, Чужие и Колобки всякие!
Однако на эксперимент к этому времени было потрачено уже столько средств и времени, что прерывать его было жалко. А потом, всем было любопытно, что в результате получится. Поэтому Ученый совет большинством голосов инициативу кафедры литературы поддержал.
Количество совместно сжигаемых книг почему-то не может превышать дюжины. Если их больше, то происходят странные вещи: коварные графы и виконты в пышных париках и со шпагами на боку соблазняют невинных девиц, витающих в облаках, прямо на креслах самолетов, а сыщики гоняются за преступниками, удирающими на «мерседесах», верхом на диких мустангах, и то с автоматом Калашникова, то с сюрикенами в зубах.
Но почему же двенадцать книг не перемешиваются? На эту тему срочно готовятся две кандидатские и одна докторская диссертации, каждая из которых предлагает свое объяснение по поводу открытого «закона дюжины». Но в чем они все сходятся, так это в том, что каждое литературное произведение — это самостоятельный мир. А классика на то и классика, чтобы сохранять свою самобытность в любых условиях и даже в одном котле с другими. Поэтому если варятся классические произведения только одного жанра, и их не больше двенадцати, и если не доводить до кипения, то, согласно расчетам, перемешиваться они никак не должны. И действительно, до сих пор не перемешивались.
Уж полночь близится
Студенческая компания, состоящая из трёх коней, кучера и двух блондинок, платиновой и золотой, отправилась в путь, рванув с места и постепенно увеличивая скорость. Виола, облаченная в ливрею, получила от Щуки умение лихо щелкать в воздухе кнутом, угрожающие звуки которого заставляли коней налегать на постромки — в тщетном усилии убраться подальше от столь опасного соседства.
Золушка выглянула в окно и, поглядев назад, еще раз помахала рукой на прощание Щуке, голова которой высунулась из пруда, чтобы проконтролировать процесс торжественного отбытия. Затем девушка перевела взор вдаль — по ходу движения — и тяжело вздохнула: впереди маячило спасение. Точнее, полная тьма с надеждой на оное. «Но если верить Щуке… А, собственно, почему ей нельзя верить? После всего, что она для нас сделала? И мы для нее сделали?»
Откинувшись на мягкую спинку кареты, обитую бархатом, Золушка-Ланка расправила складки своего пышного бального платья, чтобы они ровнее ниспадали вниз к стеклянным резным туфелькам. Затем она покрутила ножкой, любуясь на фантастический узор, покрывающий стеклянную поверхность, и пожалела, что на него сейчас не падает свет, а то бы он заиграл, отбрасывая разноцветные лучи. «И ничем они не хуже хрустальных!» — решила она, пряча ножку под юбку и искоса поглядывая на свою соседку. Белоснежка сидела, повесив голову, сгорбившись и даже закрыв глаза — запредельно грустная и печальная. Убедившись, что пока ее вмешательство не требуется, Ланка вздохнула, уставилась прямо перед собой и слегка прикрыла глаза, припоминая события прошедшего дня и пытаясь навести порядок в своих мыслях, которые скакали сейчас в голове как обезумевшие зайцы.
«И все-таки правильно мы поступили или нет? — опять, уже в который раз, спросила себя Ланка, кусая губы. — Наши, может быть, остаются здесь, в литературе, а мы едем к Двери на выход…»
— Их тут нет и вытаскивать не надо. А он и так спасется! — загадочно, но совершенно категорично заявила Щука, ударив хвостом по воде, так что круги по ней стремительно побежали в разные стороны. Достигнув ближайшего берега, волна докатилась до босых ног Триады, слегка замочив их. Впрочем, они и без того были мокрыми. — А задержитесь — сами пропадете! Так что, езжайте с Богом! — и в ответ на мрачный, насупленный взор Виктора добавила, судорожно глотнув воздух: — Чем смогу, помогу! Вы же меня спасли, а я добро не забываю! Хотя мне еще моего дурака Емелю вытаскивать надобно! Нашел же с кем связаться! — судорожно вздохнула она.
Трудно не верить тому, кто с жаром уверяет: ты его спас. Но как это происходило, для каждого из студентов оставалось загадкой. Поэтому, когда Щука, в первый раз появившись на поверхности пруда, прошамкала: «Спасители мои!» — все недоуменно переглянулись, Виола удивленно задрала хвост и гавкнула, а Ланка взмахнула крыльями, Мигель наклонил голову с рогами, а Санчес почесал в затылке задней правой рукой.
— Забыли! Беда-то какая! — огорченно всплеснула плавниками Щука и глубоко нырнула. Вынырнув, она продолжила: — Ну, точно! Пыльным мешком стукнутые! — замолчав, она стремительно нарезала несколько кругов по воде и, наконец, остановилась:
— Вы, вот что. Сядайте в кружок и вспоминайте. Надобно, чтобы сами вспомнили. А я вам помогать стану.
Недоумевая, студенты переглянулись. После мгновенных раздумий Виктор процедил сквозь зубы: «Пожалуй, стоит!» — и начал усаживаться на землю. Но Щука его остановила:
— В воде садитесь! Я на берег не полезу!
Ланка искоса глянула на Санчеса, а Виола в упор на Мигеля. После чего все, кроме Белоснежки, продолжавшей смотреть себе под ноги, дружно уставились на Триаду. Тот кивнул и начал раздеваться, хотя и непонятно зачем, поскольку был насквозь мокрый.
