Григорий достает из-под подушки зачитанный томик Пушкина и раскрывает на той странице, где остановились вчера.
Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо, звезды блещут...
Он закрывает книгу и говорит Абдулле, что звезды на Украине крупные и как будто ближе. И что, если смотреть с реки, над Марийкиной хатой всегда зажигается звезда самая красивая. И сама Марийка красивая... Он, Григорий, пожалуй, не пойдет завтра на траншею, а поедет за ней. Сколько можно в разлуке? Если привезет ее, может, и комнату получит. Надо только, чтобы Марийка взяла с собой яблони из сада... Чтобы в окно комнаты смотрелись их ветки... А Венька, наверно, уже удрал в свой Тагил, и Абдулла, возможно, пошел провожать его...
— Что ты, Гриша? — вскакивает с постели Абдулла. — Опомнись!
Григорий роняет томик Пушкина и, придерживаемый Абдуллой, падает на кровать. Он в бреду. Мечется, просит пить. На лбу крупным бисером пот, светлые глаза безучастны.
Приходит Венька; Абдулла оставляет его у постели и бежит за доктором. Оказывается, у Григория двустороннее воспаление легких.
Две недели назад паводком прорвало плотину, и среди ночи подняли по тревоге всех коммунистов стройки. Услышав в коридоре топот, взволнованные голоса, Григорий разбудил Абдуллу и Веньку, они быстро оделись и, узнав, в чем дело, побежали к плотине. По дороге стучали в окна бараков, где жили знакомые ребята, и кричали через двойные стекла: «Комсомольцы! На плотину! Авария!»
Кто-то из снабженцев уже подвез к месту аварии ворох высоких резиновых сапог и раздавал рабочим. Абдулле не хватило. Тогда Григорий отдал ему свои и, заметив, что тот колеблется, торопливо крикнул:
— Надевай! Немедленно надевай! У меня свои выдюжат... Абдулла скинул тогда брезентовые ботинки, а Григорий повыше натянул свои стоптанные кирзовые сапоги. В эту ночь коммунисты и комсомольцы остановили взбунтовавшийся Урал, вновь обуздали его и предотвратили катастрофу.
Только теперь ребята припоминают, как натужно кашлял Григорий после той памятной ночи, как отмахивался от медсестры из здравпункта. Теперь болезнь будто сводила счеты с горячим и неуемным парнем.
Венька и Абдулла поочередно дежурят у постели больного. Врачи делают все, что в их силах. Когда Григорию становится легче, он расспрашивает Абдуллу о новой работе. Советует ближе сойтись с ребятами, которые неделю назад по комсомольским путевкам приехали из Донбасса и теперь хозяйничают на первой домне. С трудом приподнимаясь на локте, говорит Абдулле:
— Знаешь, это такие парни... Аккурат для нашего города. — И опять бредит, и опять зовет Марийку, говорит ей о яблонях, домнах и... о любви.
...Она приехала, когда Григория уже схоронили. Пришла с Абдуллой и Венькой на могильный холмик, упала грудью на шаткую деревянную изгородь и забилась в горьких беззвучных рыданиях. Парни отошли в сторону. Молчали, курили и, только когда стало темнеть, осторожно взяли девушку под руки. Марийка не вырывалась, не голосила. Покорно шла между ними, бледная, обессиленная, несчастная. У нее сами собой ссутулились плечи, словно давила на них какая-то непосильная тяжесть. Сами собой потухли в глазах веселые лукавые искорки, и все желания исчезли. И то, что раньше представлялось важным, потеряло значение.
Оказалось, что все на свете было у нее связано с Григорием. Она жила в украинской деревушке, чтобы он приехал и увез ее; шила красивые платья, чтобы ему было приятно увидеть ее нарядной; ходила за десять километров в школу, чтобы выучиться и устроиться на работу в городе, где будет жить с Григорием. Она читала книги и в письмах рассказывала о них Григорию. Она становилась добрее, решительнее, потому что Григорий — ее Григорий! — был щедрым и смелым.
Марийка временно осталась жить в комнате, где по-прежнему стояли три железные койки, на трех грубо сколоченных тумбочках лежали стопки книг и где из трех рабочих спецовок теперь только две снимались с гвоздя по утрам, а третья — прожженная у локтя, с обломанной верхней пуговицей и последним Марийкиным письмом в кармане — оставалась висеть весь день, словно бы терпеливо дожидалась хозяина.
Днем Марийка уходила на кладбище, вечером забивалась под одеяло и не то плакала, не то думала, не то вспоминала. Ребята приносили ей из рабочей столовой черствые пряники и холодные котлеты. Пробовали утешать, но Марийка отмалчивалась. Пробовали развлекать — отворачивалась к стене и с головой закрывалась одеялом.
В начале третьей недели, когда Марийка, как обычно, с утра собиралась на кладбище, Венька решительно встал в дверях и загородил ей дорогу. Девушка подняла на него грустные и тревожные глаза и остановилась. Он выдержал полный скрытого страдания ее взгляд, хмуро сказал:
— Хватит! Не ходи больше. Пока не ходи.
Марийка всхлипнула, уткнулась лицом Веньке в плечо. Он погладил ее по голове, и Марийка не совладала с собой: громко, горько заплакала. Венька дождался, когда она успокоится, усадил на кровать, сел рядом и осторожно спросил:
— Может... помочь надо чем? Может, обратно ехать одной трудно, так я мог бы тебя до Челябинска проводить. По пути... В Тагил еду.
Марийка не подняла больше глаз, только выпрямилась вся и сказала:
— Не надо. Меня теперь здесь... земля держит. Помогите лучше работу найти. Пусть даже очень трудную.
Все это рассказал мне в поезде Петр Андреевич, попутчик от Москвы до Челябинска. Он говорил, увлекаясь, волнуясь, словно заново переживал события далеких лет. Было ясно, что это не посторонний свидетель случившегося и не любитель пересказывать услышанное из чужих уст. Он гордился людьми, о которых говорил. Он любит их...
Меня заинтересовала дальнейшая судьба Марийки, Веньки и Абдуллы. Но Петр Андреевич покачал головой, виновато улыбнулся:
— Не знаю. Не видел с тех пор. Только вот... в сердце остались.
Я поняла, что какую-то часть своей жизни он прошел рядом с этими людьми. Отведал одного с ними горя, пережил одни трудности и если был тогда счастлив, то тем же счастьем, что они.
