— Тогда у тебя есть еще одна серьезная причина, чтобы писать, ведь я стану ждать твою книгу с нетерпением, — улыбнулась гетера. На этом они расстались, и Продик в тот же день отправился в Леонтин, чтобы присоединиться к учителю.

ЗДОРОВЫЕ И НЕЗДОРОВЫЕ



После встречи с Протагором и Продиком Аспазия еще сильнее возжаждала свободы и признания. По ночам при свете масляной лампы она тайком читала сочинения великих мудрецов из библиотеки Конна — многие были подарены авторами, например, Анаксагором[16] и Софоклом[17], которых женщина невероятно чтила. Аспазия впитывала мудрость сочинителей, подобно губке, наслаждаясь изощренностью их умственных построений и точностью образов. Чем больше она узнавала, тем сильнее становилась ее тяга к знаниям.

Бродячий Искатель Истины увидел дервиша в чайхане и сказал ему: “Я был в сотне мест и слышал учения множества учителей. Я научился тому, как узнавать, когда учитель не является духовным человеком. Я не могу сказать, кто является истинным Гидом или как найти его,, ко ведь если завершена половина работы, то это лучше, чем ничего”.

Дервиш рванул себя за ворот и сказал: “Несчастный человек! Стать экспертом по определению бесполезного, это все равно, что уметь определять гнилые яблоки, не зная свойств здоровых яблок. Перед тобой, однако, встает еще худшая вероятность, поберегись, чтобы тебе не стать похожим на доктора из сказки:

На одном из устроенных Конном пиров Аспазия познакомилась с Фидием. То был замкнутый, неразговорчивый человек, с головой погруженный в работу. Гетера преклонялась перед его талантом. Фидий был уродлив и кривоног, и все же она день и ночь мечтала о прикосновении рук, которые ваяли статуи богов. Красота Аспазии не оставила скульптора равнодушным. Он пригласил женщину в свою мастерскую у подножия Ареопага и предложил позировать обнаженной для статуи Афродиты. Пока он работал, Аспазия болтала без умолку. Она, словно дитя, восторгалась царившим в жилище творца веселым беспорядком, незаконченными скульптурами, образами богов, проступавшими из кусков мрамора, глиняными набросками. Аспазия говорила о смутных чувствах, которые рождают у нее эти статуи, об искусстве, которое наполняет ее душу сладким дурманом, но Фидий не разделял возбуждения своей подруги и ни капли не интересовался уже законченными скульптурами. Для него они оставались лишь набросками будущих творений, и он легко забывал о прежних идеях, чтобы посвятить себя новым, еще не ясным замыслам. Фидий с легким сердцем уничтожал собственные работы, даже самые удачные. Художник часто оказывался не в состоянии довести скульптуру до совершенства, вообразить конечный результат своего труда. Он не желал тратить драгоценное время на исправление старых ошибок.

Некий король, чтобы испытать знание врача, послал к нему на осмотр нескольких здоровых людей. Каждому из них доктор дал лекарства. Когда король призвал его к себе и обвинил его в этом обмане, лекарь ответил: “Великий король, я так давно не видел никого кроме больных, что я начал воображать, будто каждый страдает каким-нибудь заболеванием, и яркие глаза совершенно здоровых посчитал за признак лихорадки”.

Аспазию и Фидия не связывало ничего, кроме физической близости. Гетера понимала, что остается для скульптора лишь красивой женщиной, идеальной моделью и умелой любовницей. Фидий благосклонно внимал ее речам, если только они не касались его работы, но сам не пытался поддержать разговор, и женщине казалось, что он не считает ее достойной собеседницей. Аспазия обижалась, но мирилась с таким пренебрежением. В конце концов, сама близость с гением, пусть даже уродливым и угрюмым, была неслыханной привилегией. Иногда женщине казалось, что перед нею немое божество, которое обладает даром создавать истинную красоту, но не умеет говорить. И все же в один прекрасный день она взбунтовалась.



ЖАРКОЕ ИЗ БАРАШКА

— Похоже, тебе невдомек, что я нечто большее, чем простая гетера? — спросила Аспазия.



Фидий был потрясен. Оказалось, что он терялся в присутствии своей мудрой и красноречивой подруги и боялся вставить слово, стыдясь собственного невежества.

Бахаудин Шах однажды провел беседы о принципах и практике суфизма. Некий человек, который считал себя очень умным, думая, что он может выгадать, критикуя Бахаудина, сказал: “Если бы только этот человек сказал хоть что-нибудь новое! Это единственная моя критика”.

— Однако это не мешает тебе делить со мной ложе? — настаивала гетера.

Бахаудин услышал об этом и пригласил критика к обеду. “Я надеюсь, что тебе понравится мое жаркое из барашка” — сказал он.

— А что мне еще остается? — ответил он очень серьезно.

Как только гость положил себе первый кусок в рот, он тут же подпрыгнул с криком: “Ты пытаешься отравить меня, это не жаркое из барашка!”

Единственным недостатком Аспазии из Милета оставалось низкое происхождение. Она была одинокой женщиной восемнадцати лет, чужестранкой без роду без племени. Рассчитывать на поддержку родных не приходилось. Никто не спешил признавать гетеру-иноземку полноправной афинской гражданкой. К счастью, природа наделила Аспазию двумя качествами, без которых нельзя было прожить в городе: она умела копить деньги и ценить истинную красоту.

“Но это и есть жаркое из барашка,— сказал Бахаудин,— хотя, поскольку тебе не нравятся старые рецепты, я попытался сделать что-нибудь новое. Сюда входит баранина, конечно, но тут так же есть большая порция горчицы, меда и рвотного”.



Оставаясь под властью Конна, женщина делала все возможное, чтобы обрести свободу, основать собственное дело и занять достойное положение в обществе. Аспазия собиралась основать школу гетер, в которой женщины могли бы постигать не только искусство любви, но и грамоту. К сожалению, столь дерзкий замысел в корне противоречил афинским традициям, и правители полиса[18] не уставали чинить препятствия смелой чужеземке. Тогда гетера решилась написать Протагору. Не прошло и недели, как философ в сопровождении Продика прибыл в Афины, чтобы свидетельствовать в пользу Аспазии. Софисты призвали на помощь самых именитых граждан, а среди них оказались Фидий и сам Перикл. Знатная компания, к которой примкнули философы Горгий[19] и Гиппий[20], сумела убедить Ареопаг, что предприятие Аспазии поможет привлечь богачей из других городов и в конечном итоге послужит на благо Афин. Теперь мечты гетеры могли стать реальностью. Женщина светилась от счастья и горячо благодарила своих друзей. Она решила создать необычный дом свиданий, где посетители смогли бы наслаждаться не только красотой гетер, но и поэзией, музыкой и приятным разговором, где женщины стали бы не запуганными рабынями, а великолепными любовницами и тонкими собеседницами, превосходными танцовщицами и музыкантшами, верными подругами, способными утешить в горе, помочь добрым советом или просто подарить чудесную ночь. Она сама учила девушек истории, философии, астрологии и геометрии своего соотечественника Фалеса[21].

НАХОЖДЕНИЕ ОШИБКИ





Гостей у диковинного дома свиданий становилось все больше, и Аспазии даже пришлось нанять новых гетер. Многие были уроженками Милета и успели получить достойное образование в тамошних школах. Со временем «Милезия» превратилась в блестящий салон. В городе ходила поговорка: «Вершину холма венчает Акрополь, подножие украшает \"Милезия\"».

Иса ибн Абдульвахаб аль-Хинди проводил долгие и частные беседы в течение ряда лет, в которых он касался самых разнообразных вопросов. Однажды некий уважаемый шейх пришел к нему и сказал: “У меня тяжело на сердце, поскольку мне передавали, что во многих случаях ты говорил обо мне критически”.

