— Никитин был одним из величайших путешественников, одним из выдающихся открывателей новых земель, одним из замечательнейших путеходцев. Вчера вечером я увидел карту, на которой был показан маршрут путешествия Афанасия Никитина в Индию. У меня даже перехватило дыхание. Он пересек пустыни, горы, быстрые реки, моря, добрался до Индии, и во время своего путешествия он жадно смотрел на то, что развертывалось перед ним, приглядывался ко всему.
За возраст, немощь, тишь погоста.
С огромным вниманием относился Никитин ко всему, что он видел в Индии, и в то же время относился с огромной симпатией к ее народу. И где бы он ни был, благодаря своему замечательному открытому характеру, он везде находил друзей. В тот период Индия была не известна Европе. В тот период Васко де Гама еще не открыл Индии. В тот период Колумб еще не открыл Америки. Собственно говоря, в эти годы самого слова «Америка» еще не существовало. И, безусловно, путешествие Никитина в это время было замечательным событием. Я мог бы сравнить путешествие Никитина только с путешествием китайских пилигримов из Китая в Индию в начале христианского летосчисления…
Когда ты стар, разбит и видишь край могилы,
Афанасий Никитин первым в истории сблизил русский и индийский народы. Это сближение продолжили многие путешественники и ученые, художники и писатели в более позднее время, вплоть до наших дней.
Быть добродетельным так просто.
Вот почему в дни пребывания Дж. Неру в нашей стране всем хотелось побольше узнать об Индии, вновь перечитать книги индийских писателей, посмотреть индийские фильмы, посетить выставки, показывающие искусство Индии, послушать по радио популярные песни этого народа, подкупающие своей задушевностью.
Гвиневере, сидевшей за вышиванием и думавшей о Ланселоте, было двадцать два года. Она не прошла и половины пути к могиле, не была даже немощна и чувств имела всего только шесть. Вообразить ее трудновато.
И все шло навстречу этим желаниям. В кинотеатрах демонстрировались индийские картины, в газетах и журналах печатались произведения современных индийских писателей, сообщалось о выходе в свет книг крупнейших прозаиков Рабиндраната Тагора, Кришана Чандра, Мулк Радж Ананда. На прилавках книжных магазинов в эти дни появилась в зеленом переплете с золотым тиснением объемистая книга Дж. Неру «Открытие Индии».
Да, в эти знаменательные дни, Индия снова и снова открылась широким кругам нашего народа!
Хаос души и тела; возраст, в котором плачут при виде заката или блеска полной луны; обилие путаных надежд и верований — в Бога, в Истину, в Любовь, в Вечность; умение увлекаться красотою вещей; сердце, способное страдать и переполняться; радость, столь радостная, и печаль, столь печальная, что между ними могли бы разместиться целые океаны; и чтобы уравновесить эти прекрасные качества — непристойно выставляемое напоказ себялюбие; неугомонность, неспособность утихомириться и перестать, наконец, докучать зрелым людям; дерзкие препирательства по поводу отвлеченных понятий, скажем, по поводу Красоты, как будто они представляют для зрелых людей какой-нибудь интерес; совершенное отсутствие опыта по части замалчивания правды, человеку зрелому неприятной; общая возбудимость, надоедливость и несоответствие принятым формам проявления седьмого чувства — такими могли быть некоторые характерные черты, присущие Гвиневере в двадцать два года, ибо черты эти присущи всем. Но венчалось все это расплывчатыми, еще не определившимися чертами, присущими ей одной и отличавшими ее от невинной Элейны, чертами, быть может, менее трогательными, но более связанными с реальным миром, властными чертами, превращавшими ее в ту особую Дженни, которую любил Ланселот.
Я приехал в Магнитогорск за день до прибытия Неру, чтобы вместе со специальными корреспондентами «Правды», сопровождать индийскую делегацию. Нам было поручено рассказать через газету о пребывании Дж. Неру на металлургическом комбинате, о знакомстве с Магнитогорском и с его замечательными людьми.
— О, Ланселот, — напевала она, вышивая навершье щита. — О, Ланс, воротись поскорей. Воротись ко мне, с твоей искривленной улыбкой, с твоей особой походкой, которая выдает, сердит ты или озадачен, — воротись и скажи мне, что вовсе не важно, греховна любовь или нет. Воротись и скажи: довольно того, что ты — Дженни, я — Ланс, что бы там с кем ни случилось.
Город ждал дорогих гостей. Это чувствовалось по выражению лиц магнитогорцев, по их разговорам о предстоящей встрече. Во всех кинотеатрах проводился кинофестиваль индийских фильмов. Зрительные залы были переполнены. Шли повторно фильмы: «Два бигха земли», «Ураган», «Ганга», «Бродяга», последний выпуск киножурнала о пребывании Джавахарлала Неру в Москве. Над кассами висели таблички «Билеты проданы на все сеансы».
В ночные часы, когда стихал шум в коридорах гостиницы, я читал книгу «Открытие Индии», написанную Джавахарлалом Неру в тяжелые годы тюремного заключения. И автор ее вставал передо мной не только как выдающийся государственный деятель новой Индии, борец национально-освободительного движения, но и как писатель большого сердца.