Мы простились на Челябинском вокзале. Петр Андреевич проводил меня до вагона только что поданного состава, посмотрел на табличку «Челябинск — Магнитогорск» и откровенно признался:
— Завидую я вам.
Помолчал. Отвел глаза, глухо, будто самому себе, сказал:
— Чем дальше от молодости, тем она дороже. И чем больше повидаешь в жизни, тем вернее оценишь бескорыстную дружбу.
С отчаянием человека, казнящего самого себя излишним откровением, добавил:
— Виноват я перед старыми друзьями. Уехал тогда... На их письма даже ответа не написал.
Петр Андреевич торопливо достал папиросу. Зажигая, сломал несколько спичек, жадно закурил. Потом резко выпрямился, будто стряхнул с себя тяжелый груз непрощенной вины, поборол волнение.
— Кланяйтесь от меня Магнитогорску. — Повернулся и быстро отошел от вагона.
ВТОРОЕ ПОКОЛЕНИЕ МЕЧТАТЕЛЕЙ
Я приехала в Магнитогорск под впечатлением рассказа своего случайного попутчика, и поэтому все здесь было полно для меня особого смысла. Я ходила по широким стремительным улицам, слушала, как шелестят листья в городском парке, смотрела на гигантский комбинат с высоты перекинутых над его территорией пешеходных мостов и неотступно думала о тех, кто пришел на эту землю первыми. Я расспрашивала старожилов, работников городского музея, просматривала документы, справки,записки, касающиеся строительства комбината. Я искала следы людей, чьими руками закладывался этот замечательный город. Я искала Веньку, Марийку и Абдуллу. Совпадали даты, события, но знакомых имен в документах и записях не встречалось.
На комбинате меня познакомили с одним из лучших доменщиков страны Героем Социалистического Труда Алексеем Леонтьевичем Шатилиным — одним из тех комсомольцев, которые приехали из Донбасса к пуску первой домны. О них восторженно говорил Григорий Руденко: «Это такие парни!» К ним в бригаду ушел с земляных работ Абдулла Аламов. От Шатилина я узнала, что Аламов не вернулся с фронта. В первые же месяцы войны он подготовил себе замену: обучил ремеслу горнового нескольких молодых парней и ушел добровольцем. О Веньке Чуйкове и Марийке Шатилин ничего не знал.
Было выполнено редакционное задание, и командировка уже подходила к концу, когда меня пригласили на школьный выпускной вечер. Ребята выглядели счастливыми и... растерянными. Оттого, что прощались в этот день не только со школой, — прощались с детством. На сцену к столу президиума легко поднимались одетые в белые платья девушки, степенно, «по-взрослому», выходили юноши. Директор школы вызывал их по фамилии и, вручая аттестаты, крепко пожимал руки.
Со сцены в объятия подруг порхнула маленькая девчушка, и директор пригласил к столу президиума следующего:
— Григорий Аламов!
Такое сочетание имени и фамилии насторожило. И пока парнишка поднимался по узкому проходу к сцене, я представила себе этого Григория высоким, ладным, стремительным, с мягким зачесом темных густых волос, с черными, как крылья — вразлет, бровями и веселым прищуром добрых и бедовых глаз. Таким в моем представлении был Григорий Руденко, такими мне виделись теперь все парни Магнитки.
Выпускник Аламов появился на сцене. Я подняла глаза.
Нет, этот Григорий совсем не походил на Руденко. Маленький и широкоплечий, с круглым скуластым лицом, жестким ежиком черных волос над широким выпуклым лбом и узенькими антрацитовыми глазами, он бойко взбежал на сцену, широко улыбнулся в ответ на аплодисменты.
Аламов... Может, он родственник Абдуллы?.. И я разыскала парнишку после торжественной части вечера. Он отошел со мной в сторонку от шумных, веселых товарищей и сдержанно ответил на неуместный для того праздничного вечера вопрос.
Его отца действительно звали Абдуллой. Отец приехал на Магнитку, когда еще не было города. Работал землекопом, бетонщиком, горновым... Потом ушел на фронт и не вернулся: в разведке подорвался на мине. А Гриша живет здесь с матерью и братом. Брат только что окончил школу ФЗО и третий день как работает в первом мартеновском. Сегодня в ночь заступает.
Гудят в мартеновском цехе большегрузные печи. Бушует в них вспененное оранжево-фиолетовое пламя, рвется из-за тяжелых заслонок. Воздух возле печей раскален настолько, что кажется — можно от него прикурить или зажечь спичку. Повсюду светло, как днем, хотя на фрамугах, густая и черная, уже растеклась ночь.
На одной из печей выдают плавку. В гигантский ковш падает тяжелый багрово-огненный ручей металла, и со дна взметаются россыпи сгорающих на лету звезд. Металл кипит, буйствует. На соседней печи идет доводка, еще дальше берут пробу, а в бригаде, где всего третью смену работает подручным Вениамин Аламов, ведут доливку чугуна.
Парнишка жестами разговаривает с крановщиком, и тот, послушный его команде, орудует ковшом-великаном, как разливательной ложкой. Подводит, подтягивает, наклоняет... льет раскаленный чугун со спокойствием привычно колдующего над кастрюлей повара. Так видится со стороны. А ближе... Венькино лицо покрыто струйками пота. Они стекают за ворот прилипшей к спине, пятнами потемневшей спецовки. Парень только передергивает плечами, вытирает рукавом лоб.
Нет, не поварская ложка этот гигант ковш с раскаленным текучим солнцем внутри, и большое искусство донести, перелить из него, не расплескав ни капли.
Резкость и торопливость Венькиных жестов выдают его состояние, парень волнуется, он напряжен, собран... Он знает: все глаза, сколько есть в их бригаде, следят сейчас за ним, за его работой. Венькины жесты-слова становятся увереннее, спокойней. Доливка заканчивается. Вот-вот машинист резанет над головой сигнальным звонком, и пустой ковш медленно уплывет в глубь пролета, а Венька, задыхаясь от жажды, кинется к сатуратору.
Я так и не заговорила с Венькой. Ходила по огромному — в несколько кварталов — цеху, пыталась угадать, где здесь могли стоять его отец Абдулла Аламов, Григорий Руденко и Венька Чуйков, когда, затаив дыхание, наблюдали они пуск первой плавки. Какие у них были лица? Серьезные? Радостные? Торжественные? А может, такие, как сейчас у молодого подручного?