Иса сказал: “Я двадцать раз говорил, что между твоими словами и поступками есть расхождение, можешь ли ты сомневаться в правдивости этого?”

На то, чтобы вышколить куртизанок и придать дому свиданий неповторимый блеск, ушел не один год. В глубине души Аспазия вынашивала куда более дерзкие замыслы, чем сделаться хозяйкой знаменитого лупанария[22]: она намеревалась объявить войну гинекеям[23], освободить женщин от рабства, принести свободу под сумрачные кровли, в холодные и темные покои, где обитали жены, матери, хранительницы очага, жалкие, безмолвные рабыни, которых унижали и мучили собственные мужья, и положить конец порядку, установленному мужчинами для мужчин. Она хотела доказать, что независимые и образованные женщины способны участвовать в жизни государства наравне со своими супругами. Двери новой школы были открыты не только для гетер, но и для всех желающих, девиц и замужних женщин, мечтавших получить верное оружие для борьбы за собственное освобождение. Так планы Аспазии воплощались в жизнь. В «Милезии» женщинам предстояло постигать тайные слабости и пороки мужчин и учиться повелевать ими.

Шейх спросил: “Я был бы рад услышать, на каких основаниях ты нашел во мне ошибки?”

Кроме таинств Афродиты, гетера обучала своих воспитанниц хорошим манерам, логике, риторике, стихосложению, музыке, пению и танцам, искусству макияжа. И никакого рукоделия, кроме изготовления предохраняющих средств из бычьих кишок. Аспазия принимала в свою школу свободных молодых женщин, здоровых и не изможденных тяжким трудом. Она не брала с них платы — только обещание использовать полученные знания наделе. Тонкая уловка, благодаря которой любая женщина могла заработать на жизнь без помощи мужчин.

Иса заметил: “Ты узнаешь о них в тот же момент, когда услышишь о двухстах случаях, в которых я хвалил тебя перед теми же самыми людьми, которые во имя точности внутренне стараются сейчас разделить нас. Сообщать только об одной половине чего-либо хуже, чем вообще ничего не сообщать. Сообщать одну десятую чего-либо — равносильно фальсификации”.

Фидий познакомил Аспазию с Периклом, одним из влиятельных членов Ареопага. В то время скульптор работал над самым ответственным заказом в своей жизни: он воздвигал на Акрополе храм Афины, главное здание города и одновременно символ мудрости. Парфенону предстояло стать любимым детищем Перикла, достойным венцом афинских реформ, подо сих пор он оставался лишь образом, идеей без формы. Стратег[24] поделился своей мечтой с Фидием, единственным художником, способным воплотить ее в жизнь (пусть и не слишком красноречивым). В конце концов, горячность и настойчивость Перикла сделали свое дело; день за днем он твердил угрюмому скульптору о чудесном храме, пока тот не начал считать грандиозный замысел своим.



СЛУШАНИЕ

Аспазия часто ночевала в мастерской Фидия и могла наблюдать, как политик и скульптор жарко спорят, склонившись над чертежами. Слушать их было одно удовольствие. Перикл не понимал терминов, которыми сыпал Фидий, но говорил так горячо и страстно, что гетере казалось, будто она видит удивительный храм во плоти.



Поначалу погруженный в работу Перикл словно не замечал присутствия Аспазии. Лишь через несколько недель, когда друзья поднялись на Акрополь, чтобы выбрать место для будущего здания, он внезапно проявил интерес к женщине, в которой прежде видел лишь любовницу скульптора.

Из далекой страны пришел однажды к Бахаудину Шаху посетитель и сказал: “Позволь мне сидеть на твоих торжественных приемах и слушать твои слова, потому что правильно было сказано, что чтение не заменяет слушания”.

— Кто такая? — спросил он осторожно.

Бахаудин сказал: “Увы, если ты не глух, то очень жаль, что мне пришлось так долго ждать, чтобы приветствовать тебя. Видишь ли, я теперь не читаю никаких лекций”.

— Ответить на этот вопрос будет потруднее, чем разъяснить тебе замысел моего Парфенона. Откровенно говоря, я и сам ее не понимаю.

Посетитель спросил, почему. Бахаудин сказал: “Я никогда не читаю никаких лекций с тех пор, как группа частично глухих людей пришла ко мне. Я сказал им: “Не будьте подобны собаке или свинье...” После того, как они покинули меня, они рассорились, обсуждая, сказал я “будь собакой...” или “ешь свиное мясо...” С записанными словами это невозможно. Если ты слепец, то тебе всегда кто-нибудь может прочесть”.

Того, что последовало за этим разговором, Аспазия не могла ни предугадать, ни вообразить в самых дерзких мечтах. В то время гетера, несмотря на признание в обществе и собственное дело, мало задумывалась о будущем. Она доверяла естественному течению событий. Казалось, сама Фортуна благоволит к Аспазии, день ото дня осыпая ее своими дарами, и женщина с благодарностью принимала их. Больше всего на свете гетера дорожила завоеванной в нелегкой борьбе свободой. И все же в один прекрасный день она почувствовала, что Перикл ее любит. И впустила его в свое сердце.



ГЛАВА IV

СЛОНЕНОК



Софист Продик Кеосский вот уже год трудился над первой книгой, в которой намеревался изложить воззрения своего учителя Протагора Абдерского. Двадцатилетний Продик уже закончил обучение, и книга должна была стать даром ученика, выражением глубокой признательности наставнику. Протагор дал своему лучшему ученику все, что может дать хороший учитель, кроме одного: способности учить самому. Несмотря на долгие годы, проведенные рядом с философом, Продик не унаследовал от него особой душевной силы, что помогает завладеть всем существом другого человека и сообщить ему собственный образ мыслей. Протагор не раз с горечью замечал, что его ученик, воспринимающий несовершенство мира с трагической остротой, не способен открыто противостоять злу. В отличие от философа из Абдеры, взиравшего на окружающую жизнь невозмутимо, с печальным скептицизмом, Продик обладал душой беспокойной, но слабой.

Жил-был когда-то слоненок, который услышал как кто-то однажды сказал: “Посмотрите-ка, тут мышь!..” Человек, который говорил это, смотрел на мышь, но слоненок подумал, что имеют в виду его. Ну, а в этой стране было очень мало мышей, да и во всяком случае, они предпочитали оставаться в своих норах, а их голоса были не слишком громкими.

Ну, а слоненок трубил повсеместно в экстазе от своего открытия: “Я мышь!” Он говорил это так громко и так часто и столь многим людям, что, хотите верьте, хотите нет, теперь существует целая страна, где почти каждый считает, что слоны, а особенно слонята являются мышами.

Даже во время добровольного заключения на острове, погруженный в работу над книгой, Продик ни на минуту не забывал об обещании подарить рукопись одной удивительной девушке. Боролся он с апатией и унынием или настойчиво продирался сквозь словесный лабиринт, в темных глубинах его сознания продолжало гореть зажженное в Афинах пламя. Если в мире и существовала женщина, достойная столь тяжкого труда и беззаветных усилий, то лишь она. И Продик больше всего на свете боялся разочаровать Аспазию, хоть и думал порой, что сама она давно о нем позабыла. Что ж, если так, больше писать книг он не станет.

Правда, время от времени мыши пытаются протестовать против тех, кто в основном поддерживает эту веру, но их всегда обращают в бегство. И если кто-либо в этих краях захочет когда-либо вновь поднять вопрос о мышах и слонах, то ему следует иметь на то хорошую причину, сильные нервы и эффективные средства доказательства.