И самое поразительное, что Ланселот воротился. Он прилетел прямиком от Элейны, прямиком от содеянного ею воровства, прилетел, словно стрела, пронзающая влюбленное сердце. Обманутый, он уже спал с Гвиневерой, уже лишился обманом своей десятикратной мощи. В глазах Господа, как Его представлял себе Ланселот, он уже стал лжецом и потому полагал, что новая ложь ничего не изменит. Утративший звание лучшего рыцаря мира, не способный больше творить чудеса без помощи магии, лишенный возможности чем-нибудь возместить уродство и пустоту своей души, молодой человек устремился за утешением к любимой. Железные подковы коня пролязгали по булыжнику мостовой, заставив Королеву бросить шитье и пойти посмотреть, не Артур ли вернулся с охоты; ноги в кольчужных чулках прозвенели по лестнице, клацая, словно шпоры о камень; и еще не успев понять, что происходит, Гвиневера уже то ли плакала, то ли смеялась, уже неверная мужу, а впрочем, знавшая всегда, что когда-нибудь это с ней обязательно случится.
«Открытие Индии» — впечатляющее произведение широкого плана. Болью и гневом проникнута вся книга. Они становятся близки читателю, возбуждают законную ненависть к английским колонизаторам, заставившим многие годы страдать индийский народ. Читая книгу Дж. Неру, еще яснее понимаешь не только исторические судьбы индийского народа, изложенные с глубоким знанием и взволнованностью, но и веришь в его прекрасное будущее. И от этого глубже и значимее становятся ответные слова Дж. Неру, сказанные корреспонденту «Огонька»:
— Я направляюсь в вашу страну, чтобы учиться, ибо я убежден, что помимо нашей общей политики развития дружеских отношений со всеми народами, Индия может поучиться у Советского Союза многому, что будет полезно для нас…
14
Солнечное утро семнадцатого июня. На зеленом поле аэродрома, украшенном государственными флагами Республики Индии и Советского Союза, множество встречающих. Настроение у всех приподнятое, оживленное. Здесь — знатные сталевары и доменщики, строители и горняки, представители общественности и печати. На переднем плане пионеры, женщины в светлых платьях с букетами полевых и садовых цветов.
Безоблачное, лазурное небо. Все нетерпеливо всматриваются ввысь.
— От твоего отца пришло письмо, Ланс, — сказал Артур. — Он пишет, что на него напал Король Клаудас. Я обещал, если возникнет нужда, помочь ему справиться с Клаудасом в благодарность за помощь при Бедегрейне. Придется отправляться во Францию.
Десять часов тридцать минут. Самолеты делают круг и идут на посадку. Первым приземляется самолет 004. Последний оборот винтов, гул смолкает. Открывается дверка и на трап выходит человек в белой конгрессистской шапочке, в длинном коричневом кителе. Он приветствует встречающих поднятой рукой, и магнитогорцы отвечают ему бурными аплодисментами. Следом за Дж. Неру на трапе появляется его дочь Индира Ганди — помощница и друг отца. Она в темном платье с накинутой на плечо длинной шалью. Традиционный костюм Премьер-Министра Индии только дополняет впечатление благородной простоты человека с седыми волосами, пробивающимися из-под шапочки. Мне объяснили, что костюм Дж. Неру, сшитый из простой материи, как и его белая шапочка, — выражение независимости и самостоятельности индийского народа, долгое время страдавшего от английских колонизаторов, а также протеста против чужеземных пришельцев в их страну. Белую шапочку носили арестованные члены Всеиндийского комитета Национального конгресса, сидевшие в английских тюрьмах…
— Понятно.
Неру, улыбаясь, медленно спускается по трапу. К гостям подбегают пионеры. Они преподносят им букеты из ярких пионов. Председатель исполкома Магнитогорского горсовета от имени трудящихся сердечно приветствует индийских гостей.
— А ты что собираешься делать?
Премьер-Министр Индии негромким голосом, на родном хинди, произносит неторопливую и вдумчивую ответную речь:
— Г-н председатель городского Совета, дорогие друзья! Я очень рад посетить вас. Вы говорите, что ваш город новый и молодой. Но он уже давно известен всему миру. Здесь готовится много продукции, которая увеличивает мощь вашей страны. Вы говорите о мире. Я поддерживаю вас. Мир необходим для всех. Мы все должны бороться за мир. Еще раз выражаю благодарность за ваш сердечный и радушный прием…
— То есть как — «что я собираюсь делать»?
В окружении представителей общественности и печати Дж. Неру направляется к автомобилям. Вместе со своей дочерью и председателем исполкома горсовета Премьер-Министр занимает места в открытой машине. На всем пути от аэродрома до города гостей радостно приветствуют тысячи магнитогорцев. Машины медленно движутся по улицам, заполненным народом.
Проспект имени А. С. Пушкина — центральная магистраль молодого города, построенная в послевоенные годы. Отсюда хорошо виден металлургический комбинат — его могучие домны, мартеновские и прокатные цехи. Видна вся мощь этого гиганта советской тяжелой индустрии. В начале проспекта ярко выделяются алые полотнища: «Добро пожаловать!», «Горячий привет представителям великого индийского народа!», «Да здравствует индийско-советская дружба!».
