Она бессильно опустила руки. Сумка соскользнула с плеча и упала на землю. Оленич нагнулся, поднял сумку, повесил себе на плечо и прижал к своей груди голову Жени. Она не плакала, а точно обмерла, потеряв дар речи.

— Пойдем, Женя. Пойдем простимся… Люди должны прощаться и прощать. И, как сказал мой старик, это нужно не для мертвых, а для живых. Прощая других, сами очищаемся. Пойдем, милая, тяжелый груз свалился нам на плечи — вся война навалилась на нас с тобой. Пойдем попрощаемся…

— Молчи, Андрюша. Ты не успокаиваешь меня, а доводишь до слез… А с какой мучительной надеждой смотрят на нас раненые!

Увидев тело отца, уже подготовленное к захоронению, она опустилась на колени, склонилась головой на грудь покойного и только теперь заплакала. Видно, Еремеев рассказал уже всем, что Женя — дочь капитана. Люди сочувственно смотрели на горестно склоненную девичью фигуру, и кто-то даже проговорил тихо:

— Нет, братцы, я пожалуй, возьму свою трехлинейку да пойду на подмогу ребятам…

Оленич распорядился похоронить старших офицеров — капитана Истомина и майора Дороша — в одной могиле, под молодыми березами.

— Мы еще вернемся к этому месту. Эту могилу мы никогда не забудем. Кто может, берите оружие.

Женя подошла к нему, положила руки ему на плечи:

— Понимаю, тебе нужно быть там… Иди. Я тоже возьмусь за свое дело…

Главное, что она услышала его голос и сама отозвалась. Она говорила, и слезы текли из ее глаз. Но это уже не было важным.

Она пересилила свое горе, самое себя. Истоминский характер!

— Держись, Женя!

Он шел на правый фланг.

Ему необходимо было узнать, что же с тем предателем, убийцей капитана? Нашли ли его? Может быть, убит? Не мог же он на глазах у всех перейти реку! Или затаился под обрывом, куда не достают пули и не могут залетать гранаты. Там только скрытно можно его взять. А взять необходимо, если, конечно, он жив. Нельзя такую сволочь оставлять безнаказанно!

Неожиданно ему наперерез вышел Еремеев, а с ним — Николай Кубанов и автоматчик. Сначала Андрей удивился, но тут же вспомнил, как Дорош разговаривал по телефону со штабом и как ему пообещали прислать конвой за паникером.

— Что тут у вас? — спросил обеспокоенно Кубанов. — Трус? Паникер?

— Предатель.

— Мне приказано доставить его в штаб дивизии.

— Поздно. Он убил Истомина.

— Но ведь Истомин должен был арестовать его!

— Не успел. Предатель выстрелил прямо в живот капитану.

— И что? Скрылся? Им контрразведка заинтересовалась.

— Возможно. Пойдем, ребята расскажут тебе подробнее.

Знакомый уже Андрею пехотный сержант повторил все как было, а солдат с ручным пулеметом показал противотанковое ружье Крыжа, которое нашли в окопе.

— Куда он прыгнул? — спросил Кубанов. — Мне нужно убедиться, что он убит.

Андрей остановил:

— Погоди. Это мое дело.

— Но меня специально послали за ним!

— Сказал же тебе сразу: ты явился слишком поздно. Ребята его уничтожили. Вот проверю сам…

Стараясь не привлечь внимания противника, Оленич пополз среди зарослей. В одном месте к реке вел заросший овражек. Из него хорошо проглядывался крутой берег, а между обрывом и водой среди огромных гранитных валунов скрючившись сидел Крыж, трусливо озираясь. Значит, бойцы не попали в него, и теперь он, наверно, уже думал, что спасен. Нужно было сделать так, чтобы этот трус поднял голову. И Оленич притаился, выжидая. Так проходили минута за минутой. И вот на мгновение Крыж поднял голову. Андрей несколько раз нажал на спусковой крючок пистолета Истомина. Крыж подскочил, крутнулся на одном месте и упал. Андрей увидел, как кровь залила лицо предателя. Он свое получил!