— Заодно и помоемся! — бодро сообщил Мигель, расстегивая пуговицу на рубашке. Белоснежка категорически отказалась раздеваться и, глядя под ноги, тихим бесцветным голосом заявила:
— Я не буду! Я в воду так зайду!
Виктор пожал плечами и, шагнув воду, обрадовал народ:
— Вода теплая!
Такое совещание они проводили впервые в жизни: усевшись в круг — парни подальше, на глубине, девушки — на более мелком месте, но так, что из воды торчали только их головы.
— Сидите смирно! — предупредила Щука и пошла кружить вокруг них, время от времени шлепая то одного, то другого студента хвостом по спине, а то и по голове. При каждом шлепке облик сидящего слегка расплывался и менялся. И наконец они все увидели настоящих друг друга: у Мигеля исчезли с головы рога, у Виолы — собачьи лапы и хвост, у Ланки — крылья, а у Санчеса вторая пара рук.
— Вот! Все, что могла — сделала, — устало произнесла Щука, проскочив в центр круга и озабоченно уставившись на Белоснежку, так ничуть и не изменившуюся: какой была, такой и осталась. — Теперь давайте припоминайте!
И они начали. Как выяснилось, у каждого в голове остался только какой-то фрагмент событий. Санчес помнил, как на трамвае № 11 они доехали до конечной остановки у Шереметьевского дворца и шли мимо пруда к Останкинской башне. А в воде бултыхались с сетью в руках подозрительные мужики, похожие не то на пиратов, не то на современных бандитов. Виола уверяла, что помнит Щуку, метавшуюся между загонщиками.
Мигель, одной рукой потирая лоб, а другой — почесав под водой колено, припомнил, как Виктор, использовав магическую удочку, вытащил Щуку из воды, после чего взял ее под мышку. И как с другой стороны пруда какой-то тип на деревянной ноге махал в воздухе костылем и кричал: «Пиастры! Пиастры!».
— Это я тоже помню! — радостно завопил Санчес, подскочив на месте и тут же ухнув под воду с головой. Вылез он, отфыркиваясь и отплевываясь, поскольку нырнул, не успев закрыть рот.
— Не перебивай! — сердито заметил Виктор.
И Мигель продолжил:
— И тут они как полезут к нам! А мы — дёру, к Останкинской башне. А они — за нами. А мы в лифт и вверх. А больше ничего… — растерянно закончил он. И все уставились на Ланку, кажется, наступила ее очередь.
— Рыцарь в черных доспехах и… пожар, — доложила она. — Больше ничего. Вить, а ты?
— А я — вообще ничего! — с досадой ответил тот и выжидающе уставился на Белоснежку.
— Нет! — отчаянно замотала та головой. — Я тоже ничего такого не помню!
Пристально на нее глядевшая Щука непонятно хмыкнула и вылетела из круга, по пути шлепнув хвостом по бледной физиономии Белоснежки.
— Ой! — воскликнула та и закрыла лицо руками. Когда же она их опустила, все увидели, что ее лицо порозовело. Больше никаких изменений, по крайней мере видимых, не было. Тут Белоснежка как-то странно дернулась и опустила руки в воду, проделав ими какое-то движение, что-то нашаривая внизу перед собой. И окаменела. Но тут всем стало не до нее: разом закрылись все глаза, и Мигель первым заорал:
— Я все вспомнил!
— И я! И я! И я! — наперебой завопили остальные.
Но, разумеется, они вспомнили только то, чему сами были свидетелями и участниками, поэтому тут требуются некоторые дополнения, позволяющие восстановить всю картину случившегося.
Полтора десятка здоровенных — полуодетых, почти раздетых и совсем голых — мужиков с автоматами в руках, а некоторые — с увесистыми золотыми цепями на бычьих шеях, набились в лифт. Только один из них был с пистолем в руках и абордажной саблей в зубах, правда, саблю ему из зубов выбили, поскольку в лифте было довольно тесно, а сабля острая — можно порезаться. Лысый Педро угрожающе засопел, но ничего не сказал, поскольку в этот момент двери лифта захлопнулись, и кабина стремительно пошла вверх. Сказать по правде, пирату стало страшно. Никогда, ни в одной самой кровавй схватке он ничего не боялся и с криком «Каррамба!» или «Тысяча чертей!» лез в самую гущу. Не боялся он и в бурю подниматься на самую высокую мачту, когда корабль кренился так, что мачта то наклонялась до самой воды, то возносилась к небу. Но в этой маленькой движущейся комнате ему стало не по себе и даже слегка замутило.
Уроженец острова Ямайка, пятый представитель славной и известной пиратско-флибустьерской династии, Лысый Педро всю свою предыдущую жизнь провел в романах о семнадцатом веке. С кем он только не бороздил волны Карибского моря! Плавал с самыми знаменитыми капитанами: с Морганом, Билли Бонсом… Бладом, доном Альваресом и другими. У доном Альвареса он даже дослужился до боцмана. Но за всю его бурную и насыщенную драматическим событиями жизнь такого с ним еще не случалось. Однако, видя, что его новые компаньоны сохраняют полное спокойствие, он лишь крякнул и промолчал, удобнее перехватывая пистоль. Ни наклониться за саблей, ни поправить красную косынку, неудобно сползшую сейчас на левое ухо, он в этой тесноте так и не решился.
— Ну, мы их ща! — нетерпеливо пробормотал хриплым голосом его сосед, переминаясь с ноги на ногу.