— Ну, хочешь ли ты ехать со мной или останешься здесь?
После короткого отдыха в небольшом коттедже, утопающем в густой зелени, гости завтракают у председателя горсовета.
В это же время редактор магнитогорской газеты устроил прием в честь индийских журналистов. С некоторыми из них нам удалось познакомиться во время поездки по городу. Это были: редактор газеты «Хиндустан таймс» Г. Венкатасвами Крупанидхи, сотрудник газеты «Хинду» Каламбакам Рангасвами и другие.
Ланселот прочистил горло и ответил:
Индийские журналисты пожелали узнать, где теперь те люди, которые строили Магнитку?
Мы объяснили, что бывшие чернорабочие, строившие город, стали теперь квалифицированными мастерами сталеварения, мастера — знатными инженерами, рядовые комсомольцы — видными партийными деятелями, научными работниками, педагогами.
— Я сделаю то, что ты сочтешь за лучшее.
Машина шла по проспекту имени А. С. Пушкина — прямому, как стрела. Мы рассказали гостям, что эту красивую магистраль построили комсомольцы на субботниках. Больших трудов стоило переводчику объяснить назначение этих субботников.
— Конечно, тебе будет тяжело, — сказал Артур, — и мне очень неприятно тебя об этом просить, но как ты посмотришь на то, чтобы остаться?
За завтраком беседа наша продолжалась. Гости попросили прежде всего рассказать об истории Магнитогорска. Редактор городской газеты кратко изложил ее. Потом журналистам подарили на память брошюру В. Сержантова о Магнитогорске, добавили, что автор ее — один из строителей города — ныне литератор и преподаватель Челябинского государственного педагогического института.
Ланселот не сумел найти безопасных слов, и Король счел его молчание признаком обиды.
Многие из индийских журналистов интересовались не только историей города, но и перспективами его роста, развитием металлургического комбината и высказывали нетерпеливое желание быстрее осмотреть этот индустриальный гигант.
Сотрудник газеты «Хинду» Г. Рангасвами спросил, почему так гостеприимно магнитогорцы встречают их делегацию?
— Разумеется, ты имеешь право проведать отца и мать, — сказал Артур. — Я не хочу, чтобы ты оставался, если это причинит тебе боль. Возможно, мы что-нибудь придумаем.
— Советские люди всегда встречали и встречают борцов за мир, как своих друзей, — ответили мы.
— Но почему ты не хочешь, чтобы я покинул Англию?
— Да, советские люди знают, — сказал издатель еженедельника «Блиц» Каранджия, — что мы, индийцы, ваши товарищи в великой борьбе за сохранение мира…
Редактор газеты «Хиндустан таймс» Крупанидхи, добавил:
— Мне нужно, чтобы кто-то присматривал за партиями. Я буду чувствовать себя во Франции спокойней, зная, что у меня в тылу остался надежный человек. В Корнуолле вот-вот начнется свара между Тристрамом и Марком, а тут еще Оркнейская вражда. Ну, тебе же известны все наши трудности. И потом, приятно будет думать, что есть кому позаботиться о Гвиневере.
— Я обязательно буду писать о дружелюбии и о том, что жизненный уровень в вашей стране выше, чем я предполагал, что здесь всюду мы видели счастливых людей…
Потом мы заговорили о литературе. В беседе принял участие Масадри Мегхами — представитель газеты «Джанмабхуни», выходящей на языке гуджарати, он же издатель литературного ежемесячника «Милад». Худощавый, с задумчивым липом, обрамленным темной вьющейся бородкой, он сначала внимательно прислушивался к разговору, а потом рассказал, что интересуется развитием советской детской литературы. Он сообщил, что в его ежемесячнике будут напечатаны книги советских детских писателей. Он назвал книгу Носова «Витя Малеев в школе и дома».
— Возможно, — сказал Ланселот, мучительно подбирая слова, — тебе было бы лучше довериться кому-то другому.
— Индия пока еще бедна детской литературой, — сказал Мегхами. — Мы очень хотим дать нашим детям хорошие книги разных народов, в том числе и книги советских детских писателей, которыми я восхищаюсь.
— Не говори ерунды. Кому другому могу я довериться? Тебе достаточно лишь высунуться из конуры, как все ворье разбежится.
Я спросил у индийских журналистов, кто из советских крупных писателей широко известен в Индии? Мне назвали имена Фадеева, Шолохова, Эренбурга.
Зашел разговор о Льве Толстом.
— Да, образина у меня не из самых смазливых.
— Толстого у нас считают своим писателем, — сказал Крупанидхи и с гордостью добавил: — Я впервые познакомился с творчеством Толстого, когда мне было девять лет. Толстой не только русский писатель, но он и великий писатель всего мира. Он наш писатель.
— Кровь леденит! — с нежностью воскликнул Король и хлопнул друга по спине. А потом он ушел, чтобы распорядиться о подготовке к походу.
Я поинтересовался, знают ли в Индии, что Лев Толстой выступал защитником индийского народа. Ответом были согласные возгласы и теплые улыбки.