Хмурый и молчаливый, Оленич вышел из оврага. Кубанову сказал:

— Говорил же тебе, что он убит.

В Стенхоп Холл мы вернулись в понедельник, и несколько дней в доме царило оживление, так как к детям приходили их друзья. В небольших дозах мне это оживление по душе, особенно по праздникам — на Рождество, на День благодарения, на Пасху — это напоминает мне, вероятно, мои собственные школьные годы.

— Жаль, — спокойно ответил Николай. — Ну да все равно, где его расстрелять. Прости, друг, я обязан вернуться в часть. Жаль. Тебе здесь жарко, а я ничем не могу помочь. Как Женя?

Дети из богатых семей, как правило, знают, как себя вести. Их с детства приучают к правильному ведению беседы со взрослыми. Они, конечно, с ними и вовсе бы не общались, но раз уж приходится, то ребята делают это умело. В жизни их ждет успех и счастье.

Каролин и Эдвард заказали себе билеты, естественно, на разные рейсы, так что мне предстояли две поездки в аэропорт Кеннеди, причем в неудобное время. Именно в такие минуты я начинаю жалеть, что у нас нет шофера. Мы могли бы отправить наших детей на такси, но, после того как я послал к черту своих родителей, я чувствую себя несколько… словом, не так, как всегда.

— Ты знал, что Истомин — ее отец?

— Да ну? Вот это кино! То-то он все время с нами, всегда рядом! И ничем не выдали себя… Молодцы! Передай ей мое сочувствие. А тебе вот от меня на память: закончил, когда узнал, что увижу сегодня тебя.

Дети наконец улетели, дом затих. Несколько дней подряд шли дожди. Я ездил в свой офис в Локаст-Вэлли, чтобы хоть чем-то заполнить дни, но много не наработал, только нашел один нужный мне документ, касающийся дома в Ист-Хэмптоне. Один из дней я провел за подсчетами моих расходов, пытаясь вычислить, какой же доход на капитал я получу после продажи дома и уплаты всех долгов. Я мог бы, как и прежде, вложить эти деньги в покупку нового дома и избежать налогов, но я знал, что не буду покупать новый дом в ближайшем будущем, возможно, даже — никогда. Эта мысль, возникшая внезапно, поразила меня до глубины души. Не то чтобы мне не хватало денег на эту покупку, нет, просто я принял решение не загадывать на будущее. Современная жизнь толкает человека к предсказуемости его будущего — рассрочка на тридцать лет, депозиты на семь лет, стабильные ставки и программы обеспечения в старости. Но последние события показали мне, что я неспособен предсказывать или планировать свое будущее, так черт с ним, с этим будущим. Поживем — увидим, я ведь всегда хорошо ориентировался, когда попадал в другие страны, так почему же я не сориентируюсь в будущем?

— Прощай, друг! — растроганно промолвил Оленич и обнял Кубанова.

Прошлое — это другое дело. Вы не можете его изменить, но можете убежать от него, оставив там воспоминания и старых знакомых. Теперь моей целью стало плавание в бесконечном настоящем, я, как капитан на собственной яхте, должен был держать только главный курс, лишь слегка изменяя его в зависимости от ветров, течений и того, что появится на горизонте.

— Еще свидимся.

Я уже собирался покидать свой офис, как зазвонил телефон, и моя секретарша Анна вошла в мой кабинет, вместо того чтобы связаться со мной по селектору.

Кубанов быстрым твердым шагом пошел в сторону железнодорожного полотна, Оленич же стоял и смотрел вслед. Потом развернул бумажку: это были стихи.

— Мистер Саттер, я знаю, вы просили не соединять вас ни с кем, но звонит ваш отец.

Андрей положил стихи в нагрудный карман гимнастерки, взял автомат и пошел туда, где шло сражение — в центр обороны. Там, наверное, Райкову и пехотинцам очень трудно.

