— Делаем экстренную дефибрилляцию. — Они немедленно пристраивают к его груди лопаточки электродов.

Топая по коридору, Барри так глубоко задумался, что чуть не столкнулся с женщиной из лаборатории. Китаянка, нет надежды правильно назвать по имени, всегда звал ее «та китаянка из лаборатории». Хорошо, хоть не «узкоглазка». Она размахивала бумажкой:

— Вы не видели детектива-инспектора Холройд? Мы получили отпечаток из Хэрхиллза.

— Не надо! — медики изумленно оборачиваются на мой громкий голос. — Не надо, у него сердце всегда так колотится. Очень быстро. Это для него нормально.

— Келли Кросс? Быстро вы работаете.

— В архивах нашелся, наших собственных. Суперинтендент в отставке Трейси Уотерхаус. Наверное, отпечаток старый. Вряд ли связан с убийством.

Послушали бы они меня или нет, мне так и не удалось узнать — в этот самый момент мы въехали в ворота больницы. И вокруг нас завертелась суетливая карусель.

— Да уж, — согласился Барри. — Это вряд ли. Раньше они могли пересекаться.

Подъехали больничные санитары с каталкой. Команда «скорой» передает медсестрам бумаги со снятыми показаниями. Клыка тут же увозят куда-то по длинному коридору, и мы теряем его из виду. Пробую пройти за ним, но меня останавливает дежурная медсестра:

Скажем, ночью. Келли Кросс, телку с душой волка, ударили по голове, пырнули в грудь и в живот. Тело нашла соседка, такая же беспонтовая шлюха на крэке. Что там говорила Трейси? Хотела спросить, Барри, — ты в последнее время не сталкивался с Келли Кросс? И теперь Келли Кросс убита, а на месте преступления — отпечаток Трейси. И вчера, когда Барри звонил, она была чуть ли не в центре циклона. Ищу кое-кого. Кого? Келли Кросс?



— Пусть его доктора сначала осмотрят. — И она переворачивает страницу в своем журнале записей. — А ты пока можешь дать мне некоторые сведения. Как его зовут? Кем он тебе приходится? Бойфренд?

После новоселья Барри у Трейси не бывал — не приглашали. У нее там целую вечность трудился польский строитель, да она и не из тех, кто празднует новоселья. Передняя дверь заперта, задняя распахнута; Барри постучал, вошел, громко сказал:

— Трейси? Трейс? Ты дома?

— Его зовут… Ник. — Я вру и нервничаю. — Он мой брат.

«Мария Целеста». Винный осадок в бокале, пустая пачка из-под чипсов. Он взобрался по лестнице, не полицейский, не друг — незваный гость. В ванной чистота, все по местам. В спальне Трейси порядка меньше, на обои страшно смотреть. Оказаться здесь — это для Барри перебор, слишком интимно. Неохота думать, как Трейси раздевается, ложится в постель, спит. У Барри таких чувств к ней сроду не было. Вторая спальня забита коробками. Третья убога, но в одинокой постели кто-то спал. Кто? Златовласка?

Медсестра смотрит на мои белокурые волосы, на мою бледную кожу и недоверчиво сравнивает меня с темноглазым, темноволосым и смуглым Клыком. Ежу понятно, что она при этом думает.

На полу валялись детские игрушки. Барри подобрал с ковролина голубой пластмассовый чайничек. У Эми был кукольный чайный сервиз. С чего бы у Трейси в доме водиться детским вещам? С ней что-то плохое приключилось? Трейси умеет о себе позаботиться. Тридцать лет в полиции, мощная телка; если у тебя мозги есть, дважды подумаешь, стоит ли связываться, — но что-то не так.



— Он всей нас брат — поддерживает меня Надж, нарушив от волнения все правила грамматики.

Он поехал в «Меррион-центр» — проверить, отбыла ли она в свой отпуск. Показал документы прыщавому юнцу — любил пугать прыщавых юнцов своими документами.

— Ищу Трейси, — сказал он запуганному прыщавому юнцу.

Медсестра критически обозревает нашу шестерку. Никакого родства, глядя на нас, заподозрить нельзя. Надж негритянка. Игги блондин. Разве что Газзи и Ангел, единственные среди нас родные брат с сестрой, и вправду немного похожи друг на друга.

— Она что-то натворила? На днях ее частный детектив искал. — (Этот лядский Джексон, подумал Барри, сует нос куда не надо.) — Я подумал, может, вы за видеозаписями, — сказал прыщавый.

Почему нет?

— Видеозаписями, — пробубнил Барри.

