Какая-то птица послала в ночное небо низкий, протяжный зов. Огюстина остановилась, ощутив, как в глубине души отозвалось её стенание. Птица томилась одиночеством. Она рассеянно провела рукой по груди, над сердцем, и наткнулась ладонью на длинный серебряный торквес. Обхватив пальцами подвеску, украшенную драгоценными камнями, сделала глубокий вдох, наслаждаясь благоуханием окружающих деревьев и цветов.
— Зачем ты здесь?
Огюстина резко обернулась и пристально вгляделась в полумрак, откуда прозвучал мужской голос. Показалось, что от группы тесно растущих деревьев отделился темный силуэт.
На обороте: Moscou. Russie. Профессору импер<аторского> Московс<кого> университета Степану Петровичу Шевыреву. В Москве. Близ Тверской. В Дегтярном переулке, в собствен<ном> доме.
— Кто ты? — Она не слишком обеспокоилась. В конце концов, это всего лишь сон.
— Зачем ты здесь? — повторил он.
Иванову А. А., 7 ноября н. ст. 1846
*
Огюстина перевела дух. Нет, ну только ей могло так подфартить, чтобы в её сон вторгся какой-то настырный мужчина. Ей что — за день не хватило упёртых мужиков? Однако она чувствовала, что он не позволит ей уйти, пока она не ответит.
— Это — мой сон, а не твой. Зачем ТЫ здесь? — Она бросила ему его же вопрос.
70. А. А. ИВАНОВУ.
Ее пальцы напряглись вокруг торквеса, она черпала из него успокоение. Забавно, раньше ей никогда не приходило в голову, что его можно носить. Ожерелье принадлежало Оливии, и до вчерашнего вечера у неё не возникало желания его надеть. Теперь же оно ощущалось, как если бы это была ее часть.
Флоренция. 7 ноября <н. ст. 1846>.
Мужчина вроде чуть замешкался в полумраке, а потом смело шагнул в аметистовый свет луны. Огюстина затаила дыхание. Вот теперь она знала наверняка, что спит. Никогда ещё, за все годы своих путешествий, она не встречала мужчины привлекательнее его.
Я получил ваше письмо из Неаполя
*, любезный Александр Андреевич, вместе с письмом от Софьи Петровны
*. Не отвечал на него по сих пор потому, что думал раньше вас увидеть, и потому, что на него ровно было нечего отвечать. За него следовало бы вас крепко выбранить, если бы я не знал, что подобное малодушие — не от вас, но от нерв ваших. В каждой строке письма вашего слышно, что нервы ваши шалят и бунтуют, не давая вам ни минуту покою. Охота вам заниматься всеми внешностями! Знали бы свою картину и ничего больше, — и всё бы само собой пошло хорошо. Нет, вижу я слишком хорошо, что у вас нет полной любви к труду своему. Молите бога о полученьи любви этой, — вот всё, что я могу вам сказать. Больше не сумею сказать и лично. И мне бы, по-настоящему, даже вовсе не следовало бы теперь ехать в Рим: он у меня совсем в стороне и не по дороге. Но нечего делать, я сделал уже глупость, взявши дорогу землей, и в наказание за это, сверх огромного круга и потери времени, должен даром, ни за что, ни про что, прожить четыре дни во Флоренции, в ожидании отхода дилижанса. Отсюда отправляюсь 10-го. Стало быть, если бог поможет счастливо добраться, 12 ноября буду в Риме, т. е. в будущий четверг, утром, в 9 часов, как сказывают в конторе
[370] дилижансов. А потому, если вам будет свободно, то приходите прямо в dogana или таможню ждать меня. В Риме я должен пробыть никак не больше двух дней и еду в Неаполь, а потому прошу вас заранее узнать у Ангризана или другого дилижанщика, какой есть, могу ли ехать с ним в субботу. В Риме хотел бы иметь комнату на солнце. Спросите у Моллера
*. Если у него есть такая, я бы лучше желал остановиться у него, чем в трактире. Но до свиданья. Молитесь, работайте и не думайте ни о чем, как только о вашей картине.
Он был очень высок, по меньшей мере, шести с половиной футов, и все это — одни чистые мускулы. Бронзовый оттенок его кожи казался скорее естественным, чем загаром. Возможно, он был родом с Ближнего Востока. Прямые чёрные волосы спадали на массивные плечи. Широкая грудь была совершенно голой, демонстрируя гладкую кожу. Мужчина был одет во что-то вроде килта, однако сей предмет одежды больше походил на то, что носили древние египтяне. Одеяние спускалось до середины бедра, оставляя его длинные, мускулистые ноги открытыми.