В цехе тогда было всего три печи, а теперь их не один десяток.
На другой день я постучала в квартиру Аламовых. Дверь мне открыла пожилая женщина, тоненькая и даже изящная для своих лет. Седые волосы ее были гладко зачесаны и убраны тугим узлом на затылке. От множества тонких морщинок лицо выглядело усталым, но, когда она поднимала глаза, оно будто освещалось теплым и мягким светом далекой юности, потому что глаза женщины были большие, ясные и удивительно юные.
С этой женщиной мы проговорили до глубокой ночи, и мне было жаль с ней расставаться. Потому что моя новая знакомая оказалась... Марийкой. Марией Степановной Кравчук.
РЯДОМ БЫЛ ДРУГ
Горе, как бы оно ни было велико, не стоит за спиною всю жизнь. Медленно уходят в прошлое прожитые годы и уводят его с собой. О нем никогда не забудешь, не разгладишь морщинки, не вернешь беспечности, с какой прежде шагал по жизни. Но возвращается к человеку способность трудиться, любить жизнь и даже радоваться жизни. Человек, переживший большое горе, похож порой на перенесшего смертельно опасную болезнь. Было невыносимо тяжело. Казалось, кончилось все: и ты жизни не нужен, и тебе она не нужна. Даже в тягость. Но прошел кризис, и, раз уж ты остался на земле, постепенно наступило и выздоровление. Остались рубцы от затянувшихся ран, остались следы, но в основном ты здоров. Так случилось с Марийкой.
Правда, в бригаду землекопов ее не приняли. Маленькая, хрупкая, она, конечно, не справилась бы с тяжелым кайлом, не привыкла бы орудовать лопатой. Ее обучили штукатурному делу и направили работать на строительство жилого городка.
Марийка подружилась с девчатами, учила их украинским песням, грустным и задушевным. Девчата в ответ пели залихватские уральские частушки. Марийка улыбалась — задумчиво, одними губами — и частушки не подхватывала. И теперь, после смерти Григория, она любила все веселое. Но смотрела на веселье только со стороны, сама в нем не участвовала. Словно порвалась в ней какая-то звонкая струна и остались лишь те, на которых веселой песни не сыграешь.
Подруг было много. Но самым близким, самым родным человеком на Магнитке всегда оставался Абдулла. Их связывала любовь к Григорию, светлая, незабвенная память о нем. Абдулла заботился о Марийке, помогал ей. Сам он работал уже старшим горновым на второй домне. Марийка привыкла к тому, что Абдулла всегда рядом. Если она собиралась с девчатами в клуб, временно расположившийся в бараке, он неизменно шел с ними. Если ей нужно было съездить в Карталы за покупками, оказывалось, что Абдулла давно собирался сделать то же самое и только ждал попутчика. Марийке даже в голову не приходило, отчего общительный молодой парень, на которого с интересом поглядывают девчата, до сих пор не женат и даже не ухаживает ни за кем. Сама она ко всем относилась теперь ровно. Была убеждена, что любовь приходит однажды и если уж она не принесла счастья, значит, суждено теперь греться у чужого: радоваться чужим радостям и чужой любви.
Абдулла всегда был рядом. Но однажды, когда Марийка очень ждала его, не пришел. Это было накануне свадьбы Лены Терновой. Абдулла знал, что вечером, после работы, Марийка пойдет в магазин купить для Лены подарок. И Марийка была уверена, что, как всегда, выбирать подарок они будут вместе. И на свадьбу отправятся, конечно, вместе.
Давно растаяло где-то на краю степи багровое солнце и полиняло, поблекло небо. Давно переоделись и разбежались из общежития девчата, а единственный в городе «универсальный» магазин работал последний час. Марийка стояла у окна, то снимала, то надевала косынку, прислушивалась к шагам в коридоре. Абдулла все не шел, и она вдруг заволновалась: не случилось ли с ним чего? Торопливо, едва попадая ключом в замочную скважину, закрыла дверь, перебежала дорогу и очутилась в мужском общежитии.
Абдулла стоял посреди комнаты в пальто и кепке, будто только что собирался уйти. Увидев Марийку, он смутился, неловко предложил ей стул.
— А я испугалась, — облегченно вздохнула она. — Думала, не заболел ли. Вчера ведь жаловался, что голова болит...
И тут же вскочила со стула.
— Ну, идем! А то магазин закроют.
Всегда готовый помочь, Абдулла почему-то медлил. Прошелся по комнате, остановился вполоборота к Марийке, сказал неуверенно:
— Может, одна сбегаешь? У меня сегодня... дела...
— Какие? — искренне удивилась Марийка.
И впервые за все время, сколько она его знала, Абдулла уклонился от ответа, чего-то не доверил Марийке. Она долго смотрела на него непонимающе, потом осторожно попятилась к двери и, только оказавшись на пороге, проговорила:
— Извини меня. Я ведь не знала... Надоедаю тебе, время отнимаю.
— Это только сегодня, — мягко сказал Абдулла. — Так уж получилось...
Он старался смотреть на нее весело, но глаза светились необычным блеском и выдавали новое, непонятное Марийке состояние его души.
— Ты только не сердись на меня.
Ей послышалась в его голосе едва уловимая боль.
— Нет, нет! Что ты!
Она выбежала за дверь и уже из коридора крикнула:
— До завтра!..
В магазин она не пошла. Свернула на соседнюю улицу, спустилась к реке... Бродила бесцельно и долго, стараясь успокоиться, пытаясь понять: что же произошло? Почему Абдулла не захотел идти с ней и почему это ее так ранило?
Она придирчиво перебирала в памяти все свои поступки за шесть лет их дружбы и не находила таких, которые могли бы оттолкнуть Абдуллу.
Однажды потеряв любимого, она теперь больше всего боялась потерять друга.
Назавтра Абдулла отказался пойти на свадьбу Лены Терновой. Отыскал Марийку на работе, скороговоркой объяснил, что опять занят, что обещал провести вечер с товарищами. И ей вдруг все стало ясно.
— ...Я ведь Лену-то эту почти не знаю. Только и видел в клубе, когда ты нас познакомила, — пытался оправдаться Абдулла, а Марийка смотрела на него уже прямо, открыто и всепонимающе.