После завтрака Дж. Неру, Индира Ганди, сопровождающие их лица и индийские журналисты, по приглашению директора металлургического комбината, ознакомились с основными цехами этого гиганта. Знакомство началось с посещения рудника горы Магнитной, которую называют «кладовой комбината».
Двенадцать месяцев провели они в странном раю — год, исполненный радости, какую переживает лосось на гладкой гальке речного дна, в прозрачной, как джин, воде. Следующие двадцать четыре года они прожили под гнетом вины, и этот первый год остался единственным, в который они испытали подобие счастья. Под старость, оглядываясь на него, они не могли припомнить за все эти двенадцать месяцев ни одного дождливого или студеного дня. Все четыре времени года сохранили в их памяти краски, в какие расцвечены закраины розового лепестка.
Отсюда видны работающие в забоях мощные экскаваторы, электровозы, отвозящие груженные рудой составы на обогатительные и агломерационные фабрики. Отсюда как на ладони, во всей своей красе открывается широкая панорама города и комбината, раскинувшихся в долине реки Урал и составляющих единое целое.
Индийские гости проходят по одному из горизонтов горы. Дж. Неру расспрашивает о методах разработки, интересуется наличием запасов руды, горной техникой. Затем все следуют на обогатительные и агломерационные фабрики. Снова вопрос за вопросом о технике и технологии. Дж. Неру глубже хочет узнать о сложном комплексе подготовки руды для доменщиков.
— Не понимаю, — говорил Ланселот, — как ты можешь меня любить? Ты уверена в том, что любишь? Ты не ошиблась?
С горы Ай-Дарлы глазам гостей открывается захватывающий вид индустриального Магнитогорска, необозримые дали, окаймленные синеватой стеной Уральских гор. Восхищенный этим видом Премьер-Министр Индии долго стоит здесь, а потом просит сопровождающего его кинооператора Тхана заснять эту величественную картину.
— Мой Ланс.
Главный инженер горного управления по поручению своего коллектива преподносит главе индийского правительства коллекцию минералов горы Магнитной. Неру благодарит его за подарок и желает магнитогорским горнякам новых успехов в работе.
И снова на головной открытой машине развевается трехцветный флажок. Дж. Неру направляется на металлургический комбинат.
— Но мое лицо, — говорил он, — это же ужас. Теперь я готов поверить, что Бог способен любить наш мир, каков бы он ни был, — я это знаю на собственном опыте.
Гости — в коксохимическом цехе. Они долго рассматривают, как выдается из печи раскаленный «коксовый пирог».
Временами их окутывал страх, который исходил от него. Сама Гвиневера раскаяния не ощущала, но заражалась им от любовника.
Отсюда гости идут к доменщикам. Неру в белой шапочке, со своей неизменной палочкой в руке, вместе с дочерью появляется на площадке восьмой печи. В это время здесь выдавался чугун. Струя искрящегося металла, стекая в многотонный ковш, кипит, как живая. Гости зачарованно смотрят на людей, ловко и красиво работающих в этом фейерверке искр и огня.
— Я не смею задумываться. Не смею. Поцелуй меня, Дженни.
Дж. Неру спрашивает о мощности доменных печей, об их управлении. Начальник цеха и мастер восьмой домны приглашают гостей в газовую будку, показывают им автоматическую аппаратуру. Особый интерес, проявляемый к работе магнитогорских доменщиков, вполне понятен. Их успехи известны далеко за пределами нашей Родины. Доменщики Магнитки достигли лучшего в мире коэффициента использования доменного оборудования и дают самый дешевый чугун в нашей стране.
Доменщики преподносят Дж. Неру подарок — его бюст, отлитый каслинскими мастерами художественного литья из уральского чугуна. Глава индийского правительства растроган. Он горячо жмет руки доменщикам, благодарит их. Он говорит, что никогда не забудет их теплой встречи и будет всегда помнить об их подарке. Он передает бюст дочери. Индира Ганди просит сфотографировать отца и ее вместе с доменщиками.
— И не задумывайся.
Без устали Дж. Неру осматривает комбинат. Все, кто приехал с ним и пролетел тысячи километров в этом замечательном рейсе дружбы, единодушно заявляют, что Премьер-Министр неутомим.
В крупнейшем сталеплавильном цехе комбината Дж. Неру задерживается у мартеновской печи № 16, где варит плавку сталевар т. Глумов. Премьер-Министр любуется его неторопливыми движениями и просит у сталевара синие очки, чтобы самому посмотреть, как варится сталь.
«Миру — мир» — этот лозунг висит перед входом в обжимной цех, куда входят гости. Дж. Неру осматривает машинное отделение. Затем он идет на блуминг № 3, поднимается в кабину оператора главного поста и наблюдает за ритмичной работой автоматически управляемого стана. Гости спрашивают, где изготовлены эти мощные прокатные станы. Директор комбината отвечает, что это — отечественное оборудование, оно изготовлено на Свердловском заводе тяжелого машиностроения и указывает на марку «УЗТМ».
— Не могу.
После знакомства с металлургическим комбинатом индийские гости осмотрели новый город на правом берегу реки Урал, возникший в послевоенные годы.