Тело мужчины было потрясающим, но ее очаровало именно его лицо.
Весь ваш Г.
Сила. Первое, что пришло в голову. Сила характера была очевидна в жёстких очертаниях подбородка и в прищуре его глаз. Да, с этим человеком не пошутишь. Широкий лоб, крупный, выступающий нос. За ней наблюдали его глаза, столь же темные как ночное небо. Он пристально смотрел на неё, не мигая и не отводя взгляда в сторону. Мужчина выглядел, как скульптурное изваяние, вырезанное из камня. В нём не было ни капли мягкости. Даже губы казались твердыми.
На обороте: Al signore signore Alessandro Ivanoff. Roma. Caffe Greco. Via Condotti, vicina alia piazza di Spagna.
— Это мой сон, а не твой, — возразил он, подходя ближе. Он двигался с неуловимой завораживающей грацией, удивительной для такого крупного человека. Она продолжала стоять на месте, в то время как он медленно обходил вокруг нее, окутывая жаром своего тела.
Языкову Н. М., 8 ноября н. ст. 1846
*
Это начинало жутко напоминать ее давешнюю встречу с Робертом. Разница лишь в том, что в Роберте её буквально всё отталкивало, тогда как этот незнакомец необъяснимым образом её притягивал. Ее соски сморщились, их отвердевшие кончики натянули тонкую ткань майки. Внизу живота зародилась пульсация, напоминая, как же давно у неё не было секса. Конечно, время от времени она пользовалась вибратором, но ничто не могло заменить ощущения сильного, твердого мужского тела, вонзающегося в неё.
71. Н. М. ЯЗЫКОВУ.
С тех пор прошло уже пять лет, как во время дальних раскопок у неё закрутился роман. Мужчина был археологом, так же, как и она, но из Австралии, — большой, белокурый и крепкий. Они жадно набрасывались друг на друга все эти две недели, пока он там был. Но он и в близкое сравнение не шёл с человеком, который продолжал медленно кружить вокруг неё.
Обоняние дразнил его запах: смесь кожи, мужчины и какого-то пряного мыла или одеколона. Вдыхая его, она ощутила, что её лоно увлажнилось, потому что этот неповторимый, присущий только ему мужской аромат, вытаскивал откуда-то из её глубин давно погребённую женскую суть. Его дыхание едва ощутимой лаской коснулось ее шеи.
Ноябр<я> 8 <н. ст. 1846>. Флоренция.
— Как тебя зовут?
Дрожь пронзила ее позвоночник, руки покрылись мурашками. Он был так близко, что его губы скользнули по краешку ее уха.
Пишу несколько строк с дороги. Я теперь во Флоренции. Здоровье милостью божией стало лучше. Я слышу, что и твое лучше, стало быть, всё возможно. Возможно и мертвого призвать к жизни. Спешу в Неаполь через Рим, где, может быть, найду твои письма. Спроси у Шевырева, получены ли им три мои письма
*: одно с уведомлением о послании к Плетневу предисловия ко 2 изданию «М<ертвых> д<уш>»; другое с приложением весьма нужного письма к Щепкину; третье
[371] с приложением предуведомления к новому изданию «Ревизора». Обо всем этом меня уведоми.
[372] Прилагаю при сем небольшую записочку Надежде Николаевне и небольшую записочку Авдотье Петровне
*, которые им препроводи. Затем до следующего письма; обнимаю тебя! Прощай! Всё адресуй в Неаполь, poste restante.
— Огюстина, — выдохнула она, шепот чуть слышно прошелестел в ночном воздухе. Его губы задели чувствительную кожу на её затылке, и она поняла, что он улыбнулся. Она пожалела, что не смогла увидеть этого. Ей почему-то казалось, что он не часто улыбался.
Твой Г.
— Огюстина, — повторил он. В его произношении её имя звучало как-то необычно.
— А твоё имя? — Ей страшно хотелось, чтобы имя соответствовало этому незнакомцу из её сна.
На обороте: Moscou. Russie. Николаю Михайловичу Языкову. В Москве. На Кузнецком мосту. В доме Хомякова.