Впрочем, едва труд был закончен, философ стал сомневаться, стоит ли вообще отправлять Аспазии рукопись. Сам Продик был не слишком доволен своей работой, ему казалось, что конечный результат слишком отличается от первоначального замысла. Софист боялся разочаровать друга. Он вновь и вновь правил книгу и находил в ней все новые изъяны. Кроме того, со дня рокового обещания прошло слишком много лет. Продик все еще пребывал в сомнениях, когда до него дошли слухи о том, что юная красавица, развлекавшая гостей на пирах у Конна, стала женой самого могущественного человека в Афинах. Эта новость привела философа в смятение. Сладостные мечты, головокружительные планы, тайные желания — все рухнуло в один миг. Продик твердо решил не отправлять Аспазии книгу и ничего больше не писать.

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ О СУФИЗМЕ (из книги И. Шаха \"Путь суфия\")

Как же корил он себя за то, что не разобрался вовремя в собственных чувствах и, вместо того чтобы бороться за свою любовь, предпочел запереться на Кеосе и корпеть над книгой.



1. СУФИЗМ И ИСЛАМ (отвечает каирский суфия Мохаммед Али Эль-Миери):

Женитьба Перикла на женщине с дурной репутацией едва не пошатнула устои афинского полиса. Что и говорить, Аспазию никак нельзя было назвать примерной супруге: \". Перикл обожал свою жену и потакал всем ее прихотям. Аспазия принимала у себя самых образованных и знаменитых афинян, наносила визиты, кому хотела, прогуливалась по городу в сопровождении рабынь и наслаждалась неслыханной в те времена свободой. Она посещала чисто мужские сборища и предавалась запретным для других женщин занятиям. Перикл относился к жене как к равной, потому что она сама держалась на равных с ним. Супруги нередко целовались на публике. Ревнителей нравственности подобная вольность приводила в ужас.



В городе нашлись и те, кто считал, что Перикл обезумел, презрел обычаи предков. Враги стратега не преминули заявить, что его связь с «ионийской распутницей» ставит под угрозу само существование демократии. Они утверждали, будто коварная куртизанка дурно влияет на Перикла и вынуждает его развязать опасную для города войну с Лакедемоном[25].

Вопрос: Какова основа суфизма?

Ответ: Первостепенная основа суфизма — это вера. Исламская вера (Иман) опирается на шесть постулатов.

Аспазию объявили ловкой интриганкой, помешанной на плотских утехах. Перикла называли слабовольным распутником, порабощенным публичной девкой. Мерзкие слухи в один миг облетели Афины, поэты не скупились на полные яда инвективы, а уличные актеры представляли стратега в виде паяца, которого таскает за огромный член когтистая женская рука. Зрелище, само собой, сопровождалось все теми же скабрезными виршами:

Они формулируются так: Бог Существует, Бог Един, Есть Ангелы, Есть Пророки, Есть День Воскресения, Есть Судьба.



Наш Перикл спутался со шлюхой,
преуспевшей в Цирцеиной науке,
растерял мозги в ее постели,
и сам в ионийца превратился.





У подобной травли была вполне ясная цель: уничтожить стратега. Однако свалить великого оратора и народного любимца оказалось не так-то просто. Но чтобы погубить женщину, хватило бы и сплетни. А кто решился бы вступиться за честь Аспазии, рискуя всем? Разумеется, Перикл.

В.: Как понять эти утверждения, если большинство людей не в состоянии их проверить с помощью обычных методов?

О.: Они запечатлеваются Умом и переживаются в Сердце.

Аспазию обвиняли в непочтении к богам и дурном влиянии на мужа, а Перикла — в распутстве и пренебрежении афинскими обычаями. Сначала афиняне не верили скверным слухам, но голоса недругов стратега звучали все громче, роняя в сердца горожан зерна сомнения в честности правителя и справедливости его правления.



Враги Перикла не прогадали. В конце концов стратег предстал перед судом. Истцами выступили одни из главных его противников — сочинители комических стихов Гермип[26] и Эстемпсихор. Перикл не собирался подыгрывать своим врагам: вместо того чтобы защищать доброе имя жены, он заявил, что подобное разбирательство представляет опасность для демократии как таковой, обвинители пытаются подорвать доверие народа к правителю и государству, но, не в силах предоставить весомые доказательства, пускают в дело сплетни и гадкие стишки, выставляя самих себя на посмешище. В подтверждение своих слов он при всех прочел несколько особенно грязных строф, после которых никто уже не заподозрил бы его обвинителей в излишней заботе о нравственности. Чтение стихов произвело на публику ошеломляющее впечатление: недаром Перикл отбирал и заучивал самые цветистые строки. Накануне верный соратник стратега тайком передал ему непристойные рукописи. Декламировал Перикл великолепно, без единого оттенка фальши. Ему удалось вернуть расположение афинян с помощью старого, проверенного средства: хлесткой насмешки. Гермипу и Эстемпсихору прежде и не снился такой успех: каждую строчку толпа встречала оглушительным хохотом. То, безусловно, был их звездный час. С Аспазии сняли все обвинения, а власть Перикла только окрепла.

В.: Какова цель суфизма?

О.: Постижение вышеупомянутых принципов “сердцем”.

ГЛАВА V



В.: Чем отличается Преображенный от других людей?

УЖЕ который год тянулась жестокая, кровопролитная война. Тяжкие напасти поражали Афины одна за другой. Крысы разносили чуму, чума привлекала крыс. Мириады грызунов метались от селения к селению, атаковали амбары, спасались из горящих хижин, прогрызали дыры в городских стенах, шныряли по улицам, рылись в кучах мусора, сверкали глазами из темных углов, прятались в подвалах и винных погребах, забивались под ложа больных в пропахших потом и гноем комнатах, карабкались на потолочные балки и всюду сеяли заразу. Смерть поджидала людей и на полях сражений, и в родном доме. На пожарищах хозяйничали мародеры. Морская торговля пришла в упадок, и казалось, город вот-вот рухнет, не устояв перед новым бедствием.

О.: Понимание Преображенных есть нечто отличное от того, что люди называют знанием.

Обескровленным бесконечной войной Афинам все труднее было сдерживать натиск спартанцев и разоблачать козни внутренних врагов. Народ хотел знать, кто виноват в его несчастьях. Когда Перикл, прославленный стратег и всеобщий любимец, умер от чумы, проводить его собрались сотни людей: друзья, родичи из клана Алкмеонидов[27], товарищи по демократическому крылу, члены Ареопага, все, кто знал политика и трудился на благо города бок о бок с ним. Пришли и стратеги, и архонты[28], и представители городского совета. К несчастью, память и благодарность народа недолговечны. Вскоре по Афинам поползли слухи, что это Перикл прогневал своей гордыней Зевса, владыку бурь, ненастий и мора. Прежде стратег слыл великим оратором и дерзновенным политиком; теперь его речи многим казались безумием, а дела — кощунством.



Аспазия осталась совсем одна.

В.: Каково знание обычных людей?

Новые заботы помогли Продику превозмочь душевную боль. Софиста назначили кеосским посланником как раз в тот момент, когда кровопролитная война превратила Эгейское море в кипящий котел. Крошечный островок Кикладского архипелага, в гавань которого не часто заходили большие суда, внезапно оказался в самом пекле великого противостояния. Чрезвычайно выгодное расположение делало Кеос лакомым кусочком для сцепившихся за торговые пути держав, а принадлежность к Делосской лиге[29] и союз с Афинами не позволяли ему остаться в стороне. Маленький кусочек суши посреди свирепого моря мужественно противостоял напастям, подобно скалам Харибды, о которые разбивались высокие волны.

Оказалось, что политика — лучшее лекарство от любовной тоски. Не успел Продик окунуться в упоительный мир дипломатических склок, как боль его начала утихать. Лучший ученик Протагора использовал все свое красноречие, чтобы защитить интересы Кеоса. По Афинам Продик скучал, но побывать там не решался, опасаясь чумы.