— Чур, блондинистая девка моя! — донеслось из угла.
— Главное — Щука! — строгим голосом произнес командир и угрожающе засопел. — А остальное все — потом!
— А мне для этого самого Щука и не нужна! — важно заявил тот же голос из угла. И все дружно, хотя несколько нервно, заржали.
— Не, вы все-таки повнимательней, братва! — опять выступил командир, перебивая хохот. — Видели, как они дерутся? Звери!
— Это точно! — поддержал его бандит, стоящий у самой двери. — Коляну брунетка в штанах по яйцам заехала, когда он пытался ее схватить… И увернуться не успел…
— Ништяк! — решительно заявил его сосед и погладил свой автомат. — Мужиков перестреляем, а с бабами разберемся!
И опять раздалось дружное, но теперь более спокойное ржание. У Лысого Педро от этого разговора несколько отлегло от сердца: если никто о движущейся комнате даже не упоминает, значит, в этих местах данное дело обычное и ничуть не опасное. Но все-таки он несколько пожалел, что оторвался от своих и решил больше вперед не лезть.
— И со стрельбой осторожней! — после некоторых размышлений распорядился командир. — Чтобы, значит, в Щуку не попасть и короткое замыкание не сделать!
— В Щуке? — серьезно спросил кто-то. — Она что, на чипах?
— …твой на чипах, а задница на транзисторах! — заорал выведенный из себя командир. — Тут на башне вокруг аппаратура разная! Понял, козел? Замкнет и электричество вырубится. Тогда топай вниз с самого верха пешедралом!
Лифт с бандитами только начинал свое движение, когда наши герои уже достигли смотровой площадки. К счастью, она была совершенно пустой. Они бросились бежать, поглядывая в громадные окна. Ланка, зациклившаяся на своей идее, пыталась найти дом Золушки и потому время от времени останавливалась и всматривалась в раскинувший внизу район Москвы в границах туманных стен. Увы, ничего сказочного ее глаза не отмечали, а сердце молчало. Виола бежала рядом с ней, но чаще посматривала на подругу, чем вниз и в стороны. Она просто не знала, что искать. Следом за ней мчался Санчес, тащивший за руку Белоснежку. Та временами всхлипывала, но мчалась шустро, энергично размахивая свободной рукой. И уже за ними — в арьергарде — двигались Мигель и Виктор с Щукой под мышкой.
Щука тяжело дышала и молчала. Виктор часто останавливался, чтобы вглядеться в окружающий мир, и все больше мрачнел, не находя там ничего хорошего. Стена густого тумана ограничивала небольшую территорию. Единственное счастливое обстоятельство: вверху было чистое небо. И он все чаще задирал голову и все внимательнее вглядывался в радиоволны, исходящие от передатчика на вершине башни.
— Есть! — вдруг воскликнул он, резко остановившись. — Поймал картинку! Какая-то трансляция идет!
Услышав крик, опередившие его друзья затормозили и развернулись.
— Открывай! Воплощай! Пробивай ход! — разноголосо, но дружно завопили они.
— Подождите, разобраться же надо — что это! В такую рань обычно новости гонят. Под бомбежку попадем или на стол к президенту свалимся…
— Хоть на голову! — гаркнул Мигель. — Бандиты сейчас подъедут! Открывай и сматываемся отсюда!
И Виктор послушался. Но не того, кого надо. Лучше бы он прислушался к внутреннему голосу, который многозначительно молчал в это время.
Проход открылся легко. Голубой овал проступил сначала как едва заметный контур, а затем воздух внутри него заколебался и образовал тонкую, слегка блестящую и колышущуюся пленку. Наконец ее колебания упокоились, и она застыла, как натянутый шелк. Чтобы войти внутрь, пленку следовало разорвать, а при форсированном открытии прохода она отличалась особой прочностью. «Если сразу не поддастся, надо будет…» — подумал Виктор, делая к ней рывок, но додумать не успел, потому что опоздал: что-то узкое и острое ударило пленку изнутри, и она с негромким хлопком лопнула. Все усилия оказались напрасными: проход такого рода всегда односторонний, и если из него кто-то выйдет, то никто уже не войдет. Из овала высунулась сначала палка с железным наконечником («Копье!» — первым сообразил Санчес), а затем лошадиная голова.
Рыцарь в черных доспехах и на вороном коне был невелик размерами — не больше настоящего. Но почему-то места на площадке он занял очень много. Особенно когда его конь встал на дыбы, и копыта нависли над смотровым окном.
— Пробьет стекло! — охнула Виола.
Но конь окно не пробил, во всяком случае — не до конца, хотя его копыта слегка увязли в стеклянном крошеве. Рыцарь умело осадил коня и внимательно огляделся вокруг, оценивая ситуацию. Развернув коня, он опустил копье и ринулся на Виктора — как самого большого среди присутствующих. Места для разгона было маловато, но ему хватило. Видно, это был очень опытный и умелый воин. Но места хватило и Виктору, чтобы увернуться. Но тут же к рыцарю подскочила Виола и, зачем-то размахивая руками, закричала:
— Прекрасный сэр! Здесь все хорошие! Но за нами гонятся террористы! Помогите нам! Спасите!