– Почему нет? – произнес Госн вслух. – Действительно, почему? В моем распоряжении все необходимые части, поврежденные, но…

Он давным-давно научился избегать слов «да» и «нет». Они загоняют в угол, хрен потом выберешься.

Он погасил сигарету о землю, рядом с бесчисленными окурками, и встал. Его тело разрывалось от кашля – он знал, что сигареты убивают его.., они более опасны, чем.., но зато помогают думать.

— Нас всех усыновили, — растолковываю я ей. — Наши приемные родители — миссионеры.

— Ага, камер слежения. Вы хотели кого-нибудь прислать. Эта женщина, которую ночью убили…

Инженер поднял металлическую сферу. Что с ней делать? Пока он положил ее в угол и накрыл ящиком. Затем, выйдя из мастерской, направился к своему \"джипу\". Через пятнадцать минут Госн подъехал к штабу.

— Келли Кросс?

– Я должен поговорить с командиром, – сказал он начальнику охраны.

Молодец! Я мысленно повесила себе медаль «За вдохновенное вранье». Отличная залипуха. Родители миссионеры. Значит, уехали за… за… с миссией! А меня оставили в доме за старшую.

— Ну да, мы ее знаем, и вы тоже. Один полицейский вспомнил, что видел ее здесь в среду. Вы хотели посмотреть записи, — может, она была не одна. Я думал, кого зеленого за ними пришлют, — прибавил он, — а не суперинтендента.

– Он только что отправился спать, – ответил тот. Ближайшие соратники охраняли покой командира.

— Я зеленый, — сказал Барри. — Я от злости зеленею.

К нам торопливо подходит врач в зеленой больничной форме. Обращаясь ко мне, он внимательно оглядывает нас всех.



– Меня он примет. – Госн прошел мимо охраны внутрь здания. Куати размещался на втором этаже. Госн поднялся по лестнице, миновал еще одного охранника и распахнул дверь спальни. Из туалета было слышно, как кто-то содрогается в приступе рвоты.

— Мисс, пройдемте, пожалуйста, со мной, прямо сейчас.

Записей было три, все черно-белые и зернистые. Он посмотрел их на Миллгарте — несколько часов убил. Трейси мелькала временами — дежурила, дозором обходила новые владения. Барри чуть не заснул, но тут наконец появилась Келли Кросс — тащила за собой ребенка. Еще пара секунд — и опять Трейси, марширует за Келли по пятам. Набычилась, будто крепость штурмует.

– Какого черта? – послышался сердитый голос. – Я ведь предупредил, чтобы меня не беспокоили!

— Думаете, они уже обнаружили его крылья? — Игги практически не шевелит губами.

– Это я – Госн. Мне нужно поговорить с тобой.

Снаружи еще две камеры, смотрят вдоль улицы в обе стороны. Одна камера записала Келли. Стоит на остановке, рядом мелкая девчушка. Опять подваливает Трейси, они с Келли коротко разговаривают. Приезжает автобус, Келли исчезает внутри. Трейси остается на тротуаре, держит девчушку за руку. Еще несколько секунд — и они вдвоем уходят, камера их больше не видит.

Дважды похлопала его по спине. Что означает: пока я не вернусь, остаешься старшим. Он кивает, а я следую за доктором, чувствуя себя входящей в камеру смертников.

– Может быть, не сейчас? – В освещенном дверном проеме появилась фигура Куати. Его лицо было мертвенно-бледным. Слова прозвучали как просьба, а не как приказ, и поэтому Ибрагим понял из них намного больше о состоянии своего командира.

Дети, которые исчезают после убийства матерей. Тогда было бы понятно, отчего Трейси вмешалась, — чего уж тут непонятного? Но дети, которые исчезают до убийства матерей, — вот это загадочнее. Что-то Барбара утром обронила — мол, видела Трейси в супермаркете и с Трейси был ребенок. Вот этот ребенок?

11

– Мне нужно что-то показать тебе, дружище. И показать сегодня. – Госн старался говорить спокойным, даже бесстрастным голосом.

Барри вынул пленку, снял куртку со стула, сунул пленку во внутренний карман. Отыскал в коридоре какого-то клерка и сказал:

На ходу врач оглядывает меня хорошо знакомым мне ощупывающим взглядом, оценивающим мои биологические параметры. Сердце мое опускается.

– Неужели это так важно? – почти простонал Куати.

— Будьте любезны, передайте детективу-инспектору Холройд, что прибыли записи из «Меррион-центра». Две штуки.

Самые страшные мои опасения становятся реальностью. Я уже вижу, как за мной снова захлопывается решетчатая дверь клетки. Проклятые ирейзеры. Как я их ненавижу! Вечно появятся, все испортят, всех изувечат… Ненавижу!