Я снова присел за стол, и, непонятно по какой причине, передо мной опять возникла картина: мы плывем с моим отцом в лодке, я вижу, как его рука сжимает мою. Потом моя рука выскальзывает из его ладони, я пытаюсь вновь поймать ее, но отец уже отвернулся, он разговаривает с кем-то, возможно, с моей матерью.

Над всей передовой, от фланга до фланга, бой не утихал. Противник торопился закончить операцию до темноты, чтобы не откладывать на завтра, а бойцы Оленича — стрелки, пулеметчики, пэтээровцы, все до одного, — сопротивлялись по всему фронту, не отступали ни на шаг. Увеличивалось количество убитых и раненых, ослабевали боевые порядки, но отпор не ослабевал. Оленич, поистине удачливый и неуязвимый, старался везде побывать, всем помочь, ободрить уставших до смерти людей.

— Мистер Саттер?

Осенний день догорал. Солнце почти касалось горных вершин. И кажется, земля начала остывать от зноя и от огня. Противник, видимо, предпринимал последнюю атаку — он бросил в наступление, возможно, все, что мог. Автоматчики шли вперед и прокладывали пехоте дорогу. Уже начали долетать до передних окопов гранаты. Где-то сзади стреляли из пушек.

— Скажите ему, что я не хочу с ним говорить, — ответил я секретарше.

Она, казалось, совсем не удивилась, просто кивнула и вышла. Я смотрел на зеленый огонек на моем телефоне, через несколько секунд он погас.

— Ленту! — крикнул Райков, не отрываясь от прорези прицела своего «максима». — Скорее ленту!

Из офиса я направился прямо в яхт-клуб. Я прошел к своей яхте, забрался в каюту и стал слушать, как по крыше барабанит дождь. В такую погоду лучше не выходить в море, но если очень надо, то, в общем, большой опасности нет. При таком ветре и дожде вы вполне сможете плыть, не подвергая свою жизнь опасности. Бывают шторма, при которых опасность неизмеримо больше, бывают очень опасные ураганы, представляющие прямую угрозу. Бывает так, что выйти в море означает неминуемую смерть.

Но около него не было ни одного бойца. Тогда пополз Еремеев. Он схватил две коробки, стоявшие на дне окопа, двинулся к пулемету. Но на его пути взметнулся столб дыма, земли и черно-желтого огня. Раздался оглушительный взрыв, даже земля вздрогнула. Еремеев упал, потянув на себя жестяные коробки, снова сделал два-три шага и свалился вниз лицом. Кинувшись к своему ординарцу, Оленич перевернул его на спину. И впервые увидел, что у Еремеева чистые и, словно у куклы, голубые глаза. Старик держался спокойно — не хотел показать ни страха, ни боли.

Море учит многим простым навыкам, без которых не обойтись и в обычной жизни. Но мы всегда склонны забывать прописные истины или вспоминаем их с опозданием. Вот почему мы, как и моряки, иногда попадаем в беду.

— Вот, Андрейка, какие дела, значит… Моя очередь пришла. Это из танков. Они у нас в тылу. Я видел их.

Мы можем быть капитанами своей судьбы, подумал я, но не ее хозяевами. Или, как говорил мне, еще мальчишке, мой старый инструктор по парусному спорту: «Бог посылает тебе погоду, малыш. То, что она сделает с тобой или ты с ней, зависит от того, насколько ты хороший моряк».

Попытался подняться, но закашлялся, выплюнул кровь, достал из кармана брюк окровавленный сверток.

Это то, что касается подведения итогов.

— Думал, домой вернусь. Не дала война… Ты будешь живой, командир. Тебе надо жить и все заново строить. Заново. Вышли это моей дочери. Пусть отцовская память будет ей вместо благословения. Или себе оставь. Вспоминай иногда… Все… Уходи, сынок… Сзади танки…

Это были последние слова ефрейтора Еремеева.

— Ленты! Патроны давайте! — кричал Райков.