— Ты прав, — сказала она спокойно. — Ходить на свадьбу к незнакомым людям совсем не обязательно.
ПОРТРЕТ НА СОЛНЕЧНОЙ СТОРОНЕ
Значит, это не так уж часто случается, чтобы «дружба навеки», «дружба на всю жизнь»... Марийка заставляла себя думать о другом. Например, о том, что бригада Лены Терновой, в которой она работала, ловко «обставила» штукатуров с пятнадцатого дома. На днях будут подводить итоги соревнования, и победителями, конечно, окажутся они, терновцы. Доменщики опять останутся недовольны, потому что дом пятнадцать, который могут не сдать к сроку, обещан им. Даже квартиры уже распределены. И Марийке представлялось усталое, озабоченное лицо мастера Шевчука, жена которого только что из больницы — родила сына, а живут в общежитии. У Шевчука в бригаде работает Абдулла... И опять заплетались, путались горькие мысли, опять закрадывалось в Марийкину душу чувство одиночества.
Ей все было ясно. Абдулла полюбил... Он стесняется сказать об этом Марийке и боится вызвать недовольство «той» девушки, ради спокойствия которой, возможно, и отказывается от прежних добрых отношений. По-видимому, он не скажет Марийке об этом прямо. Да и не обязательно.
Абдулла и на самом деле стал реже видеться с Марийкой. Он все куда-то торопился, не смотрел ей прямо в глаза. И наконец однажды зашел в девичье общежитие не один. Избегая Марийкиного взгляда, шумно поздоровался, представил свою спутницу:
— Познакомься, Марийка. Это Зина Соловейко, заведующая нашей лабораторией.
Девушка пожала руку и слегка покраснела. Они втроем пошли в клуб, посмотрели выступление самодеятельности, потом Зина и Абдулла проводили Марийку до дому. Марийка почувствовала себя в этой прогулке «третьей лишней». Зина смущенно молчала, а Абдулла был рассеян. С этих пор Марийка часто встречала их вместе.
Дом пятнадцать все-таки был сдан к маю, и в праздничные дни мастер Шевчук отмечал свое новоселье. Квартира из двух комнат, светлая и пока полупустая, вместила человек тридцать. Среди приглашенных была Марийка. А когда гости стали рассаживаться вокруг двух сдвинутых вместе столов, вошли Абдулла и Зина.
Марийка обрадовалась их приходу.
В разгар веселья, когда Шевчук, развернув певучий баян, заиграл «Амурские волны», она ускользнула от ухаживающего за ней весь вечер парня и подбежала к Абдулле:
— Пойдем, потанцуем!
Первым его движением было отказаться. Это уловила Марийка. Но в следующее мгновение он взял ее за руку, и они вошли в круг танцующих. Марийка погрозила Абдулле пальцем и с легким укором сказала:
— Пожалуй, мой лучший друг меня и на свадьбу не позовет...
Абдулла рванулся, словно хотел уйти, но Марийка удержала его.
— Не сердись, — торопливо добавила она. — Я ведь все понимаю. Я рада за тебя.
Пока танцевали, он смотрел мимо нее каким-то пустым, остановившимся взглядом, вяло переступал ногами. И Марийке уже хотелось, чтобы скорее прекратилась музыка, чтобы Абдулла подошел к Зине. Но вальс все не кончался. Абдулла молчал, а Зина, стоя в уголке, украдкой бросала на него недовольные взгляды. Это было мучительно, и Марийка остановилась среди танца, как могла безмятежнее сказала Абдулле:
— Я устала.
Он будто очнулся.
— Я устала, — повторила Марийка. — Выйду на улицу...
И стала пробираться к выходу.
Дверь квартиры была раскрыта настежь. Марийка вышла, в нерешительности остановилась у подъезда: уходить домой, ни с кем не простившись, было неудобно, а возвращаться не хотелось. Все-таки решила вернуться, как вдруг услышала за своей спиной громкие торопливые шаги.
Бледный и решительный перед ней остановился Абдулла.
— Что с тобой? — вырвалось у Марийки.
— Я больше не могу, — глухо сказал он. — Мне противно притворяться!..
Узкие черные глаза его впервые за последнее время смотрели на Марийку прямо и пристально.
— Я люблю тебя!
Она ахнула, метнулась в сторону, как от внезапного удара, закрыла лицо руками.
— Нет! Нет, нет! Что ты говоришь? Опомнись...
Абдулла отнял ее руки от лица, упрямо и беспощадно повторял:
— Я люблю тебя. Это правда. Я не могу побороть, не могу заставить себя...
Она вся съежилась. Абдулла посмотрел на нее с откровенной грустью:
— Но... мне ничего не надо. Я... не имею права. Я помню об этом.
Он медленно, тяжело повернулся и ушел в дом. Марийка прислонилась к холодной стене подъезда и беззвучно заплакала.
Это случилось через пять лет после смерти Григория.
А еще через год Марийка согласилась стать женой Абдуллы. Потому что поняла: она не смогла бы жить без него.
Оказывается, приходит к человеку вторая любовь...
Молодым супругам дали комнату. Они внесли в нее свои нехитрые пожитки и, не сговариваясь, первым долгом повесили на солнечную сторону увеличенный портрет Григория.
...Портрет висел в комнате на том же месте. Я слушала обстоятельный, несколько отстраненный — будто не о себе — рассказ Марии Степановны и была благодарна случаю, раскрывшему мне простые и удивительные судьбы. Я смотрела на портрет Григория, на фотографию Абдуллы — в тонкой ореховой рамке на письменном столе — и думала о красоте этих людей, об их дружбе, любви, бескорыстной и высокой. А Мария Степановна продолжала рассказ:
«...родились сыновья, В честь друзей их назвали Григорием и Вениамином...»
А потом началась война. Комбинат получил военные заказы, все цехи стали работать с нагрузкой, какую не могли и предполагать проектировщики. И ни на минуту не прекращалось строительство. В декабре 1942 года зажглись огни пятой домны. На очереди была шестая. Магнитогорцы тоже чувствовали себя солдатами: каждая скоростная плавка была равна выигранному сражению.