– Да.



– Тогда рассказывай.

Врагов, Макс, надо уважать. Не следует их недооценивать — это большая ошибка. Стоит их недооценить — они тут же тебя и уничтожат. Уважай их способности. Уважай их возможности. Даже, если они не уважают твои.

Может, этот Джексон все-таки разыскал Трейси. Вряд ли так называемый частный детектив ее нашел, хотя вот Барри не смог. Но мало ли. Вроде он говорил, что остановился в «Бест-Вестерне»? Барри вправился в куртку.

Госн покачал головой и одновременно указал пальцем на ухо.

Это снова мой Голос. Я тяжело вздыхаю. Хватит трундеть. Как скажешь!

— Барри Крофорд покидает здание, — сообщил он дежурному сержанту.

– У этой израильской бомбы детонаторы нового типа. Я едва не погиб. Следует предупредить об этом наших товарищей.

Пройдя двойные двери, мы оказались в маленькой, выложенной кафелем и очень страшной комнате. Посередине каталка. На ней Клык.

Перед «Стволом и капустой» на Парк-роу стоял большой контейнер для строительного мусора. Барри кинул туда третью пленку из «Меррион-центра».

– Бомба? Я думал… – Куати замолчал. На мгновение выражение боли исчезло с его лица, и он вопросительно поднял брови. – Значит, сегодня?

В рот ему вставлена трубка. Разные другие трубки прикреплены к рукам. Зажимаю рот рукой. Я не боюсь крови, но в мозгу невольно мелькают яркие болезненные воспоминания об экспериментах, которые над нами проделывали в Школе. Пусть опять прорежется мой внутренний Голос. Пусть говорит, что хочет, только бы его нотации отвлекли меня от возвращения в прошлое.

Как там говорят? «Благоразумие — лучшая доблесть»?

– Я сам отвезу тебя.

12 апреля 1975 года

– Хорошо. Сейчас оденусь. – Сила воли Куати победила слабость.

Еще один врач и медсестра стоят рядом с Клыком. Они срезали с него рубашку и куртку. Весь бок у него разодран в клочья, и ужасные глубокие рваные раны по-прежнему кровоточат.

— А ты что скажешь, Барри?

Госн спустился вниз.

Доктор привел меня сюда, но теперь он, похоже, не знает, что сказать.

— Что?

– Мы с командиром должны ненадолго уехать.

— Он… он выживет? — каждое слово застревает у меня в горле. Я не могу представить себе, как жить без Клыка.

— Что скажешь, Барри?

– Мухаммед! – крикнул начальник охраны, но Госн прервал его.

— Гарантировать мы пока ничего не можем. — Оба врача выглядят очень обеспокоенными, а женщина спрашивает меня:

Они приехали с Элланд-роуд, где благодушный матч к концу поутратил благодушие. Вызвали конных. Трейси считала, нельзя сдерживать толпу лошадьми — все равно что в бой их посылать. С ними сидел Барри — старался уклониться от расплаты за пиво.

– Я отвезу командира. В моей мастерской ему не нужна охрана.

— Ты его хорошо знаешь?

– Но…

Не то чтобы Трейси так уж ценила мнение Барри, просто никто не желал об этом разговаривать. Кэрол Брейтуэйт замели под ковер, как ком пыли.

— Он мой брат.

– Ты беспокоишься, как старая баба! Будь израильтяне такими умными, и тебя и командира уже давно бы не было! – В темноте Госн не видел выражения лица охранника, но почувствовал ярость опытного бойца.

— Она была чья-то мать, чья-то дочь. Мы даже не понимаем, от чего она умерла.

– Посмотрим, что скажет сам командир!

— Ты, как он? — продолжает допытываться она.

— Задушена, — сказал Барри.

– Что случилось? – В дверях появился Куати, запихивающий за пояс полы рубашки.

— Да. — Челюсти у меня крепко сжаты, и я не отвожу глаз от Клыка. Чувствую, как напрягается у меня каждый мускул и как нарастает возбуждение от неожиданного прилива адреналина. Перво-наперво толкай тележку на ногу тетке, потом…

— А ты откуда знаешь? — спросила Трейси; Барри пожал плечами. — Никто, по-моему, и не работает, дело как будто испаряется.

– Я отвезу тебя, командир. Для этого нам не понадобится охрана.

— Это хорошо. Значит, ты сможешь нам помочь. — В голосе доктора, который меня сюда привел, звучит облегчение. — Потому что мы многих вещей не понимаем. У него, например, странный ритм сердца.