— Рорик, сын Эвера и Хары. — Его зубы сомкнулись на мочке её уха, и он осторожно прикусил её.
Шереметевой Н. Н., 8 ноября н. ст. 1846
*
Огюстина закрыла глаза, когда этот лёгкий укус рикошетом пронёсся по всему ее телу. Капли её сока скатились по внутренней стороне бедра, мышцы лона свело в первобытной пульсации. Груди болезненно набухли, отчаянно желая его прикосновений, бедра колебались сами собой. Ей было жарко до этого, но у внешнего зноя не было ничего общего в сравнении с тем внутренним пожаром, что теперь полыхал в ней. Огюстина облизала губы, сухие и запёкшиеся.
72. Н. Н. ШЕРЕМЕТЕВОЙ.
— Рорик. — Она позволила его имени соскользнуть со своих губ. Это было хорошее имя. Сильное. И оно подходило ему.
Ноября 8 <н. ст. 1846. Флоренция>.
— Тебе не следует здесь находиться, малышка. — Он отступил назад и, обойдя вокруг, встал перед ней.
Малышка. Никто и никогда не называл её так, за всю её жизнь. Она была такого же роста, а порой даже выше, как большинство мужчин, которых знала. Но только не в сравнении с ним. Рорик был гораздо выше и крупнее её. Рядом с ним она действительно казалась себе, чуть ли не маленькой. И это её… возбуждало. Но, в то же время все эти внезапно возникшие ощущения смущали её.
Пишу к вам, мой добрый друг Надежда Николаевна, из Флоренции, с дороги.
[373] Здоровье, благодаря молитвам молившихся обо мне, а в том числе и вашим, гораздо лучше. Слышу, что всё в воле божией, и если только угодно будет его святой милости, если это будет признано им нужным для меня, то буду и совсем здоров. Теперь всё подвигаюсь к югу, чтобы быть ближе к теплу,
[374] которое мне необходимо, и к святым местам, которые мне еще необходимей. Желанья в груди больше, нежели в прошедшем году. Даже дал мне всевышний силы больше приготовиться к этому путешествию, нежели как я был к нему готов в прошедшем году. Но при всем том покорно буду ждать его святой воли и не пущусь в дорогу без явного указанья от него. Есть еще много обстоятельств, от попутного устроения которых зависит мой отъезд, над которыми властен бог и, которые все в руках его. Благоволит он всё устроить к тому времени как следует — это будет знак, что мне смело можно пускаться в дорогу. Но зна́ком будет уже и то,
[375] когда всё, что ни есть во мне — и сердце, и душа, и мысли, и весь состав мой — загорится в такой силе желаньем лететь в обетованную святую эту землю, что уже ничто не в силах будет удержать, и, покорный попутному ветру небесной воли его, понесусь, как корабль, не от себя несущийся. Путешествие мое не есть простое поклонение. Много, много мне нужно будет там обдумать у гроба самого господа, от него испросить благословения на всё, в самой то<й> земле, где ходили его небесные стопы. Мне нельзя отправиться туда неготовому, как иному можно,
[376] и весьма может быть, что и в этот год мне будет определено еще не поехать. Со многими из людей, близких мне, которые намеревались тоже к наступающему великому посту ехать в Иерусалим, случились тоже непредвиденные препятствия, заставившие иных возвратиться даже с дороги, в которую было
* уже пустились. А я иначе и не думал пускаться, как с людьми близкими сколько-нибудь моей душе. Я еще не так сам по себе крепок и душевно, и телесно, чтобы мог пуститься один. Нужно для того уже быть слишком высокому христианину, нужно жить
[377] в боге всеми помышленьями, чтобы обойтись без помощи других и без опоры братьев своих, а я еще немощен духом. Друг мой, молите<сь> же, да совершается во всем святая воля бога и да будет всё так, как ему угодно. Молитесь, чтобы он всё во мне приуготовил так, чтобы не было во мне ничего, останавливающего меня от этого путешествия. С своей стороны, я готовлюсь и от всех сил стремлюсь к тому, и стремленье это им же внушено. Да усилится же оно еще более! Вы получите от меня в подарок на днях книгу
*, которая покажет вам, что я готовлюсь и хочу быть готовым. Не скройте от меня ваших мыслей о моей книге; скажите мне всё, что скажет вам ваше сердце по прочтеньи ее, и молитесь обо мне. Теперь больше, чем когда-либо, нужны обо мне молитвы.