И все-таки магнитогорцы рвались на фронт. Смелые, горячие люди, они не случайно десять лет назад бросили свои родные места и приехали в голую степь, хмурую и бескрайнюю. Не случайно за небывало короткий срок построили в этой степи гигантский комбинат и большой город. Магнитогорцы сердцем слушали каждое слово партии и, когда она обращалась к народу, говорила ему о своих решениях, понимали это очень просто и верно. Каждый считал: партия обращается лично к нему. Так считал и Абдулла. Он обучил своей специальности троих пареньков из школы ФЗО и настоял, чтобы его отправили на фронт.
Марийка вырвалась на час из швейной мастерской, где теперь работала и где в три смены женщины шили солдатские шинели и гимнастерки. Она проводила мужа на вокзал, постояла с ним на платформе возле состава. Абдулла был весел, разговорчив, но Марийка видела: весел он только для нее. В добрых глазах мужа появилась суровость. И не по документам, не по обмундированию, а по одним только глазам можно было признать в нем солдата.
...В комнату незаметно, будто крадучись, входят сумерки. Диван, стол, стулья, книжные шкафы темнеют, оплывают, теряют четкость контуров. Зажигаются на широком проспекте яркие фонари. На земле — мир... Город у подножия горы Магнитной достроен. Он в несколько раз больше, чем в тот день, когда уезжал из него солдат Аламов. Впрочем, если говорить точнее, то слово «достроен» не подходит к Магнитогорску, как не подходит, пожалуй, к тысячам советских городов. По крайней мере сами магнитогорцы и сейчас говорят примерно так же, как когда-то говорил Абдулла: «Вот развернем еще комбинат, достроим город, тогда...» Но, наверное, и «тогда» магнитогорцы будут считать, что не все сделано.
...В комнату входят сумерки. Ветер пойманной птицей бьется в полотняных шторах. За окном — асфальтовый разлив широкого проспекта. На земле — мир!..
Мария Степановна смолкает, и мы обе сидим притихшие. Она — во власти воспоминаний, я — под обаянием ее рассказа. В самом деле: она рассказала все это как спела песню. И грустную. И радостную. Мы молчим, а песня еще звучит. Я вслушиваюсь в ее звучание, хочу, чтобы оно осталось в моей душе, как остаются светлые следы от встреч с чистыми и светлыми людьми. Песня все еще слышится... И вдруг ее обрывает громкий, настойчивый стук в дверь. Мария Степановна вскакивает, спешит в коридор и возвращается вместе с сыном. Григорий зажигает свет и шумной радостью наполняет просторную комнату.
— В общем, решено! — торжественно говорит он и расстилает на столе географическую карту. — Вот сюда... — Он ведет от Магнитогорска красную карандашную линию. Линия уходит за Урал, пересекает Красноярский край, поворачивает круто вверх, и карандаш замирает на Крайнем Севере, у Норильска. — Вот сюда едут ребята из десятого «Б».
Мария Степановна недоумевающе поднимает брови и осторожно спрашивает:
— А вы? Разве вы передумали?
Узенькие глаза Григория загадочно щурятся, поблескивают веселой лукавинкой.
— Передумали! Северные стройки — это, конечно, здорово! Трудности там, экзотика... Но ведь в Челябинске строят новые домны. Комсомольские!
Мария Степановна смотрит на сына нежно, восторженно и немножко грустит. А Григорий не перестает говорить:
— Завтра в горком заявления понесем. Ты ведь не будешь против?
Мария Степановна гладит сына по жесткому ежику коротких иссиня-черных волос, тепло спрашивает:
— Кем же ты там работать будешь, на стройке-то?
— Хоть кем! — горячо выпаливает Григорий. — Рабочим... землекопом! — И вдруг громко, заразительно смеется: — Я и забыл! Землекопов-то теперь нет. Вместо них экскаваторы. — Он складывает карту, становится серьезным. — Работу возьму, какую дадут. Пусть даже самую трудную...
Мария Степановна тихо соглашается и прячет от Григория затуманившиеся глаза.
1957 г.
Владимир Турунтаев
НАШЕ МУЖСКОЕ ДЕЛО
Мы с ней проехали в общей сложности около тысячи километров: в то утро, когда отправлялись в Орск за битумом, на счетчике выскочила цифра с тремя нулями — сто одна тысяча, а по возвращении из последнего рейса до следующей круглой цифры оставались уже сущие пустяки.
Один из совхозных руководителей шепнул мне по секрету, что с Тоней Яровой ездить небезопасно: эта лихая девица может на обычной полевой ухабистой дороге разогнать свой «газон» километров этак до девяноста — мыслимо ли дело! «Ведь это же машина, сложнейший механизм — какая-нибудь гайка нечаянно отвернется или там болт выскочит, и конец тебе на такой скорости! Ведь девчонка — разве она удержит баранку, если что? Вы поглядите на ее руки — ими только скрипку держать, а на баранке их и не видно...»
Тоня и правда маленькая, тоненькая. В своей рабочей блузе она смахивает на мальчика, а в платье — на девочку-подростка. И только смуглое, с заостренными чертами лицо и твердый, очень серьезный взгляд темных блестящих глаз выражают совсем не детскую волю и энергию.
Что же касается ее «лихости», то на этот счету меня свое мнение. Если бы не круглая цифра на счетчике, о которой я говорил, можно было бы подумать, что Тонина машина только что сошла с заводского конвейера, — такой у нее свежий, опрятный вид. Да и не только вид: за весь тысячекилометровый наш путь — ни единой остановки «по техническим причинам», разве что у бензоколонки.
В дороге я часто смотрел на ее руки. Порою мне казалось, что они бездействуют, свободно лежат на баранке. Казалось, что им просто нечего делать — так послушна машина. Когда мы проезжали через живописные Губерлинские горы — их здесь называют «оренбургской Швейцарией», — дорога то круто взмывала вверх, то так же круто, стремительно ныряла вниз. А Тоня почти не переключала скорость: на третьей спускалась под уклон, на третьей же поднималась на очередной перевал — до того она точно рассчитывала ход машины.
...Избитая колдобинами дорога вдруг выпрямилась, выгладилась и зачернела свежим асфальтом. Я подумал, что тут-то и прокатит меня Тоня «с ветерком», тем более что мы были одни на шоссе, когда вечером подъезжали к Оренбургу. Машина шла ровно, спокойно. Асфальт, словно вскипая, приятно шелестел под колесами.
Спидометр по-прежнему показывал шестьдесят километров в час. Я не выдержал и попросил Тоню поднажать. Ни один мускул не шевельнулся на ее лице, но стрелка спидометра подобралась к семидесяти километрам.