И рядом слышались немецкие голоса.

Откуда-то появился Антон Трущак, весь забинтованный, с палкой в руке. Подтащил по ходу сообщения коробки с пулеметными лентами. Он был из тех раненых, которые решили снова взять оружие и стать в строй.

Глава 22

Оленич посмотрел туда, где старик видел танки! Но танков не было видно за кустами. И вдруг заметил, как подкрадываются между кустами к пулемету два немецких автоматчика. Он их заметил первым и бросил гранату, потом дал длинную очередь из своего ППШ и понял, что уже некуда идти: сражение переметнулось в боевые порядки батальонов, бой идет отдельными очагами. И он занял оборону около пулемета Райкова. Вытащил из ниши две «лимонки» и положил на бруствер. Тут же — запасной диск. Осмотрел и проверил автомат…

Рассвет утром в пятницу был светлым и ясным. Сюзанна уже давно встала и отправилась на прогулку верхом.

Занятия живописью в соседней усадьбе подошли к концу, и предполагалось, что скоро нас пригласят на просмотр — как только Анна Беллароза найдет подходящее место для картины, а Сюзанна подберет подходящую раму. Я сгорал от нетерпения, когда же настанет этот день. Шутка.

Сначала его обдало каким-то неживым, тлетворным ветром. Потом вздыбилась земля, и пламя метнулось перед глазами. Что-то навалилось на него, давило все сильнее и сильнее. А в ушах звучал чей-то голос: «Сзади танки, сынок…»

Я пил уже третью чашку кофе, решая, чем мне сегодня заняться, когда раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал голос Фрэнка Белларозы.

Но в сознании тлел слабый огонек. Жив? Пошевелил рукой — двигалась, попробовал ее поднять — не пускал песок. Понял: его присыпало. Почувствовал, как учащенно билось сердце. Живой! Его оглушило, примяло, но он цел. Выбрался из-под кучи песка и вспомнил о своих гранатах. Где они? Чтобы вдруг на них не подорваться. Где автомат? Диск? Глаза почти не видели.

— Что у тебя сегодня? — спросил он.

— Семь.

Послышался стон. Кто стонет? Кто-то из ребят ранен. Протер глаза. Вокруг непрерывно гремели выстрелы. Но пулемет молчал. Странно: Райков неподвижен, словно выжидает или прислушивается. Но поза безвольная, видно, так устал этот веселый и неутомимый парнишка. Андрей и сам чувствовал себя на пределе, кажется, продлись еще немного день и не наступи ночь, он бы тоже так свалился с ног. Тело словно пережеванное — песком примятое. И в голове шум, звон. Непрерывный, монотонный… Хотелось убежать из этого гула. Сквозь туман сознания и какую-то внутреннюю неподвижность пробилась мысль: «Это контузия, меня оглушило и здорово тряхнуло».

— Что?

Вблизи кто-то вновь застонал. Может, Алимхан? Он находился недалеко. Андрей всматривался в густеющие сумерки, но глаза болели, слезились и почти ничего не видели. Кто-то же был рядом! «Неужели никого нет? Не может быть. Не все же погибли… Где же они, мои пулеметчики? Может, их тоже присыпало песком?»

— Сегодня я встал в семь. Больше ничего. А у тебя?

Но вот он увидел Трущака. Старик сидел на откосе развороченного снарядом окопа и обеими руками держал ногу. Оленич хотел встать и подойти к солдату, но не смог устоять, свалился в траншею. Потом все же почти на четвереньках он добрался до Трущака.

— А мне надо кое-что у тебя спросить. Здесь поблизости есть какой-нибудь пляж?

— Вы ранены? — спросил он. — Сейчас попробую перевязать…

— Здесь поблизости несколько сот миль пляжей. Тебе какой нужен?

— Не надо, командир. Ты сам еле дышишь.

— Я приметил тут одно место, знаешь, где заканчивается шоссе. Там еще есть знак «Проход воспрещен». Это что, ко мне относится?