Джинсы, плотно облегающие Виолу ниже талии, сделали то, что не удалось бы целой армии врагов и даже полукилометровой высоте. Рыцарь замер. Взор его, не отрываясь, несколько раз прошел от тонкой талии к плавно расширяющимся бедрам, а потом по их сужению к ногам и еще ниже — по самим ножкам, сверху плотно облегаемым джинсами, а начиная с колен, видимыми в натуре, благодаря разрезу в штанинах. Обозрев изящные щиколотки, глаза его начали медленное скольжение в обратном направлении: вверх до талии, сморгнув на сакраментальном месте. В третий раз он поднялся выше — до уровня груди, где и застыл. А грудь у Виолы была небольшая, но весьма красивой формы. Естественно, что вырез в майке был не маленьким, открывая смугло-золотистые плечи и верхнюю часть груди. Лифчика она, как и многие современные девушки, не носила, и сквозь тонкую трикотажную ткань много чего просвечивало… убийственного для средневековой души.
И пока эта душа пребывала в растерянности, тело начало наливаться кровью. Я имею в виду, что лицо рыцаря, не закрытое забралом шлема, стало неудержимо краснеть. Все остальное было закрыто доспехами, и о нем я ничего сказать не могу.
К счастью, Ланка быстро сообразила, что происходит. Схватив Белоснежку за руку, она бросилась к Виоле, загородив ее. Платье Белоснежки доходило почти до земли, а платье самой Ланки — до щиколоток. Именно на них задержался теперь взор рыцаря прежде, чем подняться выше. Вполне консервативный, наглухо закрывающий все тело наряд Золушки на Ланке позволил ему прийти в себя настолько, чтобы глухим, запинающимся голосом прошептать:
— Леди?
— Да, да! — заявила Ланка. — Мы действительно нуждаемся в вашей помощи, благородный сэр! За нами гонятся бандиты и наемные убийцы! А мы от них спасаемся. Моя же подруга вынуждена была переодеться в мужскую одежду, чтобы… э-э-э… ее не узнали враги!
Наверно, в песнях менестрелей и трубадуров такие истории встречались — с переодеванием героинь в мужской наряд. Поэтому рыцарь немного пришел в себя, хотя и не совсем. А то сумел бы сообразить, что такая одежда никакой женщине не позволит скрыть от мужчин свою истинную природу.
В этот миг очень вовремя подъехал лифт, и толпа мужиков, вывалившихся из него и размахивающих палками, была так похожа на бандитов, что рыцарю стало не до раздумий. Он бросился в бой, защищая прекрасных дам и невинных девиц, ибо все три были, несомненно, прекрасны, а остальное не так уж и важно в данный момент.
Не сплоховал и Виктор, который мгновенным движением рук ликвидировал пули в бандитских автоматах, низведя их до уровня дубинок.
Но до чего же хорош был рыцарь! Он и один бы справился с этими разбойниками с большой дороги, которых прекрасная леди в мужских штанах… О-о-о!.. почему-то назвала непонятным, но опасно звучащим словом «террористы».
Естественно, и наши герои внесли свою лепту в битву над облаками. Вскоре половина врагов уже упаднически стонала или безмолвно валялась на полу. Еще трое в это время с громкими криками летели вниз — вдоль башни, выброшенные туда сквозь стены смотровой площадки. И никто не виноват, что стены оказались такими проницаемыми. В конце-то концов, это была литературная действительность, а ни в одном романе они не описаны, а потому и не стабилизированы до настоящей крепости. Разобраться с оставшимися труда не составляло. И только один бандит, а точнее — пират, оставался еще на ногах. Но его никто не видел, поскольку с самого начала драки он, отведя себе роль стратегического резерва, спрятался за дверь, откуда время от времени незаметно выглядывал.
Рыцарь соскочил с коня и бросился поднимать с пола лежащую Ланку, которой в конце битвы досталась пара тумаков, сваливших её с ног. При этом он очень старался оторвать взор от Виолы, как раз в это время нагнувшейся к Санчесу, лежавшему на спине с ногами, переплетенными в какой-то странной позе. Виола при этом так нагнулась, что вырез ее майки открыл еще больше, чем ранее… О-о-о!
— Да нет, я ничего, — тяжело дыша, сообщил Санчес, расплел ноги и немного ими подрыгал, проверяя, как с ними обстоят дела.
Мигель кончил потирать ребра справа, куда пришелся болезненный удар прикладом автомата, и включил мотор, проверяя его исправность. Его волновало, не погнулись ли лопасти пропеллера при падении на спину. Белоснежка с удивлением смотрела на свою изящную правую ручку, неожиданный (для бандита и нее самой) хук которой отправил одного из здоровенных обидчиков сквозь стену в дальний полет. Щука лежала у стены, слабо шевеля плавниками, и судорожно вздыхала. Виктор сгибал и разгибал левую руку ссадинами на костяшках и настороженно озирался вокруг, выглядывая очередные неприятности. Но их пока не было.
Значит, наступила передышка, которую можно использовать для раздумий о путях отхода. Бредовая мысль, которая еще со времен пребывания в собственной квартире регулярно его навещала, заявилась опять. Какие-то краем уха услышанные сведения о природе магической реальности мешались в голове с квантовой теорией литературы и отрывочными сведениями по электродинамике александрийского стиха. Настойчиво лез в голову Принцип неопределенности, по которому точная фиксация координат вела к полной неясности чего-то еще, и наоборот. «А значит, если не отличать ямба от хорея, то тогда… И что это нам дает? А вот что: определенность в одном порождает неопределенность в другом…» — мелькали в голове сумбурные мысли. Это была жуткая мешанина с непонятными последствиями, но она сулила хоть какой-то выход, а поскольку другого не было…
Оставшись в одиночестве, наследственный пират и флибустьер благоразумно решил отступить, поскольку силы были явно не равны. Для отхода он выбрал лестницу, которую, к счастью, удалось отыскать. «Но не уходить же просто так? Даже не вступив в бой? Матушка — Большая Берта — на дне моря перевернется! Уж она-то никогда так просто не отступала!» — и он взвел курок своего кремниевого пистоля, тщательно прицелился в Виктора и… Ба-бах!!!