Огюстина была не слишком сексуальной женщиной, — однако, рядом с этим незнакомцем это почему-то стало не так. Его присутствие выпускало наружу ту ее часть, что она держала взаперти почти всю свою жизнь. Она была Огюстиной Митчелл — уравновешенным учёным, способной постоять за себя как физически, так и морально, со всеми мужчинами на раскопках. Она не узнавала в себе такую Огюстину — женственную, чувственную.
Весь ваш Г.
Расправив плечи, она уставилась на него, не обращая внимания на то, что он выглядел еще больше с руками, сложенными на массивной груди. Его бицепсы были просто огромны. Однако, всю свою жизнь, она никогда не отступала ни перед кем, и не собиралась начинать с какого-то типа из своего сна.
На обороте: Надежде Николаевне Шереметьевой.
— Почему мне не следует здесь быть? Это — мой сон.
Она почувствовала его недовольство, несмотря на то, что он не двинулся и не сделал ни единого жеста, выдающего его состояние. Этот человек был неимоверно сдержан.
Данилевскому А. С., 8 ноября н. ст. 1846
*
— Для тебя не безопасно находиться рядом со мной.
73. А. С. ДАНИЛЕВСКОМУ.
Огюстина наблюдала, словно заворожённая, как его длинные, крупные пальцы выпрямились и сжались в кулаки. Она не боялась, что он причинит ей боль. Напротив, у нее было чувство, что у этого мужчины огромная выдержка, возможно даже, иногда чересчур.
8 ноябр<я н. ст. 1846>. Флоренция.
— Почему это не безопасно? — Огюстина почти не узнавала мурлычущий, кокетливый тон собственного голоса.
Она шагнула к нему. Он не двинулся, даже когда она положила ладонь на середину его груди и почувствовала учащённые, тяжёлые глухие удары его сердца. Он не был столь безучастен, каким хотел казаться. Что-то толкнулось в ее живот, и она непроизвольно придвинулась ближе. Вне всякого сомнения, в неё упирался довольно внушительный возбуждённый член. Даже через несколько слоев одежды, разделяющей их, чувствовалось, какой он горячий.
Стыдно тебе позабывать меня и ни строчки не написать в продолжение какого-нибудь целого года! Стыдно так не уважать моими просьбами и считать ни за что мои душевные запросы! Но, вместо тебя, я прилагаю здесь письмо к милой жене твоей
*; она, верно, лучше твоего исполнит мою просьбу. Тебе же прощаю твое пренебрежение и неисправность и в доказательство этого прощения посылаю тебе экземпляр моей книги
*, о которой скажи мне подробно и чистосердечно свое мнение, не скрывая ни которого из ощущений своих, — всё внаружу! Ты уже и сам, я думаю, теперь можешь почувствовать, что мне наиболее будут приятны те замечания, которые для всякого другого были бы неприятны. Не скрой от меня также и мнений всех других людей, какие ни услышишь. А потому я прошу тебя — старайся, при всякой встрече с людьми всех сословий и всех образований, заводить разговор о моей книге и всё это тот же час записывать в письме,
[378] чтобы не позабыть, и не откладывая посылать мне. Сим только загладишь все прежние свои проступки и неответы на мои письма. Но прощай! Обнимаю тебя. Пиши в Неаполь, poste restante, и выставь мне самый удовлетворительный твой адрес. Мне очень жалко, когда письмо мое не доходит.
— Я не хочу этого, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Его глаза потемнели, когда он наклонил голову.
Твой Г.
— Тогда уходи. — Она провела пальцами по его ключице, прежде чем обследовать мощные мускулы его плеч. — Это всего лишь сон.
На обороте: Александру Семеновичу Данилевскому.
Он покачал головой, отчего его длинные волосы мазнули её по виску.
Россету А. О., 9 ноября н. ст. 1846
*
— Это — больше чем сон, Огюстина. И может быть, уже слишком поздно.
74. А. О. РОССЕТУ.
Прежде чем она успела спросить, что он имел в виду, он захватил ее рот своим. Относительно его губ она оказалась и права, и не права: они были твёрдыми, но и удивительно мягкими, в то же время. Его язык скользнул вдоль её сомкнутых губ, ища вход, и она с готовностью, охотно впустила его. Он проник внутрь, проведя языком по краю ее зубов, прежде чем исследовать глубину ее рта.