Три дня прошло с тех пор, как Аркрайт вышиб дверь в Лавелл-парке, а словно и не было ничего. Эта Мэрилин Неттлз черкнула пару абзацев в газету, и все.

– Согласен, Ибрагим. – Куати сел в \"джип\". Госн отъехал под взглядами изумленных охранников.

Смотрю на кардиограмму. Зубцы на ней очень частые и беспорядочные.

— По-моему, никто и не ищет, — сказала Трейси. — А ты… она с упреком уставилась на Барри, — ты-то что там забыл?

– Так что у тебя приключилось?

— Этот график недостаточно регулярный, но, по-моему, зубцам следует быть еще чаше. Нормальный ритм сердца у нас вот такой. И я несколько раз щелкаю пальцами в ритм ударам моего сердца.

— Ты на что намекаешь?

– Это оказалась все-таки бомба, а никакое не устройство подавления помех, – ответил инженер.

— Можно, я… — доктор подходит ко мне со стетоскопом. Опасливо киваю.

Трейси вспомнила Ломакса и Стрикленда в Лавелл-парке, какие они были уклончивые, вели себя точно Особый отдел, скрывали что-то.

– Ну и что? Мы находим десятки этих проклятых бомб! Что в ней особенного?

Он слушает мое сердце и на лице его все отчетливее проступает полное недоумение.

– Будет намного проще, если ты увидишь сам. – Госн ехал быстро, не сводя глаз с дороги. – И если ты решишь, что я напрасно потратил твое время, можешь убить меня.

— Они вообще с тобой разговаривали? — спросила она; Барри пожал плечами. — Ты только и делаешь, что плечами жмешь.

Потом он передвигает стетоскоп к моему животу и внимательно исследует несколько разных точек.

При этих словах Куати резко повернул голову и уставился на Госна. Такая мысль уже пришла в голову командиру, но он был слишком опытен, чтобы произнести ее вслух. Может быть, Госн и не был настоящим бойцом, но в своей области оставался непревзойденным. Польза, которую приносил он отряду, была не меньше, чем от любого бойца. Командир до остановки у мастерской не проронил ни слова. Ему хотелось, чтобы принимаемые лекарства позволяли ему есть, – нет, удержать в организме принятую пищу.

— Ах, эти загадки управления, — сказал Аркрайт. — Нам довод не нужен[144]. По-моему, все прозрачно. Бедная девка подобрала клиента, привела домой, а клиент оказался паршивый. Бывает.

— Ты можешь мне объяснить, почему я слышу вот здесь движение воздуха?

Пятнадцать минут спустя Госн остановил \"джип\" неподалеку от мастерской и провел командира обходным путем. Куати чувствовал себя сбитым с толку и с трудом сдерживал гнев.

— Древнейшая профессия, — произнес Барри этак умудренно. — С тех пор как появились шлюхи, появились те, кто их убивает. И с чего бы им перестать?

– Ну в чем дело?

— У нас в этом месте находятся воздушные мешки.

— То есть все хорошо, правда, Барри? А дверь, закрытая снаружи, — это как?

– Подойди сюда. – Госн наклонился и поднял ящик. – Смотри!

— Ты что сказать-то хочешь? — спросил Барри. — Что два мужика из управления кокнули потаскуху, а потом замяли дело? Совсем свихнулась?

Я терпеливо рассказываю им все, что сама про нас знаю. Но горло свело, а ладони уже давно сами собой сжались в кулаки.

– Что это? – На земле лежало что-то похожее на небольшое ядро, какой-то металлический шар.

А Трейси показалось, что это почти разумно.

— У нас есть легкие, но вдобавок к ним еще небольшие воздушные мешки. У нас желудки не такие, как у людей. И кости. И состав крови. В общем, более или менее, у нас все не как у людей.

Госн едва скрывал удовольствие: Куати рассержен, но это скоро пройдет.

— Ты сама не понимаешь, что несешь, — сказал Барри. — Давай ты не будешь слухи распускать? А то шлепнешься на жопу, не успеешь произнести «Истмен».

— И у вас есть… крылья? — спрашивает второй доктор, понизив голос.

– Плутоний.

— У них был свидетель, — сказала Трейси. — Ну да, ему четыре года — и что теперь? Он сказал, что его отец убил мать, он рассказал мне. Почему они не выяснят хотя бы, кто отец?

Я только молча киваю.

Голова командира повернулась с такой быстротой, словно отпустили пружину.

— Наверняка выясняют, — сказал Барри. — Но тебя это не касается.

— Значит, получается, что вы — гибрид человека и птицы.