О.: Это знание подражательное. Оно приобретается методом заучивания каких-то вещей под руководством наставника; оно считается реальным знанием, но это неверно.

Весть о смерти Перикла пробудила в сердце софиста давно позабытую тоску. Он понимал, какая страшная утрата постигла Аспазию: она лишилась верного друга, поддержки, надежды на будущее. Продик решил, что настало время навестить возлюбленную, утешить ее в страшном горе и выполнить обещание, данное много лет назад.



Знаменитая вилла Аспазии, построенная милетским зодчим Гипподамом[30], располагалась к востоку от Панафейской дороги[31], неподалеку от агоры[32]. Окна виллы выходили в обширный тенистый сад, где размещались колодец, конюшни и помещения для рабов. Архитектор создал хитроумную конструкцию из трех зданий разной высоты, соединенных крытыми галереями. Во внутренних покоях, отделанных мрамором, царили покой и прохлада. Окна покрывали тончайшие слюдяные пластины, и проникавшие сквозь них лучи солнца наполняли комнаты нежно-розовым светом. В боковых крыльях виллы располагались два огромных пиршественных зала, украшенных ионийскими колоннами и дорогими коврами.

В.: Как развивается истинная вера?

Аспазия из Милета так обрадовалась старому другу, что невольно пробудила в софисте давно угасшие надежды. Оказалось, что все эти годы она с нетерпением ждала его книгу. Возраст и тяжкая утрата придали Аспазии особую красоту, утонченную и печальную. Храбрая одинокая женщина из последних сил противостояла бесчисленным несчастьям. Продик вернул ей давно забытую радость.

Продик из Кеоса собирался провести на гостеприимной вилле один день, но в результате остался на всю зиму. Его затянуло, словно в водоворот. Софиста всегда восхищали люди, не привыкшие отступать в борьбе за самые дерзкие мечты.

О.: Она может быть развита, если человек посредством определенной практики вступит на один из 72 открытых для человечества Путей. Следуя подражательному Пути, человек может подняться к реальному, но это трудно сделать...

За стенами виллы продолжала свирепствовать чума, безжалостно разя людей своими невидимыми стрелами. Домашний лекарь Аспазии распорядился каждый день драить весь дом горячей водой, чтобы прогнать заразу; ковры и занавеси сожгли, лошадей принесли в жертву, стены тщательно вымыли и выскребли, рабов заставили ходить на рынок в холщовых повязках, а по возвращении держали их несколько дней взаперти, в специально отведенной комнате. Между тем, на улицах поселился страх, люди старались пореже покидать свои дома, но зараза продолжала собирать трофеи. Многие предпочли смерть в бою и поспешили отправиться на войну со Спартой. И все же щедрые жертвоприношения, в конце концов, остудили гнев богов, и мор пошел на спад, хотя никто не поручился бы, что через пару месяцев эпидемия не вспыхнет с новой силой.



Чувства, которые Аспазия питала к своему гостю, совсем не походили на привычное любовное томление. Юность безвозвратно ушла: обоим сравнялось тридцать шесть лет. Теперь Аспазия стремилась к единству душ, не оскверненному влечением плоти. Она любила Продика, но по-своему, не так, как других мужчин. Друзья никогда не говорили о будущем. Софист не признавался Аспазии в любви, не пытался остаться с ней наедине, не входил к женщине, если знал, что она переодевается или принимает ванну; его выдавал только взгляд, полный любви и муки. Но его возлюбленная слишком сильно тосковала по Периклу, слишком остро переживала обиды, чтобы заметить страдания Продика.

В.: Каких внешних религиозных традиций все же придерживается Преображенный?

В обещанной Продиком книге говорилось о воззрениях Протагора на природу релятивизма. Софист полагал, что в мире нет и не может быть абсолютной истины: слова размывают действительность, как вода глину.

О.: Большинство придерживаются обрядов Ислама и Людей Традиции, а также предписаний ритуалов, установленных шейхом Мутариди из Самарканда. Те, кто соблюдает обряды Ислама в Четырех Основных Школах, обычно называются Людьми Спасения.

Прочитав книгу, Аспазия засыпала друга восторгами и весьма меткими замечаниями. Их долгие беседы и жаркие споры вдохновили Продика вновь засесть за работу и создать к весне новое произведение в особом, неповторимом стиле, по форме — свободные рассуждения, а по содержанию — апологию релятивизма. Теперь Продик не подражал Протагору, но отдавал должное великому учителю.



В.: Когда Баязида Бистами спросили, из какой он секты, он ответил: “Я из Секты Бога”. Что это значит?

Каждый вечер, после ужина, в пиршественном зале разгорался настоящий философский диспут. Аспазия приглашала прославленных афинских мыслителей (из тех, кто не боялся скомпрометировать себя дружбой с женщиной такого рода), и благодаря ей Продик сблизился с Аристофаном, Еврипидом[33], Сократом[34] и софистом Горгием. Гости вели долгие, увлекательные беседы, а порой и спорили до хрипоты. Еврипид и Аристофан вечно ссорились и подначивали друг друга; один с грубоватой прямотой, другой с неизменным изяществом и изрядной долей яда; Демосфен[35] с рассеянным видом произносил блестящие речи; Горгий хохотал не переставая и ловил собеседников на слове быстрее, чем кот ловит мышь; Аспазия направляла течение разговора, изредка уступая это право Демосфену, а Сократ ставил спорщиков в тупик внезапными каверзными вопросами.

О.: Все упомянутые выше вероучения считаются Сектой Бога.

Сократ был, несомненно, самым удивительным человеком из всех, кого Продику приходилось встречать. Невозможно было понять, участвует философ в общем разговоре или произносит свои странные речи в пространство, ни к кому не обращаясь. Продик никогда не уставал следить за причудливыми поворотами его мысли. Сократ имел обыкновение рассеянно поглядывать на гостей, усмехаясь про себя. Сам он никогда не шутил, не улыбался шуткам Аристофана и остальных. Можно было подумать, что философ дал зарок во что бы то ни стало оставаться серьезным. Участие Сократа в общем разговоре сводилось к бесконечным вопросам. В этом, должно быть, и заключался секрет его невиданного обаяния. Философ с неизменным вниманием прислушивался к чужим словам, хотя в действительности не слишком их ценил.

Поначалу метод философа увлек Продика: ему нравились манера Сократа выводить суждения из диалогов и стремление к простоте и ясности любого высказывания. Однако причудливая логика философа очень быстро разочаровала сбитого с толку софиста. Афинянин приводил бессчетное количество весьма туманных — если не сказать, нелепых — примеров, смысл которых был ясен ему одному. Разобраться в умственных построениях Сократа мог только сам Сократ.



Продик счел бы за честь сблизиться с великим философом и другом Аспазии, даже столь дурно воспитанным. И гости, и хозяйка радовались приходу Сократа. Его слова, таинственные и причудливые, завораживали. Философ почти не участвовал в спорах и не торопился высказывать собственное мнение. Его речи были полны загадочных метафор, и он не давал себе труда объяснять их. Речи софиста вызывали у Сократа живой интерес. Продик утверждал, что смысл софистики заключается в распространении знаний, однако афинский философ решительно отказывался понимать, как можно применять слово «знание» к ораторскому или писательскому искусству, политике или истории. Сам он считал их не слишком почтительными занятиями, не имеющими ничего общего с истинной мудростью. Но пуще всего Сократа поражал обычай софистов брать со своих учеников плату: он шутил, что станет платить Продику по пятьдесят драхм[36] за каждое сказанное им слово. Шутка вышла довольно неловкой, но гости вежливо посмеялись. Усмехнулся и Продик:

— Даже скопив тысячу драхм, я едва ли смогу научить тебя чему-нибудь полезному.