Помещение мгновенно заволокло дымом, в следующее же мгновение из стены, в которую попала пуля, посыпался сноп искр, затем что-то зашипело, заскрежетало и заполыхал желто-оранжевый огонь.
Башня содрогнулась от тяжелого удара — это Ветер, как раз завершивший очередной виток, всей своей массой обрушился на нее. Два окна смотровой площадки не выдержали и лопнули, засыпая осколками все внутри.
— Ой! — взвизгнула Белоснежка, которой один из осколков разрезал платье и слегка оцарапал колено.
— Батюшки мои! — прошамкала Щука. — Кровь все-таки пролилась. Ох, Емеля, обормот, что же ты наделал!
Проносящийся по помещению Ветер радостно раздувал огонь. Оранжевые языки пламени принялись стремительно расти, а дым, сначала белый, стремительно почернел и стал заполнять все кругом.
— Бежим! — закричал Виктор, нагибаясь и поднимая с пола Щуку.
— Куда? — хриплым голосом кто-то спросил и тут же закашлялся.
— Туда! — указал Виктор свободной рукой, а другой плотнее обхватил Щуку.
Бронзовый зал, в который рванули наши герои, спасаясь от огня и дыма, был девственно пустым.
— Рассредоточиться, — скомандовал Виктор, последним пересекая порог и закрывая за собой дверь, чтобы в зал не проникал дым. И тут же метнулся за Санчесом, ловя его за руку. — Ты куда?
— Рассредоточиваться… Ты же сам велел?
— Да не так! В образе своем, в своих персонажах! Прокручивай свои роли, чередуй их! Как тогда со Сварогом!
— Ах, так, — с умным выражением морды ответил Медведь с корзиной на спине и небольшими рожками на голове, стоявший напротив.
— Именно, — подтвердила Золушка и, смахнув крыльями буревуха клочок тумана со стола, вскочила на него и выглянула в окно. Там, прямо по воздуху, удаляясь от башни, скакал печальный рыцарь в черных доспехах и на черном коне. «Слава тебе, Ланделема! Он спасся!» — подумала она и обернулась. Рядом с ней непонятное создание с туловищем и лапами собаки, но с головой Виолы, вцепилось зубами в ногу Белоснежки, порывавшейся бежать дальше.
Зрелище было ужасным и завораживающим. Каждое мгновение кто-то менялся. Странно и жутко было видеть, как через один облик проступал другой, чтобы смениться третьим. И даже у Виктора, который всё время оставался человеком, изменения были пугающими: откуда-то из глубины выплывало совершенно незнакомое лицо, а фигура то вырастала, расправляя плечи, то сжималась, уменьшаясь в росте и объеме.
И лишь одна Белоснежка, окаменев, оставалась сама собой, то есть, конечно, не настоящей собой, а именно что Белоснежкой. И то — только внешне. В организме ее происходило одно-единственное, но ужасное изменение, к счастью, совершенно незаметное для других. У нее то появлялась, то исчезала определенная деталь организма. И бедная девочка все никак не могла понять: эта деталь лишняя или, напротив, недостающая.
Туман, с трех сторон окружавший башню, куда-то исчез, а дым настойчиво отбрасывался Ветром в противоположную от студентов сторону. При желании, которого ни у кого не было, можно было уже любоваться золотыми куполами кремлёвских соборов, а на западе, но чуть подальше, маячил шпиль Эйфелевой башни в паре с верхушкой парижского Нотр Дам, несколько южнее виднелся купол собора св. Петра, обычно находящего в Риме, а за ним, совсем уже на краю земли — клубящаяся дымом вершина Везувия или какого-то другого вулкана, может быть, даже Фудзи.
В следующее мгновение пейзаж под башней радикально изменился. Исчезли здания телецентра, многоэтажные дома и асфальтовые улицы. Вместо них по земле раскинулась средневековая Москва с редкими домами в окружении зеленых садов и с сиянием куполов сорока сороков церквей. Однако самое неожиданное изменение состояло в том, что исчезла и сама Останкинская башня — не только с огнём и дымом пожара, но и со всеми опорами, позволяющими ей стоять на грешной земле. «Бронзовый зал» на несколько мгновений завис в воздухе, но потом исчез и он. Кроме студентов и Щуки в воздухе ничего и никого не осталось. Исчез даже Ветер, перед этим ворвавшийся в башню и сгинувший вместе с ней.
Буривух во всю махал крыльями, уцепившись клювом за край платья Белоснежки, стремительно падавшей вниз, и если и тормозя её падение, то совсем немного. Виола летела как заправский парашютист, лицом вниз, раскинув в воздухе руки и ноги и плавно вращаясь, но только зажмурив при этом глаза. Впрочем, её уже догонял Карлсон, безуспешно пытаясь схватить её то за пояс джинсов, то за руку. После очередной неудачи он всё-таки сумел её поймать — за что удалось. Разглядев, что это нога, он одновременно хихикнул и горестно скривился, предчувствуя наземный разбор полётов, и поймал свободной рукой её вторую ногу.