– Что? Что ты сказал?

— Барри прав, девонька, — сказал Аркрайт. — Расследование не окончено. Они же не станут к тебе с каждой новостью бегать.

Госн успокаивающе поднял руку, затем тихо, но уверенно объяснил:

— Значит, получается. Хотите, назовите гибридом, хотите, мутантом, хотите выродком. Как вам будет угодно. Я лично предпочитаю «авиан американ».[1]



– Командир, это – разрывной заряд атомной бомбы. Израильской атомной бомбы.

— Я, пожалуй, съезжу к Линде Паллистер, соцработнице этой, поговорю, — сказала Трейси, когда Барри ушел.

– Не может быть! – прошептал Куати.

Смотрю на медсестру. Она явно напугана, и по всему видно, что она бы с удовольствием в этот момент оказалась бы где угодно, только не здесь. Я ее очень даже понимаю.

— Это хиппушка, что ли? — спросил Аркрайт.

– Прикоснись ладонью – предложил Госн. Командир наклонился и дотронулся до шара.

— Она в коммуне живет.

– Он теплый. Но почему?

Но женщина-врач уже переходит к делу:

— Босяки немытые, — сказал Аркрайт. — Не порти себе жизнь, Трейс. Отзови шавок, а?

– Из-за распада альфа-частиц. Это излучение, не приносящее вреда, – по крайней мере здесь. Повторяю, это плутоний, заряд атомной бомбы. Ничем другим эта сфера не может быть.



– Ты уверен?

— В качестве противодействия шоку мы вводим ему сейчас через капельницу солевой раствор. Но ему необходимо переливание крови.

В «городском сообществе», как выражалась Линда. Да ладно выпендриваться-то — обыкновенный сквот, старая развалюха под снос в Хедингли. В заднем дворе жители держали кур. Там, где прежде располагался цветничок, теперь росли грязный пастернак и порей, квелые и уродливые.

– Абсолютно уверен. – Госн подошел к корпусу бомбы. – Смотри… – Он поднял крошечные электронные детали. – Походят на стеклянных пауков, правда? Они называются криотронами и осуществляют свои функции с абсолютной точностью, которая требуется только для одной цели. А это взрывные блоки – видишь, некоторые еще целы, имеют форму шестиугольника, а вот – пятиугольники. Такая форма необходима для образования идеальной взрывной сферы. Направленные заряды как у ракетной гранаты, только здесь фокус взрыва находится внутри. Эти взрывные блоки рассчитаны на то, чтобы сжать плутониевую сферу до размера ореха.

Трейси поехала после дежурства как была — в форме. В доме, проходя по коридору, услышала, как местный обитатель буркнул: «Легавая». Кто-то еще загавкал. Чесались руки арестовать их всех, вывести из дому в наручниках. И предлог искать не понадобится — из гостиной приторно воняло марихуаной.

— Ему нельзя влить чело… обычную кровь. — Все те обрывочные сведения по анатомии, биологии, генетике, которые я узнала в Школе из рапортов и докладов, все это вдруг всплывает у меня в голове. — Наши красные кровяные тельца такие, как у птиц.

Врач кивает:

– Но шар-то металлический! Его невозможно сжать!

— Раздевайся. Готовься к переливанию крови. Ты дашь ему свою кровь.

– Командир, я не специалист в этих вопросах, но все-таки кое-что понимаю. При одновременном взрыве всех блоков эта металлическая сфера будет сжата, словно сделанная из каучука. Такое вполне возможно – ты ведь видел, что делает заряд направленного действия с броней танка? А здесь достаточно взрывчатки на сотню ракетных гранат! Сила взрыва сокрушит шар. После такого резкого сжатия атомы плутония сблизятся и начнется цепная реакция. Вспомни, командир: бомба упала в огород старика в первый же день Октябрьской войны. Израильтян напугала мощь сирийских атак, и они были потрясены результативностью русских ракет.. Самолет, который нес атомную бомбу, сбили, а бомба пропала. Как все это произошло на самом деле, не имеет значения. Важно то, Исмаил, что у нас в руках оказались компоненты атомной бомбы. – Госн достал еще одну сигарету и закурил.

12

– А ты сможешь…

Двадцать минут спустя, двумя пинтами легче, я, покачиваясь, добрела до комнаты ожидания. Они немного перебрали — так много крови мне бы сдавать не следовало. Но Клык сейчас в операционной и ему необходима вся кровь, какую только можно достать, а я переживу.

– Попытаюсь, – ответил инженер. С лица Куати внезапно исчезла маска боли, не оставлявшей его больше месяца.