Послышались голоса. Разговаривали немцы. Недалеко. Андрей приподнял голову, но за кустами ничего не увидел.

— Это называется Фокс-Пойнт. Это частное владение, но пляжем пользуется вся Грейс-лейн. Там давно никто не живет, и владельцы усадьбы разрешили посещать пляж всем желающим.

— Сережа! — тихо позвал Оленич. — Полосни по ним! Мы ведь еще живы!

— Вот и хорошо. Я прогуливался там на днях. У меня и в мыслях не было нарушать какие-то там запреты.

— Он убитый, — еле выговорил Трущак. — Убитый Серега…

— Ты ничего и не нарушил. — Он что, свихнулся, что ли? Я добавил: — Да это и грех-то небольшой.

— Какой был парнишка! — прошептал Андрей.

Уже не было силы разговаривать, опустело все внутри — ни жалости к себе и погибшим, ни какого-то удовлетворения, что выстояли под таким вражеским натиском, под такими атаками. Окутывало забытье, равнодушие… Упасть, пусть снова привалит песком, может, прекратится, наконец, шум и звон в голове. Отчаянье овладело им, словно в предсмертной тоске хотелось кричать… И вдруг шум превратился в ритмичный повтор: стук-стук, стук-стук. Андрей напряг внимание, стараясь освободиться от тяжести отупения и безразличия. Донеслось явственней: стук-стук, стук-стук. Ритм такой настойчивый, даже веселый! Нет, это уже не в голове. Нечто иное. Вслушивался всем живым, что осталось в теле, — в сумеречной дали выстукивало, вызванивало. Какая-то новая азбука подавала сигнал жизни. Стук-стук — приближалось, — стук-стук. Да это же поезд! Сомнений нет — идет бронепоезд! Он идет! Путь ему открыт и безопасен.

— Да. Там, где я раньше жил, тоже существовали всякие запреты, знаешь? Не гадь там, где живешь, и не плюй на тротуар. Если тебе очень не терпится, езжай за пределы Маленькой Италии и тогда уже делай что хочешь.

Оленич так разволновался, что прояснилось сознание, а тело наполнилось энергией. «Бронепоезд прошел, мы выполнили задачу!» — дрогнувшим голосом прошептал Андрей. Ему хотелось поднять бойцов, собрать их вокруг себя и сказать: «Спасибо, братцы, что выстояли! Мы выполнили боевой приказ!» А еще хотелось предстать перед комбатом и сказать ему самое приятное, чего он ждал в жизни: «Ты выиграл этот бой, капитан Истомин! Это был твой главный бой!»

— Но в ресторанах устраивать стрельбу не возбраняется, не так ли?

Вглядываясь в полутьму, прислушиваясь к обманчивой тишине, Андрей мысленно звал своих солдат: «Ребята, братцы, отзовитесь! Старшина Костров, накорми бойцов!»

— Это другое дело. Послушай, давай прогуляемся с тобой в это место.

— В Маленькую Италию?

Не бойцы отозвались на его призыв, а послышался громкий разговор вражеских солдат: Андрей так явственно услышал немецкую речь, что инстинктивно очутился около пулемета, развернул его и прорезал тьму огнем в направлении голосов. Он не разжимал рук и ничего не видел и не слышал, пока его не подняло вместе с пулеметом, взметнуло и швырнуло на дно окопа…

— Нет, в Фокс-Пойнт. Жду тебя у ворот через пятнадцать-двадцать минут.

— У сторожевого домика?

Показалось, что он целую вечность лежит во тьме. Было больно, дышать стало трудно. Но снова подумал: живой! С трудом, хватаясь руками за лозу, которой был оплетен окоп, он поднялся, прислонился спиною к стенке и огляделся: пулемет разбит, исковеркан, а вверху чистое звездное небо. С безразличием обреченного глянул в ту сторону, куда тяжело прогромыхал бронепоезд. Он прошел мимо, не сделав ни единого выстрела по противнику. Но солдаты Истомина продолжали сражаться, это уже были его, Оленича, солдаты. Они дрались, несмотря ни на что. И вот там, в вечернем, теряющемся в полутьме пространстве, вспыхнув, повисла зеленая ракета. Она горела такой яркой, такой ласковой звездой, что даже не сразу поверилось в ее реальность. Хотелось крикнуть: «Братцы, зеленая ракета!» И обнять всех, кто сегодня сражался в бою. «Не забыли нас! Помнят о нас!»