Виктора, рухнувшего ниже всех и летевшего практически вертикально с Щукой под мышкой, умудрился за футболку ухватить Санчес, стремительно зашедший в пике.
— Бросай нас, хватай Белоснежку! — завопил ему Виктор, судорожно обнимая Щуку, раздувавшуюся прямо на глазах.
— А ты как? Через Сумрак сможешь?
— Нет, но меня Щука держит!
— Не волнуйся, милок, — присоединила к их диалогу свой вдруг удивительно помолодевший голос Щука, — я и его удержу, и сама не упаду. На это моего веления хватит! А куда вам, собственно, надо? — При этом она шевельнула хвостом, изменив строго вертикальное направление полета на более пологое.
— В сказку о Золушке! — слегка задыхаясь, сообщил Виктор.
— А, знаю! — спокойно ответила Щука и еще раз шевельнула хвостом, меняя направление.
Санчес, убедившись, что они действительно обойдутся без него, выполнил мёртвую петлю, оглядывая горизонт, и ринулся вверх и вправо, чтобы подхватить Белоснежку. Крепко прижав её к груди, как потерянное и обретенное сокровище, он начал полого спускаться, следуя по пути, проложенному Щукой. За ними и Карлсон с Виолой тоже изменил направление полёта. Буревух, освободившись от своей ноши, сделал круг и вдруг радостно завопил:
— Вижу! Вижу! Все за мной! — и ринулся вниз.
Поляна, на которую попали наши герои, на самом деле оказалась огородом. В этом Санчес убедился, укладывая сомлевшую Белоснежку на грядку с тыквами и обессиленно падая рядом. Одна средних размеров тыква удачно сыграла при этом для его головы роль подушки, правда, несколько жестковатой. Пропеллер Карлсона, совершивший по инерции ещё пяток оборотов перед тем, как остановиться, намотал на себя несколько длинных гороховых плетей, которые живописно раскидало поверх лежащей ничком Виолы и рухнувшего на нее Мигеля. Виктор с Щукой в руках канул прямо в пруд, из которого вылез уже в полном одиночестве, отплёвываясь и мотая головой, как собака, вытряхивающая воду из ушей.
Конечно, подготовка, которую дает своим студентам МАМа, многое значит. Но все-таки первой пришла в себя Щука. Жизненный опыт никакие тренировки не заменят!
— Спасибо, милые! Отсюдова я уж и сама до дому доплыву, места знакомые, — прошамкала она, высовывая голову из воды. — Только вот не знаю, как вас отблагодарить-то!
— Ну что вы, бабушка! — вежливо ответил Санчес, приподнимая голову и оглядываясь по сторонам. — Вы нам уже помогли, без вашей помощи мы бы сюда не добрались. Нам бы, собственно, Фею повидать надо. Надеемся, она поможет нам с каретой и конями.
— Знаю-знаю я эту Фею! Да вот только вы ее, боюсь, пока не увидите, она по каким-то важным делам путешествует. Так что здесь ее долго ждать придется, — и увидев, как разом омрачились лица ее спасителей, она быстро добавила: — Да вы не горюйте! Я и сама вам помогу. Тыкв здесь в огороде навалом — выбирайте любую, а только крыс и мышей сами наловите, мне за ними не угнаться — старая я стала…
Виола, сперва приунывшая от известия об отъезде Феи, снова воспарила духом и, улыбаясь, произнесла:
— Да мы, собственно, надеялись, что Фея наших парней в коней превратит, а меня — в кучера…
— А что, я еще и не такое могу! Помню, в молодости я как-то поспорила с Золотой рыбкой на скатерть-самобранку, что из Гадкого утенка настоящего лебедя сделаю… И сделала! — и вдруг, воодушевившись от воспоминания о былых подвигах, предложила Мигелю: — А хочешь, и тебя превращу?
— Нет, — дружно взревели Мигель и Санчес одновременно, — только не это!
А Виктор вежливо добавил:
— Спасибо, почему-то не хочется!
— Ну, не хотите как хотите… Могу и конями. Только, понимаете, милые, хрустальная обувка мне не по силам — сроду хрусталя не делала. Могу только стеклянные изготовить.
— А мне это все равно, — вступила в разговор пришедшая в себя Ланка, уютно расположившаяся между двух громадных кочанов капусты и изучавшая подошву уцелевшей босоножки. — Хоть жидкокристалические, я на все согласна.
— Вот оно, молодо-зелено! — с укоризной ответила Щука. — Нешто такие сгодятся? Жидкие-то они с ног стекут, а кристаллические — твои ножки белые порежут. Нет, сделаю я их стеклянные, изнутри гладенькие, а сверху — резные!.. Только вишь, в чем дело-то… Будь они настоящие, хрустальные, они бы и после полуночи такими же оставались. А так — не знаю… Из оптического стекла, что ли, сделать?
Ланка ничего не ответила. Она пристально смотрела вверх на падающую оттуда черную тучу.
— Это что? — каким-то осипшим голосом вдруг спросила она.
— Бежим! — закричал Виктор. Но было поздно. Туча, состоящая из пепла и дыма, рухнула на них. И все исчезло.
— И в следующее мгновение, которое я помню, я уже был здесь, и вы все тоже, — подвел итоги своих воспоминаний Виктор.
— Угу, — поддержал его Санчес.
Остальные молча кивнули, подтверждая, что с ними произошло примерно то же.