Комната ожидания полна родственниками пациентов. Но моей стаи нет.

– Аллах милостив!

– Поистине милостив. Командир, следует все обдумать. Обдумать очень тщательно. Что касается безопасности…

Обошла ее по периметру, заглядывая под столы и стулья, вдруг они там спрятались — никого.

Куати кивнул.

Бегаю из зала в зал; голова кружится, то ли от потери крови, то ли от волнения. Я и так ослабела, а мысль, что я могу потерять стаю, совсем сбивает меня с ног.

– Да, конечно. Ты поступил правильно, доставив сюда меня одного. В этом деле никому нельзя доверять.., никому. Что потребует-; ся тебе?

— Ты своих ребят ищешь? Они здесь. — Маленького роста темноволосая нянечка протягивает мне пакетик яблочного сока и булочку. — Ешь, голова меньше будет кружиться. А твои… братья и сестры в седьмой комнате, вон там, дальше по коридору.

– Первое, что мне нужно, – это информация, командир. И книги. Знаешь, куда мне нужно отправиться за ними?

– В Россию?

Госн покачал головой.

— Спасибо. — Как я могу ей верить? В каждом лице, в каждом новом человеке таится возможный подвох. «А вдруг»…

– Нет, командир. В Израиль. Куда еще?

Конгрессмен Элан Трент ждал Райана в комнате, где проводились закрытые слушания комитетов. Ее ежедневно проверяли на отсутствие подслушивающих устройств.

В комнату номер семь ведет тяжелая солидная дверь. Открываю ее без стука. На меня смотрят четыре пары знакомых глаз. От облегчения — каким бы временным оно ни было — колени подгибаются, и я оседаю на пол.

– Как жизнь, Джек? – спросил конгрессмен.

Линда — курица-наседка, пчелиная матка — надела удобные спортивные сандалии и длинную лоскутную хлопковую юбку. Чахлые волосы забраны в хвост — прекрасно видно ее отвратительно здоровое лицо. Она состояла в каком-то обществе натуральной еды, питалась бурым рисом и ухаживала за «побегами» — отнюдь не из тюрьмы, — разводила «культуры» для йогуртов и хлеба. Ходила на вечерние курсы пасечников. Все это она добродетельно сообщила за неохотно предложенной чашкой чая. Они сидели в кухне, в коконе тепла большой и древней плиты «Ага».

– Жаловаться не приходится, Эл. У президента сегодня был удачный день.

— Ты, наверно, и есть Макс, — приветствует меня чей-то голос. Не мой всегдашний, внутренний, а внешний и совершенно посторонний.

– Это верно – и не только у президента. У всего мира. Страна ; очень благодарна тебе, Джек.

На лице Райана появилась ироничная улыбка.

Чай оказался ужасный — вообще не чай.

– Осторожнее, Эл. Нас могут услышать. Трент пожал плечами.

Хорошо, что я уже сижу… Боже, за что, опять какая-то новая петрушка! Передо мной стоит чувак, коротко стриженный, в отличном темно-сером костюме, в ухо воткнут крошечный, почти невидимый наушник переговорного устройства. Ирейзер. Их с каждой новой моделью отличить все труднее. Но вроде у этого парня глаза не светятся тем хищным жадным светом, по которому мы узнаем наших врагов. Но кто бы он ни был, а мне отвечать за мою стаю.

– Ничего не поделаешь, Джек, таковы правила игры. Следовало бы уже привыкнуть. Ну к делу. Чем вызвана такая срочная встреча?

— Ройбос, — пояснила Линда. Скорее, рвотное, подумала Трейси. В больших неуклюжих кружках, которые сделал «один знакомый». — Мы обменяли яйца на кружки, — самодовольно сказала Линда. — Однажды, — торжественно прибавила она, — денег вообще не станет. — Что ж, тут она не ошиблась.

– Мы взялись за проведение новой операции. Она называется \"Ниитака\". – Заместитель директора ЦРУ за несколько минут объяснил конгрессмену подробности операции. Наступит время, и Райану придется представить документы, однако сейчас следовало всего лишь сообщить о целях операции и некоторых деталях.

— Пожалуйста, присаживайся к нам поближе, — радушно приглашает еще один голос.

Как и Трейси, Линда Паллистер была на испытательном сроке. В отличие от Трейси, у нее имелся ребенок — залетела, приобретая некую ценную специальность — социальное управление, политология, социология. Остаток учебы возила ребенка на багажнике велосипеда по детским садам и няням.

– Миллион долларов в месяц. Больше ему ничего не нужно? – засмеялся Трент.