— Да. Покажешь мне этот пляж.

Была почти ночь. Перестрелка утихла.

Я понял, что ему надо что-то обсудить со мной, но он не хочет делать этого по телефону. В наших телефонных разговорах никогда не проскакивало то, что я являюсь его адвокатом. Я предполагал, что он собирается преподнести этот факт в качестве сюрприза для Феррагамо в нужный момент.

Противник прекратил наступление.

— О\'кей? — уточнил он.

Оленич тихонько засмеялся. И тут же подумал: теперь бы увидеть Женю. «Только в ее глазах, в ее понимании ты — самый лучший во всем мире», — вспомнились слова Истомина.

— О\'кей.

Тишина…

Но вот из соседнего окопа донесся стон. Это Алимхан. Андрей хотел подняться и помочь, но не смог — пронзительная боль в груди, в бедре снова свалила его в песок.

Я допил кофе, натянул свои джинсы и мокасины и выждал двадцать минут, чтобы потом совершить десятиминутную прогулку до ворот «Альгамбры». Вы думаете, этот сукин сын уже прохаживался там? Нет. Тогда я подошел к сторожевому домику и постучал в дверь. Мне открыл Энтони-Горилла.

— Алимхан! Алимхан! Ты слышишь меня?

— Ай, командир, — слабым голосом отозвался юноша. — У меня под сердцем печет… Так горячо! Я уже не увижу мои горы, командир.

— Что? — спросил он.

— Ну что ты, джигит… Мы с тобою молодые и сильные. Мы два батыра. Мы же победили!

Через его плечо я мог видеть одну из комнат домика. Она совсем не была похожа на подобную комнату у Аллардов, и в ней находилось еще одно гориллоподобное существо, видимо, это был Винни. За столом вместе с ним сидели две женщины, сильно смахивающие на проституток. Должно быть, это были Ли и Делия. Винни и проститутки, как мне показалось, нагло ухмылялись, глядя на меня.

В бессильном отчаянии Оленич понял, что, наверное, не сможет помочь молодому джигиту, потому что сам испытывал невыносимую боль в груди. И вспомнилась ему дорога в мрачном ущелье, и освещенные солнцем камни, и на скале женщина в длинном черном платье с протянутой в руках чашей. Эта балкарская женщина тогда утолила его жажду. Где же она теперь? Хотя бы глоток…

Горилла снова повторил свое приветствие:

Рядом зашуршали кусты: кто-то пробирался к нему. Вспомнил, что под ногами в песке автомат. Нагибаться было невозможно, трудно, и все же он поднял оружие: он живой и еще может защищаться.

— Что?

Но перед ним появилась Женя. Она привела с собою раненого старика Хакупова и посадила его возле сына.

Я переключил внимание на него.

— Женя, ты жива? — спросил Оленич. — Почему вернулась?

— Ты что, не в курсе, почему я сюда пришел? Если меня позвали, ты должен сказать: «Доброе утро, мистер Саттер. Мистер Беллароза ждет вас». А свое «что» оставь при себе. Capisce?

— Шора Талибович попросил провести его к Алимхану. Старик тяжело ранен в грудь, навылет…

Прежде чем Энтони успел извиниться или сказать что-то еще, на пороге появился дон Беллароза собственной персоной. Он что-то сказал Энтони на итальянском, затем сошел с крыльца и, взяв меня под руку, повел прочь.

Старый кабардинец сидел рядом с сыном, гладил Алимхану руками голову и уже из последних сил говорил;

— Сыны мои… Свет наш! Вы защитили Ошхамахо.