Незаметно пролетел день. Дж. Неру прощается с магнитогорцами. Как и утром, тысячи жителей города аплодируют индийской правительственной делегации, провозглашают здравицы в честь дружбы двух великих народов.
— Ланс, милый!
На аэродроме магнитогорцы преподносят подарки своим дорогим гостям. На пластине нержавеющей стали златоустовские граверы вырезали портрет Махатмы Ганди — выдающегося деятеля индийского народа. Этот подарок вручают Дж. Неру. Его дочери — гравюру с изображением Дж. Неру, а в дар индийскому народу — гравюру «Дружба народов», изображающую встречу индийских гостей с москвичами на фоне Московского государственного университета.
Джавахарлал Неру обращается к провожающим:
Случалось им и ссориться безо всякой причины, но даже ссоры их были ссорами влюбленных и казались в воспоминаниях сладкими.
— Г-н председатель, дорогие друзья! Я побывал в вашем городе и увожу с собой приятное воспоминание о нем. Ваши послания и послания всего советского народа я передам индийскому народу. Я хочу в этот момент передать вам послание дружбы от своего народа.
До свидания!
— Пальцы стопы твоей — как поросята, которых гонят на рынок.
Свистят винты самолета. Серебристая птица выруливает на старт. Вскоре она взмывает в воздух. На земле еще долго колышутся государственные флаги Республики Индии и Советского Союза, освещенные лучами нежаркого заходящего солнца…
— Не смей говорить подобных вещей. Это непочтительно.
Ирина Спектор,
руководительница танцевального коллектива
— Непочтительно!
РАЗЛИЧИЕ В ЯЗЫКАХ — ДРУЖБЕ НЕ ПОМЕХА
Обидно быстро забываются иные подробности.
— Да, непочтительно. А почему бы тебе и не быть почтительным? Я, как-никак, Королева.
Кто первый предложил написать письмо в Венгрию? Столяр Саша Гейман? Штукатур Роза Канунникова? А может быть, крановщик Женя Марамзин? Или учащийся ремесленного училища Юра Шевелев?..
Это было после того, как мы в перерыве между занятиями прослушали по радио новый чардаш.
— Ты что, всерьез хочешь уверить меня, что я обязан выказывать тебе почтение? Мне, видимо, надлежит по целым дням стоять пред тобой на одном колене и целовать твою руку?
Музыка понравилась всем.
— А почему мы не поставим ни одного венгерского танца?
— Почему бы и нет?
Это спросил меня, конечно, Саша Гейман — один из самых способных танцоров нашего коллектива и, что скрывать, самый беспокойный, всегда испытывающий чувство неудовлетворенности тем, что уже сделано.
— В самом деле, почему? — поддержали Сашу многие.
— Послушай, не будь столь себялюбива. Если я чего и не выношу, так это когда со мной обходятся, как со своей собственностью.
Я ответила, что недостаточно знаю венгерское танцевальное искусство.
Тогда кто-то и предложил послать письмо в Венгрию. Мысль подхватили с большим воодушевлением.
— И я же, по-твоему, себялюбива.
Через несколько дней на почту сдали два заказных письма: одно было адресовано в Москву, послу Венгерской Народной Республики; другое — в Будапешт, в ЦК Союза трудящейся молодежи Венгрии. В графе «Обратный адрес» стояло: Челябинск, Центральный клуб трест «Челябметаллургстрой», танцевальный коллектив.
Содержание писем было одинаковым. Мы просили помочь нам связаться с одним из самодеятельных хореографических коллективов Венгерской республики, желательно — с коллективом строителей. Мы обещали писать письма регулярно, рассказывать о своей работе и своем творчестве.
И Королева топала ножкой или целый день потом дулась. Впрочем, после того как он подобающим образом являл раскаяние, она прощала его.
И с тех пор не было дня, чтобы меня не «атаковали»:
— Ну как, нет письма?
Как-то раз, когда они рассказывали друг дружке о самых своих сокровенных чувствах, невинно умиляясь, когда они совпадали, Ланселот поведал Королеве о своей тайне.
А Саша Гейман — тот спрашивал таким тоном, будто я виновата в том, что письма из Венгрии еще нет.
28 апреля, в разгар предмайского концерта, к нам за сцену пришла библиотекарь клуба.
— Пляшите! — возбужденно сказала она. — Вам письмо из Венгрии!
— Ты знаешь, Дженни, в детстве я себя ненавидел. Не знаю, отчего. Я чего-то стыдился. Я был чрезвычайно благочестивым и праведным мальчиком.
Все окружили меня. Даже обычно невозмутимый баянист Павел Никанорович поспешно отставил в сторону свой инструмент.
— Читайте же быстрее! — нетерпеливо сказал Саша Гейман.
— Письмо из Сталинвароша, — сказала я ребятам. — А больше… больше я ничего не понимаю. Венгерский язык я знаю еще хуже, чем венгерские танцы…
— Теперь-то ты праведностью не отличаешься, — сказала она со смехом. Она не понимала, о чем он ей рассказывает.
В этот вечер мы выслушали десятки различных советов о том, как «организовать» перевод письма на русский язык.