Ничего не сказала и Белоснежка. Более того, она крепко сжала губы, показывая, что ничего объяснять и не собирается. Несколько мгновений пристально на нее посмотрев, Виктор решил не настаивать. Он уже давно усомнился в том, что Белоснежка — просто студентка, «проросшая» на экзамене. С ней явно что-то было нечисто. Но разбираться с этим некогда, да и условий подходящих нет. Поэтому, осторожно за ней наблюдая, он уже давно решил ни в коем случае на нее не давить и по возможности ни на чем не настаивать. Главное — чтобы не мешала. А там… выберемся — разберемся!
И потому он предложил перейти к следующему вопросу повестки дня: что делать?
Ланка немедленно вспомнила, что в «Золушку» они стремились для того, чтобы оттуда ехать к Двери в волшебной карете. И Щука им обещала превратить их в кого надо. Виола, которая к этому моменту успела умыться, и, бросив вопросительный взгляд на Ланку, по ее утвердительному кивку поняла, что вся грязь с лица смыта, нашла взором Щуку и вежливо поинтересовалась:
— А теперь нам можно на берег?
— А нешто ж нельзя? — удивилась та.
И Виола поднялась из воды, как Афродита из пены морской.
Надев на себя сухую одежду, все почувствовали себя лучше. Кроме Белоснежки. Та, отойдя в сторону, лишь немного отжала подол платья и сейчас дрожала на холодном ветру.
Но тут Щука, плавающая у бережка, непонятно кому сказала:
— Еще чего! — и шлепнула по воде хвостом. Платье сразу стало сухим и чистым.
— Спасибо! — пролепетала девушка, с благодарностью глядя на Щуку и зачем-то засовывая руку в карман платья.
И тут же вскричала:
— Ой! Я что-то нашла! — и, вытащив руку, медленно разжала ладонь. В самом ее центре лежало тыквенное семечко.
— Ура! Есть карета! Мы поедем, мы помчимся! — завопил Мигель. — Сейчас прорастим ее — и вперед.
Виктор, прищурившись, перевел взгляд с Мигеля на семечко на ладони Белоснежки.
— И откуда оно взялось?
Та задумалась и вдруг радостно затараторила:
— С огорода Золушки! Я там на тыкву упала и ее разбила. Наверно, оно к руке прилипло!
Виктор ничего не сказал, но опустил глаза к земле, боясь взглядом выдать свою растерянность. Происходящее все больше и больше ему не нравилось. Мешанина между литературными мирами все усиливалась. Ланка в это время уже встала на колени и копала в земле ямку, готовя место для посадки. А Виола приплясывала рядом и давала указания:
— Глубже копай! Землю разрыхляй!
Пока росла и поспевала тыква, а это заняло значительную часть дня, в маленьком, но тесно сплоченном коллективе шла бурная дискуссия: уходить и спасаться самим или все же попытаться поискать остальных. Вот тогда-то Щука, все время плескавшаяся неподалеку, и заявила:
— Их тут нет и вытаскивать не надо. А он и так спасется! — и разъяснять свои слова категорически отказалась, глубоко нырнув.
«А Триада сурово хмурился, — продолжала вспоминать Ланка, сидя в карете, — и не отходил от Белоснежки. Ну, после всего случившегося это-то понятно, но почему он все время мрачный? И нерешительный… Совсем на себя не похож. И все время молчал, пока мы обсуждали — уходить или оставаться? Настоял на уходе, но даже никаких своих аргументов не привел… Ну, конечно, Санчес прав. У Спасателей больше возможностей и найти их, и вытащить. Но и Мигель прав, как-никак, но если их извлекут Спасатели, экзамен точно не засчитают. С другой стороны, Виола тоже дело говорила: эта путаница — явно не наша вина…»
Конца раздумьям не предвиделся. Золушка-Ланка потянулась и попыталась поудобнее устроиться на сиденье. Слегка повернув голову влево, златовласая красавица с сапфировыми глазами стала вглядываться в окрестности. Впрочем, из-за темноты там ничего особо не было видно: лишь размытые тени деревьев проносились на ходу, да изредка, почти у самого горизонта, мелькали огоньки далеких деревень. Одно их скопление было таким большим, что походило уже на город. В свете луны хорошо была видна остроугольная крыша стоящего рядом дворца с тремя башенками: две по краям, а одна — в центре. Во всех их окнах горел свет. В какой-то миг Ланке даже показалось, что она услышала звуки далекой музыки, но столь мимолетные, что никакой уверенности у нее в этом не было. «Праздник у них там, что ли?» — лениво мелькнула мысль, но быстро исчезла: думать о чем-то постороннем не хотелось, да и сил не было.
Карета ехала довольно быстро, и трясло в ней неимоверно. На выбоинах зубы Ланки и Белоснежки то дружно клацали, то начинали выбивать дробь. Но затем карета выехала на более ровную, мощеную дорогу. И здесь Виола взяла реванш за все свои прошлые обиды. Кнут так и вился над конскими спинами, подгоняя и без того рванувших со всех сил коней. Правда, к чести кучера, надо сказать, что пугать-то она пугала, но бить пока всё-таки не била. Тройка почти летела, стелясь над дорогой, казалось, еще немного, и она превратится в птицу и взлетит в облака. И лучше бы она это сделала. Потому что дальше пошли такие ухабы и рытвины, что ездить на полной скорости по ним могли только самоубийцы.