Беллароза был в своем обычном костюме, то есть в блейзере, водолазке и брюках. Цвета на этот раз были выбраны соответственно — коричневый, белый и бежевый. Я заметил также, что он приобрел себе пару мокасин, а на левой руке носил теперь часы спортивного фасона «Порше», ценой долларов в двести. Кажется, он начал вживаться в образ обитателя здешних мест, вот только осталось растолковать ему, что нельзя носить нейлоновые эластичные носки.

Алимхан протянул руку к отцу:

Мы шли по Грейс-лейн в сторону Фокс-Пойнт.

— Ты совсем стал белым, мой отец. Борода твоя как пена горного водопада. И голова твоя как вершина Ошхамахо — Горы Счастья… Мое сердце рвется из груди! Силы меня покидают, отец. Мы вместе умираем?

— Таких людей, как Энтони, лучше не выводить из себя, — предупредил меня Беллароза.

— Ну что ты, — тихо сказала Женя, — ты еще увидишь свою маму…

— Пусть лучше он больше не выводит меня из себя.

— Нет, вижу смерть! Отец…

— Да?

Женя прислонилась к Андрею. Заглядывая ему в лицо, прошептала:

— Послушай. Если ты пригласил меня на свою территорию, то твои головорезы должны относиться ко мне с уважением.

— Мне хорошо, Андрюша. Мы живы. Ты — рядом! Даже умереть около тебя — хорошо…

— Да? Так ты тоже заговорил об уважении? Ты что, итальянец, что ли? — удивился он.

— Успокойтесь, дети, — с достоинством сказал старик. — Смерть, как и солнце, глазами не увидишь…

— Послушай, Фрэнк, ты сегодня же предупредишь своих молодцов, включая твоего шофера Ленни и этих недоумков с их стервами, что дон Беллароза относится к мистеру Саттеру с уважением и требует этого же от остальных.

* * *

Он молча смотрел на меня.

Так закончился для Оленича первый период Великой Отечественной войны. Он выжил, снова воевал, был ранен, долго скитался по госпиталям и опять воевал, пришел, наконец, в те места, где его застала война. В Карпатах и затерялся его след.

— Хорошо, но только не заставляй больше меня ждать тебя. О\'кей?

— Постараюсь.

Мы пошли дальше по Грейс-лейн. Интересно, сколько людей сейчас наблюдало за нами из своих «башен из слоновой кости»?

— Слушай, тут ко мне заходил твой сын, — вдруг сказал Беллароза. — Он рассказывал тебе?

— Да. Он говорил, что ты провел его по всему поместью. Очень любезно с твоей стороны.

— А, ерунда. Хороший парень. Мы с ним поболтали немного. Он похож на тебя, верно? И так же любит задавать вопросы в лоб. Он меня спросил, откуда я взял столько денег на восстановление этой усадьбы.

— Ну, я не учил его задавать такие вопросы. Надеюсь, ты ему объяснил, что он лезет не в свое дело?

— Нет. Я сказал, что много работал в выгодной сфере бизнеса.

Надо будет поговорить с Эдвардом о невыгодности преступных занятий и о расплате за грехи, напомнил я себе. Урок Фрэнка Белларозы, преподанный им его детям, вероятно, был менее сложен и укладывался в три слова: «Старайся не попасться».

Мы дошли до конца Грейс-лейн, здесь дорога делает разворот вокруг скалы высотой футов в восемь. Существует легенда, согласно которой пиратский капитан Кидд, закопавший свои сокровища на Северном побережье Лонг-Айленда, использовал эту скалу в качестве исходной точки на карте, показывавшей, где зарыт клад. Я рассказал об этом Белларозе.

— Поэтому это место и называется Золотым Берегом? — спросил он.

— Нет, Фрэнк. Оно так называется потому, что здесь живут богатые люди.

— Понял. Кто-то уже откопал клад?

— Нет, но я могу продать тебе карту.