— А еще?
— Хватит, — сказала Тоня. — Если бы новая была машина...
Двухдневный рейс в Оренбург показался мне довольно утомительным. Особенно длинны были последние десятки километров — ночью, по неровной полевой дороге. Засветятся впереди огоньки, думаешь — вот она, Николаевка, центральная усадьба нашего совхоза. Ан нет, какое-то незнакомое село. Часто спрашивать у Тони, сколько еще осталось ехать, — неловко. И вдруг вижу улыбку на ее лице:
— Засекайте время — через двадцать минут будем дома.
Она ни разу не посмотрела на часы. Но на центральную усадьбу мы приехали ровно через двадцать минут.
Вот несколько историей из ее шоферской жизни, которые Тоня рассказывала мне в дороге.
«ПРИВЕТ ИЗ ХАЛИЛОВО!»
Самая тяжелая работа у нас — зимой. В рейсы ходим целым караваном, машин по шесть-восемь, а то и больше. В одиночку — нельзя, пропадешь в снегах, степи-то у нас, в Оренбуржье, вон какие!
Вставать надо часов в шесть утра, чтобы до начала смены успеть разогреть двигатель. В восемь все водители собираются в кружок и гадают: пройдут машины или нет. За ночь все дороги заметет — как хочешь, так и езжай. Потом звонок: трактор дают. Ну, раз трактор, то и гадать больше нечего. Едем.
Чаще всего мы возим грузы со станции Халилово. Это километров сорок от совхоза.
Как-то возвращались с углем. Первые двадцать километров одолели быстро, к вечеру добрались до Ново-Рудного и оттуда стали звонить в совхоз: нас сопровождал один трактор, так мы хотели попросить, чтобы еще другой навстречу вышел. Не дозвонились — столб, что ли, телефонный бураном повалило. Все же решили ехать.
Трактор ползет впереди, разгребает снег. За ним наша головная машина — самосвал «ЗИЛ-130». На нем — опытный шофер Николай Бутенко. Буран все сильнее. Впереди на дороге сугробы все выше. Вот самосвал за трактором уже буксует. Стоп! Все шоферы выскакивают из кабин, бегут толкать застрявшую машину. Протолкнули, ждут, когда подойдет следующая. Но сил наших не хватает. Достаем тросы, по очереди цепляемся к трактору, и он нас протаскивает на буксире. Одну машину протащил метров триста, возвращается за другой, потом за третьей... Все время выскакиваешь из кабины — то цеплять трос, то отцеплять.
А потом так вовсе дороги впереди не стало — одни сугробы. Вот работенки прибавилось трактористу: пришлось пустить в ход экскаваторный погрузчик, который уголь на станции грузил.
А ночь уже. Метет так, что не видно сигнальных огней передней машины. Снегом залепило ветровое стекло, а «дворники» не работают: на резинки намерзло льда с палец.
Приходится держать открытым боковое стекло, все время выглядывать наружу.
Понемногу, но двигаемся вперед. И чем меньше остается до дому, тем тяжелей. В каких-нибудь четырех километрах от совхоза самосвал Николая забурился так, что уже и трактор не мог его вытащить. Остановилась вся колонна. Собрались мы в кружок: что делать? Главное — бензин на исходе, ведь всю дорогу буксовали.
Решили послать единственный наш трактор в совхоз за подмогой. Сидим, ждем. Я закутала ноги в запасной ватник да еще «москвичкой» запахнулась — ничего, терпеть можно. Только спать сильно хочется, глаза сами так и закрываются. Ну, тут уже мы друг за другом приглядываем...
Пришел второй трактор. Совместными усилиями вытащили из сугроба самосвал. Потом один трактор подцепил две машины, другой две — поехали! В девять утра были дома.
А то еще был случай. Тоже несколько машин с утра занарядили в Халилово за дровами. И метель была. Водители стали просить трактор. Пока они там договаривались с начальством, мы вдвоем — Гена Кулешов и я — взяли путевки и поехали. Неохота было сидеть и ждать.
— Где застрянем, там и дождемся остальных, — сказал Гена.
У меня машина совсем старая тогда была. Гена уйдет вперед, а я буксую да буксую. Мигну ему фарами — он вернется, подцепит меня, вытащит. Поедем дальше. Немного погодя опять: я завязну — Гена меня вытащит. А когда и он тоже буксовал, я его машину задним ходом выволакивала из снежной колдобины. Под конец мы не стали отцеплять трос, так на привязи друг у друга и двигались: он забурится — я его вытягиваю назад, я застряну — он меня вперед тащит.
А когда и на буксире ни взад, ни вперед — беремся за лопаты.
Но вот совсем выбились из сил. Лопаты уже в руках не ворочаются. Решили вернуться: несколько часов уже прошло, а нашей колонны не видно и не слышно. Чтобы развернуться, надо добраться до разъезда. Но разъезда все нет и нет. Развернуться никак нельзя. Мало-помалу ковыряемся, кое-как ползем. Доползли до Ново-Рудного. А дальше дорога хорошая — к двум часам были в Халилово. Сами удивились.
Оттуда сразу позвонили в совхоз:
— Привет! Где машины?
— Вышли, — ответили нам.
Ну, вышли — так вышли. Значит, скоро будут. Ждем час, ждем два. В пять вечера снова звоним в совхоз.
— Давно уже вышли машины, — отвечают, — ждите!
В восемь часов, наконец, наша колонна подъехала к дровяному складу. Водители все злые, обступили нас с Геной и давай ругаться:
— Выскочки, чтоб вас!..
А мы только посмеиваемся.
ПОСЛЕДНИЕ ДЮЙМЫ
Тоже зимой было. Мы с Николаем Бутенко везли из Халилово оборудование для комбайнов. Николай, как более опытный шофер, ехал первым, я — за ним. У меня в кабине сидела пассажирка. Молчаливая такая женщина — и десятка слов за дорогу не проронила. Не люблю неразговорчивых попутчиков. А еще того хуже, когда твой пассажир дремлет. Тогда и самой спать хочется. Говорят, если шоферу дремлется, — надо петь песни. Вот и неправда. Я сама люблю петь, но в дороге, особенно в дальней, никогда не пою. Самое верное средство от дремоты — веселый разговорчивый пассажир.