Поэтому в особо опасных местах над спиной левого пристяжного возникали лопасти пропеллера, рассекающие воздух и позволяющие не приземляться в яму, а взлетать над ней. Правый же, не мудрствуя лукаво, время от времени подпрыгивал в воздух, выполняя не то большой батман, не то ещё какую-то премудрость классического балета. А бедный коренник при виде всего этого безобразия под ногами лишь давил в себе желание нырнуть в Сумрак, при этом он не мог даже стиснуть зубы, потому что для этого пришлось бы закусить удила.
Завидев впереди по своей стороне дороги очередную жуткую яму, правый конь, бывший когда-то Санчесом, взвился в воздух, в одном могучем прыжке преодолевая опасное место и помогая тем самым перебраться через него Виктору. Но что дозволено Юпитеру, не позволяется быку. Поэтому тяжёлая карета, обладающая плавучестью и летучестью топора, с разгона ухнула обоими правыми колесами в глубокую рытвину, и весь экипаж опасно накренился, ложась почти на бок. Виола завизжала и, выронив кнут, схватилась обеими руками за облучок. Ланка, сидевшая в карете слева, свалилась на Белоснежку. Но та, упав на стенку кареты, не растерялась, а успела схватить подругу за талию, спасая её от весьма вероятных травм и ушибов.
Луна вовсю светила, ничего не скрывая — в том числе многочисленные ухабы и рытвины на дороге. Но девушки уже не обращали на них внимания, привычно придерживаясь за края окон при взлетах и падениях.
— Успеем ли до полуночи? — тревожно спросила Белоснежка. На что вторая (в бальном платье) резонно ответила:
— Откуда мне знать, у меня часов нет!
Действительно, во времена Золушки ни карманных, ни наручных часов еще не существовало, поэтому ее наряд их не предусматривал. Часики же, которые когда-то были на руке у Ланки, теперь представляли собой изящный платиновый браслет со скромными вставками из бриллиантов и сапфиров — под цвет ее глаз. По стилю он хорошо сочетался с каблуками резных стеклянных туфелек, торчавших у Золушки из карманов.
— Виола! — завопила Ланка, опасно высовываясь из окна. — Виола! Сколько времени?
Но у кучера часов тоже не оказалось. Они каким-то чудом сохранились только у Виктора — в качестве нароста на левом переднем копыте. Однако на полном ходу он не мог так наклонить голову, чтобы разглядеть циферблат. Тем более что луна опять спряталась за облако и стало совсем темно.
Но сколько бы ни было времени, кони скакать быстрее уже не могли — и так мчались на пределе. Дорога начала плавно поворачивать направо, на что кучер сразу и умело отреагировал. Впрочем, кони это и сами видели, и в указаниях не нуждались. Вскоре их окружная дорога должна была слиться с основной. Об этом свидетельствовал светящийся указатель дорожного движения «Пересечение с главной дорогой», подвешенный на придорожной сосне. К сожалению, на светофоре, стоящем на перекрестке, горел красный свет. Точнее, это были даже два красных огня, расположенных параллельно на одной высоте на расстоянии полуметра друг от друга.
Виола не стала тормозить, поскольку на главной дороге не было видно и слышно никакого транспорта. Кони ее в этом поддержали. Конечно, со своей точки зрения они были правы. Но светофор так не считал.
— Стойте! — закричал он и большими прыжками кинулся за ними. — Стойте, подождите! Сидит девица в темнице, и все без одежек… разгадать надо!
Мигель первым понял, чего от них хочет светофор.
— Жмем! — из последних сил прохрипел он. — Это Сфинкс!
И они поднажали… Так, будто у них было не три лошадиные силы, а шесть. Ну по крайней мере пять. Виола без колебаний обожгла кнутом конский круп слева, затем в центре, справа и опять слева… Поднажали так, что даже оторвались от Сфинкса, оставившего далеко позади. Из-под копыт летели искры, комья земли и камни. Одни камень с размaxу стукнул о нарост на левом копыте центрового. Ух! Это был роковой удар. И часы начали отбивать полночь.
С двенадцатым ударом произошло то, что и должно было случиться. Кони мгновенно уменьшились до размеров мышей, но в следующий же момент обрели человеческий вид и габариты. По инерции они пробежали еще несколько метров на четырех конечностях. Но тут Мигель и Санчес автоматически взвились в воздух, а Виктор, несколько раз перекувырнувшись, покатился по земле. Виола, успевшая соскочить со стремительно уменьшавшегося облучка, удачно приземлилась на дорогу на четвереньки.
— Помогите! — раздался вопль на два голоса из тыквы странной формы, валявшейся на земле. А земля при этом ритмично сотрясалась от прыжков гранитной туши Сфинкса.
Тыква наконец поддалась дружным усилиям изнутри и снаружи и развалилась на куски, выпустив Белоснежку и Ланку с налипшими на них тыквенными семечками.
Дальше все действовали автоматически. Санчес обнял Белоснежку и, тяжело дыша, поднялся с ней в воздух. Рядом с ними парил буревух, судорожно ухвативший правой лапой стеклянный башмачок, а левой — кусок тыквы. Мигель, лопасти мотора которого бешено вращались, уже поднимался ввысь, крепко прижимая к груди ноги Виолы и подметая дорогу ее волосами. Руки она сложила на груди.
Дверь уже была видна, она гостеприимно светилась и звала. И они помчались к ней.
А Сфинкс был совсем близко.
Finita la comedia