О том, что в Сталинвароше, новом городе Венгерской Народной Республики, строится крупный металлургический завод, знали все. И это придавало письму особую ценность: ведь наш клуб обслуживает строителей тоже металлургического завода, и большинство участников нашего коллектива являются строителями этого металлургического завода.
— Как-то брат попросил у меня на время стрелу. У меня было две или три особенно прямых, я ими очень дорожил, а у него все стрелы были немного гнутые. И я притворился, будто потерял стрелы, сказал, что не могу их ему одолжить.
На следующий день нам удалось перевести письмо.
— Врунишка!
«Дорогие друзья!
Нужно ли говорить, с какой радостью получили мы Ваше письмо, письмо из великого Советского Союза! Вся венгерская молодежь счастлива, что наша Родина идет по пути, указанному советским народом. Венгерская молодежь счастлива, что у нее теперь есть все возможности работать и учиться, овладевать культурой.
В нашем молодом городе есть дом культуры строителей имени Иозефа Аттилы. Он существует только полтора года, но ведет уже большую работу по культурному обслуживанию рабочих — строителей Сталинвароша и металлургического комбината. В нашем доме культуры работают музыкальные и другие кружки художественной самодеятельности. Здесь же занимается и наш танцевальный коллектив.
Юноши и девушки нашего коллектива приехали из разных городов и сел нашей Родины. Часть учится в строительном техникуме, по окончании которого станет специалистами, а часть работает непосредственно на стройке.
В декабре прошлого года мы принимали участие в республиканском смотре художественной самодеятельности в Будапеште, и заняли там первое место.
Мы будем очень рады наладить с вами творческую дружбу, пока хотя бы с помощью писем. Будем очень признательны, если Вы пришлете нам описания советских народных танцев, фотографии Вашего коллектива. В свою очередь, мы уже готовим для Вас фотографии и описания народных танцев Венгрии.
Мы отлично понимаем, какое значение для сохранения мира во всем мире имеет дружба советского народа со всеми народами стран народной демократии, в том числе и с нашим венгерским народом. И мы клянемся всегда крепить эту дружбу. В свое время весь наш коллектив во главе с руководителем подписал Обращение Всемирного Совета Мира о запрещении атомного оружия. Так вместе с Советским Союзом, по его примеру, венгерский народ отстаивает дело мира.
Посылаем Вам, дорогие советские друзья, первую нашу фотографию. Мы снялись на республиканском смотре художественной самодеятельности строителей.
Ждем с нетерпением Ваших писем.
Примите наш горячий привет от всего сердца и пожелания всяческих успехов в труде, учении и искусстве».
— Это-то я понял мгновенно. После меня мучали нещадные угрызения совести, я считал, что солгал перед Богом. И потому я отправился в ров, у нас там были крапивные заросли, и засунул стрелы в крапиву, в виде наказания. Закатал рукав и сунул их в самую гущу.
Мы немедленно послали поздравительную телеграмму строителям-танцорам Сталинвароша: ведь был канун Международного праздника трудящихся 1 Мая.
И сразу же начали готовить письмо, решив послать снимки и книги по хореографии.
— Бедный Ланс! Каким невинным крошкой ты был!
Наконец, ответное письмо готово. В нем рассказали о своем коллективе, о родном городе, о самом молодом его районе — Металлургическом.
— Но, Дженни, крапива не жглась! Я совершенно отчетливо помню, что крапива меня не ужалила.
«В нашем коллективе, — писали мы, — почти пятьдесят юношей и девушек. Большинство из них — рабочие-строители, учащиеся технических школ и ремесленных училищ, есть и рабочие-металлурги.
Занимаемся мы вечерами, после работы. Часто выступаем в нашем клубе и в других клубах города.
В репертуаре нашего коллектива около двадцати различных танцев. Среди них: русские, украинские, молдавские. Есть и наши — уральские… Исполняем мы несколько танцев братских народов: чешских, польских, китайских. Недавно подготовили новый румынский танец, который собираемся показать на городском смотре. Очень хотим поставить новый венгерский танец и поэтому с большим нетерпением ждем от Вас обещанного нотного и описательного материала. Если Вы не задержите его присылку, мы, может быть, успеем подготовить к началу смотра и венгерский танец.
Все члены нашего коллектива, так же, как и Вы, единодушно подписали Обращение о запрещении атомной бомбы. Мы очень хорошо знаем, как много горя приносит народам война».
Ушло в Венгрию наше письмо.
— Ты хочешь сказать, что случилось чудо?
И довольно скоро пришел ответ. Венгерские товарищи прислали не только оригинал письма, но сразу и русский перевод его. Нас очень тронуло, что в Сталинвароше оказались люди, изучающие русский язык и любящие его. В конверте оказались многочисленные фотографии, газета и журнал по хореографии.
Но самым дорогим и ценным было для нас письмо.
— Не знаю. Наверняка утверждать трудно. Я был таким мечтателем, жил в выдуманном мире — я был в нем величайшим из Артуровых рыцарей. Может быть, я и придумал все это, насчет крапивы. Но мне кажется, я помню, как меня потрясло то, что крапива не жжется.
«Дорогие друзья! — писали сталинварошцы. — Вашу приветственную телеграмму мы получили накануне 1 Мая, и о ней узнал весь наш молодой город: она была оглашена с парадной трибуны во время праздничной демонстрации.