Проехали Гай, от него до совхоза уже рукой подать. Был вечер, слегка мела поземка. Вот и плотина. Вся запорошена снегом — ни дороги, ни следов не видно. Николай вылез из машины, попробовал ногами — наст твердый. Поехал дальше. Я — за ним. В самом конце плотины он опять, смотрю, останавливается и меня подзывает: поперек пути свалены огромные трубы, за ними — глубокий снег. Проезд закрыт. Надо возвращаться, искать другую дорогу.
Николай развернулся первым, отъехал, вылез из машины и закурил.
Я открыла дверцу, одна нога на подножке, другая на педали. Медленно сдаю машину назад, выкручиваю баранку. Пассажирка моя жует пряник.
Вот машина стала поперек плотины. Позади, совсем рядом, обрыв, и там, внизу, на тридцатиметровой глубине — черным-черно. Смотрю на передние колеса. Нет, не развернуться, еще немного надо сдать. Машина послушная, я за нее спокойна. Протекторы новые — не пробуксовывают. Еще чуть-чуть... Теперь, думаю, хватит: задний борт уже навис над краем плотины. Чтобы переключить скорость, надо было сесть в кабину. Я, как видно, сделала слишком резкое движение, и нога соскользнула с обледеневшей подножки. Попыталась ухватиться рукой за дверцу, но лишь провела пальцами по ребру и — прямо под машину. Приподнявшись, увидела перед собой переднее колесо. Оно медленно-медленно поворачивалось, наползая на меня: машина продолжала пятиться к обрыву. Еще немного, и она полетит в пропасть!
Но тут сработала мгновенная реакция, которая есть у каждого шофера. Все, что последовало дальше, произошло помимо моего сознания. Не помню, как выскочила из-под машины, как очутилась в кабине, как переключила скорость. Пришла в себя, когда мой «газон», чуть вздрогнув, послушно тронулся вперед.
Посмотрела на пассажирку, а она ни о чем и не догадывается — все жует пряник. Я и не стала ей ничего говорить.
КРЕСТНИК
Шофером я начала работать в Карагандинской области. Может, слыхали про Щербаковский совхоз в Нуринском районе? «Комсомольская правда» еще писала, как там у нас двое трактористов остановили пожар в поле. Пока прибыла подмога, они вдвоем опахали целый массив пшеницы и спасли хлеб от огня. Я в то время на водовозной машине ездила — обслуживала сто домов, школу, больницу и еще бригады.
Романтика: едешь, бывало, по поселку, а к тебе со всех сторон кто с ведрами, кто с бидоном, кто с кастрюлей. Знай только останавливайся, снимай шланг, а потом опять забрасывай его наверх и снова останавливайся, наливай воду.
Сто домов — сто остановок.
Раз наполнила я цистерну и поехала на отдаленный участок. Там, возле свинофермы, железный бак стоял. Только я стала в него сливать воду, как подбежал мужчина, ухватился за шланг, стал вытаскивать его из бака.
— Потом воду сольешь. Жене рожать надо — в больницу вези!..
Подъехала к дому. Усадила женщину в кабину, муж тоже хочет втиснуться, да места для него нет. Чуть не со слезами просит:
— Уж как-нибудь. Проводить надо!..
Да не садить же его на цистерну.
Двинулись в путь. Пассажирка моя обеими руками вцепилась в сиденье, охает. Дорога, известно, полевая, с колдобинами. Чуть тряхнет машину — женщина кричит в голос. Я стараюсь ехать потише. И тогда она сама начинает меня торопить:
— Ох, милая, не успеем до больницы-то!..
Я осторожно жму на педаль. Хорошо, что не успела я из цистерны воду слить: с грузом не так трясет. Но все равно каждый оборот колеса чувствуешь. Когда на дороге попадается выбоинка, невольно руки нажимают снизу на баранку: так и хочется приподнять машину.
Проехали километров пять, а у меня руки прямо деревянные, спина взмокла. Страшно я устала. Женщина принялась меня успокаивать.
— Ничего, ничего, милая, уж как-нибудь...
Заехали на центральную усадьбу. Остановила я машину возле больницы — нянечки в халатах выбежали, подхватили мою пассажирку под руки. Только ввели в помещение, как она и разродилась. Мальчик...
Еще бы немного, и пришлось бы мне самой принимать его.
На другой день заехала проведать женщину. В палату меня, ясно, не пустили. Через окошко показала она мне своего парня:
— Крестник твой.
И потом, как встретит в поселке, все кричит:
— Эй, крестная, заходи чайку попить!
ОБГОН
В уборку у нас на вывозке зерна обычно работают командированные из города шоферы. Своих не хватает.
С одним из таких у меня история вышла. Я возила пшеницу на элеватор со второго отделения,а он — с первого. Ну, как-то мы одновременно разгрузились, и он говорит: «Подожди, вместе поедем, я только в магазин забегу». Дорога почти до самого совхоза одна, только я думаю: парень незнакомый, чего это ради мне его дожидаться? Села в машину, поехала. Ко мне еще старушка напросилась. Разговариваем. Скорость — километров семьдесят в час.
Через сколько-то времени смотрю — в зеркале трехосный «ЗИЛ». Тот парень, командированный, идет на обгон, дорогу просит. Ну, я его пропускаю. Поравнялся, рукой помахал. Смеется. Мол, знай наших. Вышел вперед и давай потихонечку сбавлять скорость. Сбавляет, сбавляет, а я не сразу сообразила, что он это нарочно. Тоже притормаживаю. Гляжу, на спидометре уже сорок километров. Ну, думаю, хватит! Захожу слева, сигналю, прошу дать дорогу. И он тоже подался на левую сторону. Не пропускает меня и все сбавляет скорость. Я уже к самому кювету прижалась — нет, не пропускает. Нервничаю: ему шуточки, а я время теряю.
Погрозила кулаком. Вижу в его зеркале, как он скалит зубы.
Но вот он взял правее, и я вышла вперед. «Газончик» мой опять, как на крылышках, полетел.
А парень позади маячит на своем «ЗИЛе». Опять скалит зубы и просит дорогу.
Что мне было — тоже с ним играть? Пропустила. Он пронесся мимо и потихонечку прибавляет и прибавляет скорость, но не так, чтобы очень, а словно вызывая меня наперегонки. Когда стрелка дошла до семидесяти километров, я решила, что хватит, а он все дразнится и дразнится: то умчится далеко-далеко, то опять маячит перед глазами, пылит в самое лицо.