– Директор пришел в ужас, – сообщил Джек.

В кухню забрел полуголый мальчик, его маленький резиновый пенис болтался туда-сюда. Трейси это потрясло.

13

– Мне всегда нравился Маркус, однако его скупость поразительна. У нас в наблюдательном комитете не любят японцев двое, Джек. Когда они познакомятся с материалами, их будет трудно удержать от поспешных шагов.

— Джейкоб, — сказала Линда.

Их трое. Двое мужчин и одна женщина. Все трое с уверенным официальным видом, как члены правительства, которых показывают по телевизору, сидят за столом.

– Включая тебя, Эл, их трое.

Он пописал на пол прямо перед Трейси, но Линду это не смутило.

Трент посмотрел на Райана притворно-обиженно.

Игги, Надж, Ангел и Газзи — за тем же столом, и перед каждым стоит поднос с едой и пластиковыми чашечками из больничного кафетерия. Приглядевшись, понимаю, что ни один из них до еды не дотронулся. Хотя все они, поди, голодные, как волки. Вот молодцы ребята. От гордости за их силу воли на глаза у меня набегают слезы.

– Это я-то не люблю японцев? Всего лишь потому, что в моем избирательном округе раньше были два завода по производству телевизоров и крупный производитель автомобильных деталей только что сократил производство и уволил половину рабочих? Дай-ка мне прочитать стенограмму заседания, – потребовал конгрессмен.

— Дети должны делать что хотят, — сказала она. — Нельзя навязывать им наши ригидные искусственные структуры. Он очень счастлив, — прибавила она, словно Трейси предположила иное.

— Вы кто? — спрашиваю я официальную троицу. К моему собственному удивлению, голос у меня ясный и твердый. Мысленно начисляю себе за это пару очков.

Райан открыл кейс.

Линда подтерла за Джейкобом, потом, не вымыв руки, порезала бурый самодельный кекс.

— Мы из Федерального бюро расследований, — говорит один из мужчин и наклоняется, протягивая мне свою визитку. На ней федеральный орел и все как полагается. — И мы на вашей стороне. Нам только что сообщили о ваших неприятностях, вот мы и приехали посмотреть, не можем ли вам чем-нибудь помочь.

– Учти, Эл, эта информация только для твоего сведения. Ее нельзя цитировать или снимать копии. Это рассчитано на длительный срок, мы надеемся, что операция…

— Банановый хлеб? — предложила она.

Как же это ему удается такой искренний голос изображать.

– Я ведь не только что приехал в город с отдаленной фермы, Джек, правда? У тебя пропало чувство юмора.

Трейси вежливо отказалась.

— Спасибо вам огромное. — По стенке добираюсь до стола и, едва не теряя сознания, плюхаюсь в ближайшее кресло, — но мне кажется, что у большинства людей в больнице те или другие «неприятности». Сомнительно, что ФБР хочет помочь здесь каждому пациенту. Что вам от нас надо?

— Слежу за фигурой, — сказала она. — Кто-то же должен.

– Слишком много работаю, – объяснил Райан и передал материалы. Эл Трент владел искусством быстрого чтения и перелистывал страницы с неприличной скоростью. На его лице появилось бесстрастное выражение, и он опять превратился в холодного расчетливого политика. По своим взглядам Трент склонялся скорее влево, но в отличие от большинства левых идеология у него не вклинивалась в работу. Кроме того, свои эмоции Трент сберегал для трибуны конгресса и постели дома, оставаясь во всех остальных ситуациях ледяным аналитиком.

— Вы зачем пришли? — спросила Линда. — Не о птицеводстве и самообеспечении поговорить, правда?

На мгновение они переглядываются, и в глазах одного из них я замечаю задавленную усмешку.

— Правда. Я хотела спросить, как дела у Майкла.

– Фаулер взорвется, когда прочитает это. Ну до чего высокомерный народ эти японцы! Тебе приходилось бывать на заседаниях кабинета министров. Слышал когда-нибудь такое? – спросил Трент.

— У Майкла? — механически повторила Линда. Она очень увлеченно вытирала Джейкобу нос.

Тот первый, который дал мне свою визитку, Дин Михелсон, грустно улыбается:

– Только при рассмотрении политических вопросов. Меня тоже удивил тон обсуждения, но это, может быть, связано со специфической культурой, не забудь.

Конгрессмен на мгновение поднял голову.

— Ребятенок Брейтуэйт, — сказала Трейси. — Он уже у опекунов? В больнице его нет.

— Макс, нам хорошо известно, как много трудностей выпало на вашу долю. И мы искренне сожалеем, что … Ник ранен. Но мы вам, действительно, можем помочь.