В.: Суфии отождествляют себя с явлениями, идеями, животными и растениями. Почему?

Философ принял вызов, вкрадчиво поинтересовавшись у Продика, какие знания он считает полезными. Едва софист принялся защищать ораторское искусство, Сократ назвал его обыкновенной демагогией, наукой обманывать судей; когда Продик заговорил о пользе юриспруденции, афинянин заявил, что она служит для оправдания несправедливости; стоило софисту начать расхваливать поэзию, как Сократ процитировал наизусть несколько строк весьма вульгарного свойства; а когда Продик в отчаянии, прибег к последнему аргументу, экономике, философ назвал ее помощницей плутов и мошенников. Сократ с легкостью разбил все без исключения аргументы противника, доказав, что мудрость софистов никуда не годится. Продику оставалось лишь признать себя побежденным.

О.: Пророк сказал, что в День Воскресения человек восстанет в форме того или иного животного, соответственно основной черте своего характера. Он словно бы принимает формы животного или иную форму, которая больше, чем человеческий облик, соответствует его внутренней сути. Находясь в состоянии сна, человек кажется себе человеком, однако он может взглянуть на себя, как на овцу, обезьяну или свинью в соответствии со своей главной тенденцией. Этот принцип, будучи неправильно понят, породил веру в то, что душа человека переселяется в животных (переселение душ). Невежественные люди, не обладающие интуитивной способностью, поняли это буквально.

— Ты не споришь, Сократ, ты дерешься. Не горячись; все равно тебя не переспорить.

— Вы, софисты, любую истину повернете на свой лад.



В тот момент Продик впервые заметил, насколько философ уродлив. Разумеется, он и раньше отлично видел, что Сократ далеко не красавец, но теперь его уродство вдруг стало пугающе очевидным: афинянин больше походил на козла, чем на человека.

В.: Суфии используют символы и проповедуют идеи, противоречащие установленным социальным требованиям и чуждые языку, который, как правило, применяется для обозначения духовного. Они говорят о возлюбленных, о винных кубках и т. д. Как это понять?

Аспазия зорко следила за тем, чтобы споры в ее салоне не превращались в ссоры. Продику и Сократу приходилось сдерживать жгучую взаимную неприязнь.

Вскоре Продик не без горечи осознал, что в мире Сократа для него места не найдется. То был мир непререкаемых истин. Оба они напоминали потерпевших кораблекрушение, только софист все еще метался среди волн в надежде выбраться на твердую землю, а философ сумел взобраться на спасительный плот. Продик слишком поздно догадался, что этот плот вот-вот поглотит без возврата темная пучина.

О.: Для суфия религия, как она понимается обычным человеком, есть нечто грубое и поверхностное. Его символы указывают на определенные состояния. Они так же законны, как символ “Бог”, которым обозначают что-то совершенно неизвестное человеку, не говоря уже о том, что человек может иметь иллюзорное представление об этом понятии, порожденное эмоциями.

ГЛАВА VI



Необула, самая юная гетера «Милезии», очень быстро освоила свое ремесло. Ее страстная, импульсивная натура с лихвой восполняла отсутствие опыта. Эта хрупкая девушка, с виду нежная и стыдливая, не ласкала, а царапала длинными, острыми ногтями, не обнимала, а душила, не стонала, а рычала. Аспазия долго пыталась искоренить подобные дикости, пока не заметила, что игры необузданной львицы приводят гостей в восторг. Необула не притворялась. Она нашла способ выплеснуть ненависть ко всему мужскому роду.

В.: Каким образом Коран может быть бровью возлюбленной?

Рассудок Необулы, помраченный обидой и унижением, принимал любые слова и поступки за выражение тайных постыдных желаний; девушка верила, что, лишь окунувшись в разврат, она сможет избавиться от бесплодных мечтаний юности — повстречать благородного человека, который ее полюбит, и прожить с ним счастливую, достойную жизнь, осененную узами брака. Она давно поняла, что богиня Афина хранила свою невинность вовсе не потому, что была добродетельна: страдания безнадежно влюбленных мужчин доставляли ей удовольствие, несоизмеримо большее, нежели плотские утехи. В мучениях отвергнутого любовника таилось немыслимое, ни с чем не сравнимое наслаждение.

О.: А каким образом он может быть значками, наносимыми углем и камелью на листы бумаги, изготовленные из болотной древесины?

Проститутке, привыкшей отдаваться жестоким и грубым самцам, было недоступно оружие Афины, и она решила мстить за то первое насилие над собой, совращая мужчин и лишая их разума; тот, кто изведал сладкого яда на устах Необулы, навсегда становился ее рабом.



С каждым годом тело блудницы жаждало все новых, невиданных и преступных, удовольствий, а дух неуклонно погружался в пучину безумия. Необула стала посещать оргии в Пирейском порту, где предавались разврату под звуки лир, кифар[37] и гобоев. Лучшие гетеры «Милезии» отправлялись туда, чтобы танцевать нагими и услаждать афинских богачей. Вино лилось рекой, кровь стучала в висках от жарких мелодий, обезумевшие музыканты носились вдоль Длинной Стены, словно зачарованные луной сатиры. В одну из таких ночей Необулу посвятили в жрицы Элевсинских мистерий[38]. Девушка легко прошла обряд и вскоре познала священное забытье на залитой кровью площадке храма в зарослях можжевельника. Там она изгибалась в неистовой пляске, пока не падала на землю, обессиленная, ослепленная звездным светом. Тогда возбуждение Необулы обращалось в экстаз. В трансе она вместе с другими жрицами спускалась в Аид и разговаривала с мертвецами.

В.: Дервиши заявляют, что видят Бога. Как это может быть?

Следующей ступенью, ведущей во тьму, было посвящение в культ Диониса. Несколько лет Необула пыталась нащупать границы жизни и смерти, предаваясь нескончаемым кровавым оргиям. Она видела, как людьми овладевает страшный дух безумия, лишая их сознания и воли. Ее подруги постепенно отдалялись от мира, погружаясь в вечную волчью ночь. Обычно менады[39] доживали свой короткий век, скитаясь без цели, не в силах вернуться к прежней жизни. Печальная участь товарок заставила Необулу одуматься. Пригубив запретного зелья и заглянув в глаза ужасу, она сумела остановиться на самом краю и вернуться в мир живых людей. И все же, удержавшись от рокового шага в бездну, гетера чувствовала, что жизнь, в которой осталось так много неизведанного, еще не раз удивит ее.

О.: Это нельзя принимать буквально. Это символизирует определенное состояние.

Как-то раз, в мастерской Фидия, Необула обратила внимание на удивительно красивую скульптуру. Сначала гетера приняла стройного юношу с точеным лицом, от которого, казалось, исходил божественный свет, за самого Аполлона. Приглядевшись, она поняла, что ошиблась: не могло быть у бога такой жестокой усмешки, такого страстного и глумливого выражения. Художнику, вне всякого сомнения, позировал человек. Ученик Фидия подтвердил догадку гетеры. Мастер создал эту скульптуру десять лет назад, в той же самой мастерской, и моделью для нее стал смертный юноша.

— Но разве смертный может быть так прекрасен? — воскликнула Необула. — Неужели Фидий ни капельки не приукрасил его?



— Те, кто видел оригинал, говорят, что сходство удивительное, — заверил скульптор.

В.: Правда ли, что личность нельзя увидеть по ее внешнему виду и проявлениям?

— А кто он?

О.: Личность увидеть нельзя. Можно увидеть только внешность человека и его действия. Когда вы видите человека, подходящего к вам, вы можете сказать: “Я вижу Зайда”, но фактически вы видите только внешность и форму Зайда.

— Алкивиад[40] из рода Алкмеонидов, племянник Перикла.



— Он жив?