Ладно. Мы со старушкой не обращаем на него внимания, разговариваем. Проехали уже половину дороги. А парень все резвится. И вот старушка моя вдруг примолкла, подалась ближе к ветровому стеклу и даже потерла его концом полушалка. Потом тронула меня за руку:
— Погляди, милая: никак, горит!..
Из-под кузова «ЗИЛа», с правой стороны, где выхлопная труба, вьется черненький дымок.
И сразу у меня к этому дурню отношение переменилось. Вот, думаю, ни за грош машину угробит и сам без прав останется. Дурень, думаю, и только! Решила догнать его, предупредить.
А «ЗИЛ» уже еле виден на дороге. Я прибавила скорость. На спидометре семьдесят пять... Ничего, дорога укатанная, можно ехать.
Помаленьку догоняю. Вот поворот. Парень притормозил. Я ему в окно рукой показываю, чтоб остановился. Куда там! Опять загазовал. Пыль теперь в сторону стало относить, и нам со старушкой хорошо было видно, как все гуще и гуще дымило под кузовом.
Я опять нагнала его. Сигналю вовсю, прямо как на трубе играю. И руку из окна не вынимаю, машу.
Нет, не дает дорогу! Смеется! А тут старушка хватает меня за другую руку, которая на баранке:
— Ну его, милая, к лешему! Ведь убьемся-а!
Как назло, ни одной встречной машины.
Но вот, смотрю, «ЗИЛ» подался вправо. Уступил дорогу. Но впереди — поворот, и значит — обгонять нельзя. За поворотом парень снова прибавил газу. Старушка охает:
— Смертынька... Смертынька...
Я тогда остановила машину, старушку высадила и — догонять парня. Огонь у него ветром так раздуло, что уже и язычки видно стало.
Все же когда я голову из окна высунула и пальцем возле лба покрутила — понял, наконец, что я не играю с ним. Затормозил. Потушили мы с ним огонь. А потом уж я за той старушкой вернулась.
ЧАСЫ С БОЕМ
Постойте, куда же я тогда ездила?.. Кажется, в Челкар за запчастями. Восемьсот километров туда, восемьсот обратно. Вымоталась изрядно. Домой вернулась на четвертые сутки, среди ночи. Поставила машину в гараж и сама — на боковую. Было воскресенье. Думаю, на работу не идти — отосплюсь за весь рейс.
Не тут-то было! Рано-рано забарабанили в дверь: в контору зачем-то понадобилась.
Прихожу, а мне говорят:
— Готовься, Тоня: сегодня соревнования, тебя включили в совхозную команду.
Я глаза вытаращила:
— Какие еще такие соревнования?
— Районные, — говорят, — по фигурному вождению. В «Вишневых горках», на стадионе, будут проводиться.
— Да вы смеетесь! — чуть не плачу в ответ. — Я спать до смерти хочу...
А мне:
— Поспать, Тоня, всегда успеешь. Подумай о чести родного совхоза.
Делать нечего, пришлось ехать.
Команду нашу возглавил сам завгар Маяковский Василий Данилович. Он первый и выступал. Три ошибки сделал: колечко не снял со столба, по доске одним задним колесом проехал, а не обоими, еще на последнем, самом трудном управлении срезался.
Ездили на одном и том же самосвале. Судья рядом сидит. Смотрит, чтоб скорость была постоянная — двадцать километров в час. Время на все фигуры — десять минут.
Села в кабину — низко, ничего впереди не вижу. Все смеются надо мной. Положила на сиденье чей-то полушубок, вроде ничего стало.
Поехала. Первая фигура — «Заезд в гараж». Надо было в один прием развернуться на узенькой дорожке и задним ходом войти в ворота. Ну, да места много было.
А вот на восьмерке я свалила флажок. Думала, он слева должен остаться. А судья вдруг говорит: справа. Уже поздно было отворачивать.
На последней фигуре тоже сплоховала. Надо было на скорости остановиться у черты сперва передними колесами, а потом — задними. Передними колесами я правильно остановилась. А задними немного не дотянула — машина-то не своя.
В общем, второе место мне присудили. И приз: часы настенные с боем. Они у меня в комнате висят.
* * *
Я бы не стал утверждать, что женское дело, — водить грузовые машины. Скорее всего, это дело сугубо мужское. И если бы кто-нибудь из женщин у меня спросил совета: идти ли работать шофером на грузовую машину, я ответил бы: нет, лучше не надо. Потому что очень уж тяжелая для женщины эта работа.
Но ведь можно и так рассудить: если Тоня Яровая выбрала себе мужскую профессию, значит, на свете нет другой профессии, которую она сумела бы полюбить так, как эту. А любимая работа не может быть слишком тяжелой.
Ей предлагали перейти на легковую машину, да она не согласилась. Я спросил — почему.
— Всякому свое, — ответила Тоня. — Мне нравится в далекие рейсы ездить. Нравится, что в грузовике я сама себе хозяйка, подчиняюсь только дорожным правилам и маршруту, который указан в путевке. И почти всегда уходишь в рейс и возвращаешься из рейса с новым пассажиром, который чего тебе только не расскажет в дороге. А на легковой машине — что... Привез ты начальника, скажем, на зерноток, и он там занимается своими делами час, другой... А ты дремлешь в машине, смотришь, как другие шоферы нагружают кузова зерном, везут хлеб на элеватор, возвращаются и снова становятся под погрузку...
Да, всякому свое, ничего не скажешь. И, наверное, очень даже неплохо, что в мужском коллективе совхозного автопарка есть такая Тоня Яровая.
1972 г.
Рустам Валеев
ДОЛЖНО ЖЕ БЫТЬ В ЖИЗНИ ЧТО-ТО ТАКОЕ...
1
Друзья как будто бы не понимают его скоропалительного решения, а ему не хочется долго объяснять. Он только говорит:
— Должно же быть в жизни что-то такое...
— Да, да, — кивают друзья.
На их лицах недоумение: зачем такие разговоры и почему Мансур Кадыров, компанейский парень, не пьет пива и портит им культурный отдых?
Они выходят из кафе, небрежно набросив на плечи шуршащие плащи. В Казани осень, тепло, дождливые нити играют в свете фонарей, тополя несут вдоль блещущих тротуаров купы сумеречного тумана.