С того дня мы с большим нетерпением ждали Вашего письма. Наконец, оно пришло.
Присланные Вами фотографии и книга «Русские танцы» очень обрадовали нас. Ее мы с радостью используем в своей работе.
В следующем письме пришлем Вам описание венгерского танца «Драгселли-чокош», с которым мы выступали на республиканском смотре.
Как раз сегодня получили июньский номер ежемесячного журнала Союза Венгерских танцоров «Хореография». В нем помещено Ваше, такое теплое и радующее письмо. Посылаем экземпляр этого журнала.
От имени всех участников коллектива сердечно приветствуем Вас, дорогие друзья!».
— А я уверена, что случилось чудо, — решительно заявила Королева.
Еще через несколько дней пришел объемистый пакет из Москвы, из Посольства Венгерской народной республики. Атташе Посольства, как писал он, «имеет честь при этом послать письмо Фальвари Кароя и фильм».
Это было письмо уже из другого хореографического коллектива строителей — из Будапешта. К нему были приложены эскизы костюмов, описание нескольких танцев, ноты, фотографии и небольшой фильм, посвященный одному из популярных венгерских танцев.
— Дженни, всю жизнь я мечтал о том, чтобы творить чудеса. Я стремился к святости. Видимо, мной владело тщеславие или гордыня, или еще что-нибудь недостойное. Завоевать мир казалось мне недостаточным — я хотел еще завоевать небеса. Меня томила такая алчность, что звания сильнейшего рыцаря мне было мало, я желал еще стать наилучшим. Вот чем плохи мечтания. Я потому и сторонился тебя. Я знал, что если я не сохраню чистоту, то никогда не смогу творить чудеса. И ведь я уже сотворил одно, замечательное. Я освободил девицу, помещенную чарами в кипящую воду. Ее звали Элейной. А потом я утратил мою мощь. Теперь, когда мы вместе, на чудеса я уже не способен.
А вскоре пришло и очередное письмо из Сталинвароша, содержащее уже подробное описание танца «Драгселли-чокош». К этому письму была приложена газета «SZABADNEP». В правом верхнем углу ее была фотография и несколько заметок о двадцатипятилетии Магнитогорска, строительстве Кара-Кумского канала. Но фотографию мы узнали бы и без подписи. Она изображала наш, челябинский, оперный театр.
…Так началась дружба венгерских и советских строителей — участников художественной самодеятельности, любителей хореографического искусства, молодых людей, для которых нет более почетной задачи, чем служить народу, нет более светлой мечты, чем мечта о мире во всем мире.
Он не хотел говорить об Элейне всю правду, боясь ранить чувства Гвиневеры признанием, что она не была его первой женщиной.
Сейчас мы разучиваем венгерский танец «Драгселли-чокош». Трудящимся, строящим величественное здание человеческого счастья, различие в языках не мешает дружить, бороться за мир и культурный расцвет народов и побеждать!
— Почему же?
ПОЭТЫ БРАТСКОЙ БАШКИРИИ
— Потому что мы согрешили.
В этом году в Москве была проведена декада башкирского искусства и литературы. Деятели искусства и литературы братской республики Башкирии познакомили советских людей со своими достижениями.
Многолетние братские связи соединяют Башкирию я Челябинскую область. Сегодня мы предоставляем страницы для выступления лучших башкирских поэтов. Произведения Мустая Карима, Назара Наджми, Зайнаб Биишевой, Ханифа Карима, Кадыра Даяна и Катибэ Киньябулатовой, присланные башкирскими товарищами по нашей просьбе, даются в переводах московских, ленинградских и уральских поэтов.
— Лично я никогда никаких чудес не творила, — с некоторой холодностью произнесла Королева, — так что мне и жалеть особенно не о чем.
Ханиф Карим
СТИХИ
— Но Дженни, я ведь и не жалею ни о чем. Ты — мое чудо, ради тебя я снова отказался бы от всех остальных. Я лишь попытался описать тебе мои детские чувства.
РЕЧУШКА ВАР
— Что ж, не могу сказать, что я их как следует поняла.
Речушка Вар — от мшистых скал
Сквозь заросли ольхи —
Не ждет, чтоб я ее искал,
Сама бежит в стихи.
Над ней тумана легкий пар
И пены белой снег.
Кто видел раз речушку Вар,
Не позабудет век.
Ее луга, ее сады
И трепет ветерка,
Медовый вкус ее воды
Не сходит с языка.
Я пил ту воду в летний жар,
Измаясь вдалеке,
И вот звенит речушка Вар
Струей в моей строке.
Она совсем мала на вид,
Но я ее пою;
В большую Волгу Вар струит
Холодную струю.
Перевод Мих. Дудина
— Разве тебе не понятно желание в чем-то преуспеть? Впрочем, конечно нет. Я знаю, тебе его понимать и не нужно. Это лишь те, кто чего-то лишен, или дурен, или унижен, — только они и нуждаются в успехе. Ты же всегда была цельной и совершенной, тебе и выдумывать было нечего. А я вечно что-то выдумывал. И временами — даже сейчас, с тобой, — меня охватывает ужас при мысли, что я больше не смогу быть лучшим рыцарем мира.