В.: Согласно мусульманской вере дервишское высказывание “Не боимся мы ада, не желаем небес” звучит богохульственно.

— Разумеется. Сейчас он героически сражается со спартанцами.

— А где его можно найти?

— Он в нашем войске, где-то возле Самоса, на кораблях.

* * *

Алкивиад и Необула больше не расставались. Флот Алкмеонида неистово громил спартанцев. Каждый сожженный корабль лишь сильнее разжигал ярость полководца. Он преследовал врагов на земле и на море, до самых границ Эллады.

Душа Алкивиада металась между нежностью к возлюбленной и неистовством битвы. Сколько раз Необула провожала на встречу с врагом корабли под черными парусами. Как жаждала она оказаться на борту одного из них, рядом с любимым.

О.: Это высказывание имеет другой смысл. Они этим хотят сказать, что страх и алчность — плохие воспитатели человека.

Алкивиад не признавал иной музыки, кроме плеска весел в открытом море, когда корабль летит навстречу противнику; его слух услаждали только звон металла, стук мечей о щиты да звон тетивы боевых луков, посылавших в небо мириады стрел; сулящий победу попутный ветер раздувал пламя в душе полководца, кровь врагов была для него слаще вина, крики сброшенных за борт неприятелей заставляли его сердце биться сильнее, он привык слышать, как дрожит земля под колесами боевых колесниц, и вдыхать полной грудью дым горящих городов. Не было для него картины прекраснее, нежели строй кораблей перед атакой, не было прекраснее образа, чем стройная тень лучника, готового пустить стрелу. Рука Алкмеонида была создана для того, чтобы сжимать окровавленный меч; его крепкие, неутомимые ноги как нельзя лучше годились для долгих переходов или неистовой гонки на боевом скакуне. Необулу сводил с ума звучный голос возлюбленного, пропитанный солью и ветром. Алкмеонид был такой живой и настоящий, как ни один мужчина из тех, кого она знала раньше. Неутомимый, ненасытный, Алкивиад жил так, чтобы не потратить зря ни единого мгновения своей жизни; он привык выпивать каждый день до последней капли света, его силы и страсти хватило бы, чтобы разжечь пламя в душе самого слабого и нерешительного человека. Вместе с возлюбленной он летал по волнам Эгейского моря, от берега до берега, и повсюду сеял смерть.



Для Алкивиада Необула оставалась неразрешимой загадкой, вроде таинственного сфинкса, странным, непостижимым существом, лишь наполовину человеком, а наполовину диким зверем, опасной хищницей с мягкими лапами, тихим голосом и смертельной хваткой. Их любовь слишком сильно напоминала битву.

В.: Вы утверждаете, что внешние предписания или вероучения не противоречат внутреннему знанию суфиев. Если это так, то почему же суфии настойчиво скрывают от других определенные вещи?

О.: То, что скрывается, противоположно обычному пониманию, а не хорошему поведению. Даже самый гениальный ученый не способен понять того, что не пережил, поэтому это остается у него скрытым.

Три года она делила с ним кошмарный быт военных лагерей, где у самых шатров выли бродячие псы, а вороны терзали свежие трупы спартанцев и афинян, безудержный разгул победителей в захваченных городах и тяготы конных походов. И всюду перед Необулой представала одна и та же картина: там, где еще совсем недавно бурлила и цвела жизнь, оставались лишь облака пепла на ветру; люди хоронили своих мертвых, плакали на могилах, а потом снова бросались в бой, повинуясь древней жажде крови, вечной спутнице человека. Необула лечила раны возлюбленного поцелуями и целебной смолой и преданно охраняла его краткий сон. Беспокойство — главный закон жизни, любил повторять Алкивиад. Разве море бывает совершенно спокойным? Виданное ли дело, чтобы звери не боялись ни охотников, ни голода? Борьба за выживание оттачивает разум, обостряет чувства и помогает людям идти вперед, оставляя на обочине слабаков; не только смертные, но и сами олимпийские боги соперничают друг с другом. Демократия — грандиозный самообман, который вот-вот рассеется. Никто не хочет быть рабом и гнуть спину на другого, но разделение на рабов и господ обусловлено самой природой человека, оно не исчезнет, даже если рабство в один прекрасный день отменят. Общество, в котором все равны и происхождением, и богатством, и талантами, так же реально, как мирная жизнь без войн и лишений, а потому никакому городу не помешают хорошо вооруженные армия и флот. В душах у нас от рождения горит дивное пламя, которое заставляет нас идти вперед и жаждать новых побед. Рано или поздно на нашем пути встают непреодолимые преграды, и тогда каждый выбирает, сдаться или довериться судьбе и смело броситься на препятствие. Я хорошо снарядил свои корабли, я выбрал ладный щит, который укроет меня в бою, у меня есть меткое копье и острый меч, я сплю очень чутко и не доверяю даже собственной матери. Я до сих пор жив, несмотря на козни врагов, потому что бегу из края, где зреет предательство, вечно бегу, словно блуждающая звезда. Нет у меня господ, никто надо мною не властен.



В.: Предположим, что какой-то человек знает только религиозную веру и ничего не знает об особой науке суфиев. Будет ли его религиозная вера менее сильной, чем вера суфия?

О.: Нет, если его вера самая совершенная из всех религиозных вер, она не может быть ниже религиозной веры суфия.

ГЛАВА VII



Необула встретила двадцать вторую весну вдали от родины, вместе с Алкивиадом. Война затягивалась, и Афины предпринимали отчаянные попытки возродить свой флот, изрядно потрепанный в бесконечных битвах. Однако задача казалась непосильной: главный источник афинского богатства — Декелейские шахты[41] — оказались в руках врага, вместе с самыми богатыми островами; город потерял тысячи людей и большую часть кораблей. Надежды почти не осталось. Став стратегом, Алкивиад сумел поддержать боевой дух усталого войска и одержал несколько важных побед, внушив афинянам слабую веру в благополучный исход. На свою беду полководец совершил непоправимую ошибку: непомерно самолюбивый и гордый, он предпочел прослыть предателем, но не подчиниться приказам другого военачальника[42]. Так Алкмеонид стал врагом Афин. Соотечественники разочаровались в нем навсегда.

В.: В чем состоит различие между пророками, святыми, обладателями высшего знания и великими Посвященными?

Жизнь Алкивиада клонилась к закату. Стратег не желал возвращаться в свое отечество униженным и сломленным. Оставалось только бежать и скрываться. Алкмеонид вместе с Необулой и горсткой верных рабов отправился в приграничную Фракию, где среди скал одиноко высилась Херсонесская крепость.

О.: Если они имеют религиозную веру, их вера одинаково сильна. Различие лежит в их знаниях, а не в их чувствах. Царь ничем не отличается от своих подданных: у него так же есть два глаза, нос, рот. Его отличает от них только его сан и его миссия.

Оказавшись вдали от боевых действий, Алкивиад сделался совершенно невыносим. Он возненавидел весь мир и самого себя в придачу. Бывший стратег почти перестал видеться с людьми. Ничто, кроме войны, его не интересовало.



Алкивиаду было сорок шесть лет, и он чувствовал себя глубоким стариком. Он был разбит, побежден. В один прекрасный день Алкмеонид признался Необуле, что больше ее не любит, и отослал ее обратно в Афины. Женщина поняла, что не в ее власти сделать опального полководца счастливым. Она покорилась и навсегда покинула возлюбленного.