– Верно. Под внешним покровом хорошего воспитания они могут оказаться дикими и безумными людьми вроде англичан, однако это просто зверинец… Боже мой, Джек, да это неминуемо приведет к взрыву. Кто завербовал его?

— Он теперь в другой больнице.

– Обычный брачный танец, Эл. Он присутствовал на разных приемах, начальник нашей станции в Токио почуял возможную добычу, выяснил ситуацию и вступил в контакт. Русский передал пакет с материалами и сообщил о своих требованиях.

От усталости я плохо соображаю, а мне надо хорошенько подумать. Стая смотрит на меня во все глаза. К тому же запах стоящего перед ними на столе завтрака щекочет мне нос.

— В какой? Почему?

– Кстати, почему операцию назвали \"Ниитака\"? Я уже где-то слышал это, или я ошибаюсь?

– Это я выбрал кодовое название. Когда японская эскадра направлялась к Пирл-Харбору, сигналом начала атаки были слова:

— Ангел, дай Тоталу немножко еды со своей тарелки. Пережди немного и смотри, в порядке ли он. Если с ним ничего не случится, всем можно поесть.

Линда уставилась в тарелку — кусок бананового хлеба выглядел несъедобным.

\"Поднимитесь на гору Ниитака\". И запомни, ты единственный, кто слышал это слово. Для всех за пределами ЦРУ кодовое название операции будет иным, меняющимся каждый месяц. Мы придаем большое значение этой операции и примем все меры по ее защите.

Тотал, будто откликнувшись на свое имя, запрыгнул на стул рядом с Ангелом и завилял хвостом. Но Ангел колеблется — рисковать Тоталом она не хочет.

– Правильно, – согласился Трент. – А если он – провокатор?

— Боюсь, я не могу сказать. Против правил.

– Мы думали об этом. Такое возможно, но маловероятно. Подобный шаг со стороны КГБ нарушает все правила, верно?

— Смотрите, — женщина-агент встает со своего места, подходит к тарелке Ангела, поддевает вилкой кусочек ее яичницы и отправляет себе в рот.

— То есть я не могу его навестить?

– Одну минуту! – Трент еще раз перечитал последнюю страницу. – Что это он пишет относительно канала связи?

Двое других агентов, следуя ее примеру, пробуют еду с трех других тарелок. В этот момент раздается стук в дверь, и еще один, самый младший агент, вносит пятый поднос, для меня. Отправив себе в рот кусок с моей тарелки, он ставит поднос на стол и спрашивает:

— С чего бы вам его навещать?

– Меня он тоже изрядно напугал. – Райан объяснил, что намеревается предпринять.

— Порядок?

– Пятьдесят миллионов? Ты уверен?

Мы с интересом наблюдаем, не упадут ли они в конвульсиях под стол, не начнут ли задушенно давиться и хвататься за горло.

— Поглядеть, как у него дела.

– Столько потребуется лишь для того, чтобы пустить в ход машину. Нужно оплатить новых сотрудников и стоимость оборудования. Годовые затраты составят около пятнадцати миллионов.

Нет. Как сидели, так и сидят себе и спокойно улыбаются.

– Ну что же, весьма умеренно. – Трент задумался. – Агентство по национальной безопасности требует намного больших ассигнований для перехода на новую систему.

«С того, что я обняла его и у меня разбилось сердце», — подумала Трейси, но выказывать слабость перед Линдой Паллистер совсем ни к чему.

— Порядок. Ребята, можете есть, — командую я наконец своей стае. И они с остервенением ирейзеров набрасываются на завтрак.

– У них и инфраструктура гораздо больше. Цифра, которую я назвал, соответствует действительности. Наш \"Меркурий\" очень невелик.

– И когда тебе нужны ассигнования? – Трент не сомневался, что Райан привел реальные цифры. Деловой опыт, приобретенный Джеком до прихода на пост заместителя директора ЦРУ, был очень редок в среде правительственных чиновников.

Газзи расправился с едой первым. Удивительно, что он не заглотнул все вместе с тарелкой и чашкой:

– Неплохо было бы на следующей неделе. Трент кивнул.

— Говорю же, с ним все нормально. — Линда чуть зубами вдруг не защелкала — чистый крокодил.

– Постараюсь. Выделенные средства должны, разумеется, пройти через \"черный\" фонд?

— А можно мне еще … два таких же подноса?

Спустя несколько лет, когда она пришла к Богу, характер у нее существенно смягчился. Один из немногих аргументов, какие Трейси могла наскрести в защиту христианства.