В ПУТИ К БОЛЬШОМУ ПЕРЕВАЛУ
— Ну, так давай все это прекратим, ты как следует исповедуешься и сотворишь еще много чудес.
По тропинкам горным, сквозь чащобы
Мы с тобою пробирались к свету,
Руку дать всегда готовы оба,
Всюду, где другой опоры нету.
Сколько раз ты руку мне давала,
Сколько раз давал я руку,
Лишь в пути к большому перевалу
Люди цену узнают друг другу.
Все дороги жизни на две части
Поделили мы с тобой без спора,
Поделили горе, поделили счастье,
Поделили все крутые горы.
Перевод Конст. Симонова.
— Ты ведь знаешь, что ничего прекратить мы не можем.
Назар Наджми
— По-моему, все это какие-то капризы, — сказала Королева. — Ничего не могу понять. Какие-то самовлюбленные фантазии.
ЛЕНИНСКИЙ КОСТЕР
Шалаш в Разливе. Ночь. В огне
Трещит сосновая кора.
Давно Ильич на старом пне
Сидит, задумчив, у костра.
Я не был в битвах прежних дней —
На свете не было меня,
Но стала жизнь моя ясней,
Светлей от этого огня.
Костер зажжен рукой его,
Идет весенняя пора,
И все теплей,
И все светлей
Земле от этого костра!
Перевод Конст. Ваншенкина
— Я сознаю свое себялюбие. И ничего не могу поделать, хоть и стараюсь избавиться от него. Но разве себя изменишь? Ох, ну разве ты не понимаешь, о чем я тебе говорю? Мальчишкой я был одинок, я изнурял себя упражнениями. Я повторял себе, что стану великим путешественником и пройду пустыни Хорезма, или великим королем вроде Александра или Святого Людовика, или великим целителем — найду бальзам, исцеляющий раны, и буду раздавать его даром; а может быть, стану святым и буду залечивать раны одним лишь прикосновением; или отыщу что-нибудь невиданно важное — Истинный Крест или Святой Грааль, что-нибудь такое. Вот о чем я грезил, Дженни. Я только рассказываю тебе о моих привычных мечтах. Это и есть те чудеса, которые я утратил. Я отдал мои надежды тебе, Дженни, это был дар любви.
Зайнаб Биишева
В МОСКВЕ-СТОЛИЦЕ
15
Вот какая ты красивая,
Наша светлая Москва.
Для тебя всегда носила я
В сердце лучшие слова.
Показалась мне не длинною
Путь-дорога до тебя.
На тебя взглянуть старинную
Я приехала, любя.
Как твои шумливы улицы,
Как улыбки горячи.
Как, встречая нас, волнуются
Дорогие москвичи.
Как дворцы растут над парками,
Как шумит людской прибой,
Как сияют луны яркие
Над тобой и под тобой.
По тебе хожу, как в сказке я, —
Нет красивей городов.
Ты к друзьям добра и ласкова
И закрыта для врагов.
И во все края разносится
Свет твой, гордая Москва.
И из сердца в песню просятся
Всей любви моей слова.
Перевод Мих. Дудина
Счастье, продлившееся целый год, кончилось с возвращением Артура — и почти сразу же обратилось в руины, хоть и не по вине Короля. На следующий вечер после его возвращения, пока он еще рассказывал им подробности поражения Клаудаса в том порядке, в котором эти подробности извлекались из памяти, у ворот послышался шум и в большой обеденный зал влетел сэр Боре. Он приходился Ланселоту двоюродным братом и как раз воротился из замка Корбин, где проводил отпуск, изучая повадки привидений. У него имелась для Ланселота новость, которую он и поведал ему шепотом после обеда, — к несчастью, сэр Боре принадлежал к числу женоненавистников и, подобно большинству оных, был по-женски болтлив. Он рассказал новость также и нескольким близким друзьям. Вскоре при дворе о ней знал всякий. Новость же состояла в том, что Элейна Корбинская родила красавца-сына, нареченного при крещении Галахадом, — что было, если помните, и первым именем Ланселота.
Мустай Карим
— Так вот, значит, — сказала Гвиневера, когда впервые после того, как услышала эту новость, встретилась с любовником наедине. — Вот, значит, как ты утратил свои чудеса? Ты просто наврал, говоря, что пожертвовал ими ради меня.
ТРИ ДНЯ ПОДРЯД ИДЕТ СНЕГ
— О чем ты?
Тяжелый снег идет три дня.
Три дня подряд,
Три дня подряд.
И ноет рана у меня
Три дня подряд,
Три дня подряд.
Стальной осколок в ране той,
Как грешник, болью налитой,
На адском корчится огне
И не дает покоя мне.
Тяжелый снег идет три дня.
И рана ноет у меня.
А с ней осколок заодно
Он превратился в боль давно.
Его сырой рудой нашли
В глубинных залежах земли.
Руду тяжелую купил
Король, что ненависть копил,
Что в Руре мину отливал,
А на Днепре в меня стрелял.
Горячей кровью налитой
Гремел рассвет. Потом затих.
И два осколка мины той
Попали в нас двоих.
Один — в сержанте Фомине