2. ГЛУБОКОЕ ПОНИМАНИЕ (отвечает бухарский суфия Раис Чагмаг-задэ):



Во время долгого пути домой, в котором ее сопровождали лишь несколько рабов, у гетеры было достаточно времени, чтобы поразмыслить о своей жизни. Как ни странно, она почти не помнила детство. В памяти Необулы сохранились лишь разрозненные, туманные образы: родные голоса под крышей большого дома на склоне холма, пение птиц в запущенном саду, будившее ее по утрам, запах одеяла из козьих шкур, скорпион, выползающий из норы на прогретый солнцем песок, шепот хлебов, в которых она терялась с головой, хор цикад в честь наступления полудня; веселый танец пылинок в тонких лучах, проникающих сквозь щели в досках конюшни, зловещий хохот стервятников в ночи, когда тетка умерла от легочной болезни, обряд очищения после похорон матери. И пышный венок, который она возложила к ногам Афродиты, прежде чем сбросить тунику — последнюю, ненадежную защиту невинности — и обнаженной застыть под пронзительным взглядом Аспазии.

Вопрос: Сколько времени существует суфизм?

После смерти матери колодец, на дне которого покоилось детство Необулы, словно завалили тяжелыми камнями. Теперь на его месте осталась лишь одинокая, всеми позабытая могила, и никак не получалось вспомнить, кто она, эта девочка на дне колодца, что с ней было и что ждет ее впереди. Собственная жизнь казалась гетере далеким, туманным сном.

Ответ: Суфизм существовал всегда. Сфера суфийской практики очень широка и многообразна; внешние различия путей из-за отсутствия истинной информации создали ошибочное представление, что они противоположны в своей сущности.

Возвращаясь в Афины, Необула думала и о человеке, которого навсегда оставила во Фракии, наедине со своим отчаянием. Смотреть, как любимый погружается во тьму, как угасает неистовое пламя его души, было выше ее сил. Гетера предпочла бы запомнить его в расцвете сил, в зените торжества — гордым, неистовым, бесстрашным, привыкшим пить жизнь полной чашей. Алкивиад и сам не хотел, чтобы любимая видела его слабость, потому и предпочел доживать свои дни в одиночестве.



В.: Является ли суфизм внутренним значением Ислама или он имеет более широкое применение?

Афины встречали гетеру невесело. Женщина провела на чужбине всего три года и не ожидала, что город изменился так сильно. Повсюду руины. Дом Необулы сгорел во время войны. У нее не осталось ни родных, ни друзей, ни возлюбленного. Оставалось лишь надеяться, что Аспазия, если она, конечно, жива, примет старую знакомую назад, в «Милезию».

О.: Суфизм есть знание, посредством которого человек может реализовать себя и достичь постоянства. Суфизм может учить любыми средствами, которые могут носить любые названия. Религиозные средства передачи на протяжении всей истории выступали под различными именами.

Раб, открывший Необуле дверь, тотчас узнал ее и пригласил войти. Он помог гостье разуться и оставил ее дожидаться хозяйку в пропитанной запахом сандала передней. Вскоре из глубины дома послышался знакомый голос, и навстречу гетере выбежала сама Аспазия в шелковой тунике цвета лаванды. Все тревоги Необулы мгновенно улетучились. Женщины сердечно обнялись и расцеловались.



Аспазия охотно согласилась приютить Необулу, пока та не найдет себе жилье. Вопрос о возвращении в «Миле-зию» был решен в один момент: хозяйка дома свиданий была рада заполучить обратно лучшую гетеру Афин. Необула не возражала: знакомое ремесло сулило немалую выгоду. Кроме того, ей не терпелось снова испытать свою власть над мужчинами.

В.: Почему человек должен изучать суфизм?

— Ты должна рассказать мне обо всем, что с тобой приключилось, — весело заявила Аспазия.

О.: Потому, что человек был создан, чтобы его изучать. Это — следующий шаг в его эволюции.

— А ты расскажи мне, что приключилось здесь, пока меня не было.



— С чего начать?

В.: И все же многие люди полагают, что учения, не называющие себя суфизмом, также являются их следующим шагом.

— С тех пор, как я покинула Афины.

О.: Это есть результат неотъемлемой человеческой способности, состоящей в том, что люди обладают двумя формами понимания: Большим Пониманием и Малым Пониманием. Большое Понимание характеризуется тем, что человек не просто хочет понять, но и стремится достичь уверенности в истинности выбранного им пути. Малое Понимание является только тенью Большого. Подобно тени, оно искажает реальность, сохраняя только его отдельные черты.

— Что ж, рассказывать почти нечего. Бесконечная череда проигранных войн, хотя кое-кто считает, что это тянется все та же война, а мы все так же стараемся украсить жизнь наших мужчин.



— «Милезия», конечно, по-прежнему открыта?

В.: Правда ли, что суфии, которые были столь великими и уважаемыми в народе, не привлекали людей к обучению?

О.: Суфиев, снискавших себе публичную славу, всегда было меньшинство. Те, кто мог, старались не допускать какой бы то ни было известности. Тяготение потенциальных учеников к великим и уважаемым фигурам есть признак Малого Понимания. Позднее, однако, они могут понимать лучше.

— «Милезия» вечна. Правда, мне пришлось принять двух новых девушек, обе совсем молоденькие, зато неутомимые: их зовут Тимарета и Эвтила. Они будут счастливы с тобой познакомиться. Как видишь, за всем приходится следить самой, охотников взять на себя мои заботы что-то не находится. Я открыла было школу, чтобы обучать женщин грамоте, но смогла найти только одну ученицу; остальные побоялись. Ты ведь знаешь, что про нас болтают в городе; мало какой муж решится отпустить ко мне свою жену. Зато вдова Периктиона[43] научилась читать в один момент и больше в моих уроках не нуждается. Так что теперь я занимаюсь только с новенькими гетерами.



Аспазия не стала расспрашивать подругу об Алкивиаде и ни словом не обмолвилась о собственной жизни. Владелица «Милезии» старалась соблюдать в отношениях с гетерами разумную дистанцию. Кроме того, она легко могла вообразить, каково это — быть подругой Алкивиада. За эти годы Необула стала сдержаннее, сильнее, женственнее и, определенно, соблазнительнее. В свои двадцать два года она могла бы привлечь куда больше мужчин, чем любая молоденькая девчонка. Смех Необулы журчал, словно лесной родник; она располагала всем, что уже успела утратить сама Аспазия: крепким и гибким телом, гладкой кожей, от которой исходил едва уловимый пьянящий женский запах, волнистой черной гривой, очарованием музы и цепким, живым умом.

В.: Существует ли какое-то противоречие между суфизмом и другими системами мышления?

У Необулы была привычка спать допоздна, а по вечерам выходить на прогулку, любоваться закатом и наслаждаться редкими часами свободы. Чтобы защитить себя от оскорблений и домогательств, она скрывала лицо под покрывалом и брала с собой могучего раба, бывшего камнетеса. Необула любила вечерние часы, когда все вокруг дышало умиротворенной гармонией. Во время одной из таких прогулок она забрела в богатый квартал Скамбонидаи и оказалась невольной свидетельницей семейной сцены, разразившейся во дворе богатой виллы. Ссорились отец и сын, в их голосах сквозила такая жгучая, непримиримая ненависть, что Необуле стало страшно. Воздух наполняли страшный грохот, звон битой посуды, жалобные стенания какой-то женщины, должно быть, матери семейства, отвратительная брань и леденящие душу угрозы. В конце концов, юноша с глухим рыком бросился прочь. Он не глядя проскочил мимо гетеры и, сжимая кулаки, побежал вверх по улице. На краткое время воцарилась тишина, которую нарушали только судорожные женские всхлипывания. Потом хозяин дома позвал сына, безуспешно пытаясь придать своему голосу теплоту и отеческую нежность. Юноша давно скрылся, но отец продолжал выкрикивать его имя, уже не скрывая гнева. В свете луны Необула прекрасно разглядела его лицо. Это был Анит — тот, кто десять лет назад, в «Милезии», лишил ее невинности, унизил и осквернил.

О.: Нет, потому что суфизм заключает в себе все типы мышления. Каждый обладает своей собственной пользой.

Необула и сопровождавший ее раб двинулись вслед за молодым человеком и вскоре оказались в квартале победнее. Гетера едва ли смогла бы объяснить, зачем ей понадобилось преследовать юношу; она действовала, подчиняясь внезапному порыву. Женщину заинтриговали гнев незнакомца, его страстная, мятежная натура, отчаяние, с которым он выкрикивал оскорбления и обещал то убить отца, то навсегда сбежать из дома. Слежка привела гетеру в тесный и дымный кабак, где подавали вино с пряностями; судя по приветствиям, которыми разразились завсегдатаи таверны при виде юноши, он бывал здесь и раньше. Необула предпочла не входить в кабак и отправила к юноше раба. Получив неожиданное приглашение, молодой человек обернулся к дверям и увидел на пороге силуэт закутанной в покрывало женщины. Он одним глотком допил вино, поднялся на ноги, расплатился и вышел.



Необула шагнула навстречу юноше, откинув покрывало. Некоторое время молодые люди пытливо рассматривали друг друга, и каждый читал в глазах другого неподдельный интерес. По расчетам гетеры, юнцу было лет семнадцать, не больше, он обладал непокорным и вспыльчивым нравом и, надо полагать, совершенно не имел опыта по части общения с женщинами. Переждав немного, Необула поманила юношу за собой. Они двинулись по улице рука об руку; раб предусмотрительно держался поодаль.

— Ты ведь гетера? — Необула кивнула. — Я так и знал, — заключил юноша с какой-то ребяческой серьезностью. — Ты слишком красивая и слишком храбрая.

В.: Ограничивается ли суфизм сферой какого-то определенного языка, общества, исторической эпохи?

— Ты разочарован?

О.: Очевидный фасад суфизма в некоторые периоды, в некоторых местах и обществах мог часто изменяться, потому что суфизм должен представлять себя в формах, ощутимых для людей любого типа.

— Вовсе нет. Я ни разу не бывал в публичном доме, но теперь непременно загляну. Ты ищешь мужчин?

Он цедил слова с показной надменностью, стараясь выглядеть взрослым мужчиной.



— Ну да, — солгала Необула. — Молодых и красивых, вроде тебя. Кстати, как тебя зовут?

— Антемион, внук Антемиона.

В.: Вот почему суфийские учителя представляли так много различных систем и процветали в столь многих странах?

— Почему ты называешь имя деда, а не отца?

— Нет у меня никакого отца, — резко выпалил Антемион и торопливо добавил: — Сколько это стоит?

О.: Именно так.

— Все зависит от мужчины и его желаний. — Гетера старалась держаться беззаботно и весело, чтобы не спугнуть собеседника. — С уродов я беру двойную плату.



— Правда? Но это же нечестно.

— Ты думаешь? — Она громко расхохоталась, немного напугав юношу. — Иной раз я вовсе не беру с гостей плату, чтобы они заглянули еще раз.

В.: Все же люди часто совершают путешествия, чтобы посетить учителей в других странах, язык которых они могут даже не знать.

Антемион пожирал девушку глазами, словно пытался вообразить ее нагой. Необула усмехалась про себя, представляя, каким премудростям она могла бы обучить этого юнца всего за одну ночь.

— У тебя, наверное, нет отбоя от поклонников.

О.: Такие действия, если они не выполняются в соответствии со специальной инструкцией и с определенной целью, вытекают только из Малого Понимания.

— Не жалуюсь. Работы хватает.

— Тогда зачем ты бродишь по улицам? Необула ухмыльнулась: щенок только что поймал ее на слове. Что ж, в следующий раз она будет осторожнее.



— На самом деле я просто гуляла. Сейчас я свободна. Проходя мимо твоего дома, я услышала, как вы с отцом орете друг на друга, и подумала, что тебе не помешает небольшая разрядка. Я хочу тебя немного порадовать.

В.: Есть ли различие между тем, что мужчина или женщина хотят найти, и тем, в чем они нуждаются для своей внутренней жизни?

— А почему ты думаешь, что сможешь меня порадовать?

О.: Да, почти всегда. В этом и состоит функция учителя, чтобы обеспечить правильное оперирование ответами, исходя из необходимости, а не из желания. Желание относится к области Малого Понимания.

— Мое призвание — дарить мужчинам радость, ты что, забыл?



— Забудешь, пожалуй! — расхохотался Антемион. Беседуя, они достигли поросшего яблонями холма, с вершины которого открывался вид на убогие лачуги, освещенные луной и тусклыми факелами. В воздухе пахло черемицей. Усевшись на траву и прислонившись к ограде, гетера и юноша ждали наступления ночи. Из-за линии горизонта, цепляясь за ветки, вылезала огромная, надменная луна. Необула чувствовала, что ее спутника пробирает дрожь.

В.: Ваше разделение понимания на Большое и Малое является общим для всех суфиев?

— Знаешь, меня долго не было в Афинах, — проговорила она. — Здесь у меня почти не осталось друзей.

О.: Ничего из того, что выражается в словах, не является общим для всех суфиев.

— Где же ты была?

— Где меня только не было. Я путешествовала с одним человеком, купцом. Он умер.



— А мне так хочется сбежать из Афин и отправиться странствовать, посмотреть, как живут люди в чужих краях. Едва ли намного хуже, чем здесь.

В.: Что является общим для всех форм суфизма?

— Ты не воевал?

— Воевал, в Эгоспотамах[44] и еще кое-где, но это вряд ли можно считать настоящим путешествием.

О.: Существование учителя, способность учеников, индивидуальные особенности, взаимодействие членов общины и Реальность, Которая выше всех форм.

— Ты ведь достаточно богат, чтобы отправиться, куда тебе заблагорассудится.



— Это отец богат, а не я. Будь у меня деньги, я давно убрался бы подальше от него и от этого города.

— А чем занимается твой отец?

— Торгует кожей. Он унаследовал дело от своего отца и увеличил оборот втрое. Шкуры, рога, краски — в общем, все, что только можно содрать с бедной скотины. Хочет, чтобы я работал на него, а когда он состарится и уйдет, взял бы все в свои руки и продолжал семейное дело.

В.: Почему некоторые суфийские учителя посвящают своих учеников в различных Орденах?

— Что ж, вполне естественно. Я здесь не вижу ничего плохого.

— Конечно. Впереди безоблачная жизнь. Я же не буду сам дубить шкуры — мне придется только их продавать. Обрасту связями, стану богатым и уважаемым человеком.

О.: Потому что эти Ордена представляют учения, созданные для того, чтобы связаться с людьми в согласии с их собственными индивидуальностями. Люди весьма отличаются друг от друга.

— Но тебя, похоже, такая жизнь не прельщает, — произнесла Необула, стараясь придать голосу задушевные, даже материнские нотки.



— Так ведь это же навсегда. Даже если я стану богачом, мне уже не удастся изменить свою жизнь, выбрать иной путь, побывать в других странах; семейное дело будет держать меня на привязи, придется отдать ему всего себя, а потом передать сыну, как мой отец мне. — Антемион тяжело вздохнул. Привыкнув к обществу гетеры, он осмелел и разоткровенничался. — Но я не смогу торговать, у меня нет отцовского чутья, кожевенное ремесло меня нисколько не интересует, и, кроме того, я сыт по горло его приказами и придирками.

— У большинства людей таких проблем нет, потому что нет выбора.

В.: Разве накопление информации о суфиях и их учениях не способствует достижению знания?

Антемион пропустил эти слова мимо ушей. С каждой минутой он делался все мрачней и торжественней.

О.: Этот вопрос вытекает из Малого Понимания. Сведения о деятельности одной какой-нибудь группы или организации суфиев могут задушить потенциальные возможности другой.