1846, ноября 9 <н. ст.>. Флоренция.
Рорик, казалось, высосал все дыхание из её тела, атакуя её рот. Она обняла его за шею, прижимаясь теснее. Где-то во время поцелуя он подхватил ладонями её попку, поворачивая к себе бёдрами так, что её холмик оказался прижатым к его вздыбленному члену.
Ваше милое письмецо, Аркадий Осипович, я получил. От Анны Михайловны Вьельгорской вы, я думаю, уже узнали о той обузе, которую мне угодно было возложить на вас
*. Как ни тяжело это бремя, но вы должны принять его, оно обратится вам в бремя легкое и приятное; то же должен сделать и Самарин. Его душе и его внутреннему спокойствию это будет, нужно.
[379] Скажите ему, что это говорит человек, уже имевший дело с душой.
[380] Но сверх того бремени вот вам еще другое бремя. Отправляйтесь к Плетневу и предложите ему услуги свои в печатаньи «Ревизора» (в том виде, в каком он будет игран в бенефис Щепкина и Сосницкого, с присоединением новой, никому не известной пиески, служащей ему окончанием, о чем, вероятно, вы уже <знаете> из предисловия, посланного к Анне Мих<айловне> Вьель<горской>). Плетневу, я уверен, некогда заняться: он должен быть теперь весь забросан делами, в том числе и моими. Возьмитесь держать корректуру и возиться с типографией вы. Это
[381] не так трудно. Плетнев вам расскажет, и вы вдруг всё смекнете. Нужно только, чтоб отпечатанье было окончено ко дню бенефиса, и книга тотчас же по представлении могла <бы> продаваться. От Александры Осиповны вот уже три месяца не имею ни строчки; не могу понять, что это значит, а я отправил уже три письма
*. Полагая, что она должна быть
[382] в Петербурге, я прошу вас это сказать и передать ей это маленькое письмо
*. Если ж она еще не в Петербурге, а в Калуге, то я прошу переслать его к ней немедлен<но>, и скажите ей также от себя, что ей не следует эту зиму оставаться в Калуге, но провесть хотя часть зимы в Петербурге, остановясь просто у Вьельгорских, ограничась одной комнаткой. На письмо это дайте мне немедленный ответ в Неаполь, адресуя в poste restante.
Огюстина застонала и попыталась перевести дух, но это было невозможно. Ночь, небо, луна, оазис, — все исчезло. Ничего не существовало, кроме Рорика. Время остановилось, а поцелуй всё продолжался. Она так бы и оставалась всю жизнь, но он, наконец, оторвался. С трудом дыша, Огюстина смотрела на него снизу вверх. Его глаза стали совершенно черными, а лицо еще более жёстким, чем прежде.
Весь ваш Г.
Если бы она встретила его где-нибудь в темном переулке, то испугалась бы до смерти. Но здесь, в своём сне, она чувствовала себя в безопасности. К тому же, каким-то шестым чувством она понимала, что он никогда не причинил бы ей вреда. Не физически. Огюстина не сомневалась в своих инстинктах. Они не раз за эти годы спасали ей жизнь, и она слепо доверяла им.
На обороте: St. Pétersbourg. Russie. Его высокоблагородию Аркадию Осиповичу Россети. В С.-П. Бурге, против церкви Пантелеймона, в доме Быкова.
— Ты должна уйти, пока ещё не поздно. — Его пальцы, сжимающие её ягодицы, напряглись, когда он произносил это предупреждение.
Смирновой А. О., 9 ноября н. ст. 1846
*
75. А. О. СМИРНОВОЙ.
Она приникла ближе, покрывая лёгкими поцелуями его подбородок.
— А мне кажется, что уже слишком поздно. — Огюстина не хотела уходить. Не сейчас.
Ноября 9 <н. ст.>. Флоренция <1846>.
— А для меня — ещё не слишком поздно, не так ли?
Письмо мое без означения месяца, числа и места
*, откуда писано, вы, вероятно, получили. Не прогневайтесь за это забвение выставить
[383] в надлежащем порядке, как следует, всё это на верхушке письма. Утешу вас тем, что я сей же час же вспомнил о том по запечатаньи письма. Впрочем, имея в это время столько дел и хлопот среди разъездов и в то же время среди других степеннейших занятий, мне извинительно было сделать эту оплошность. Всё же это, по крайней мере, более извинительно, чем не писать вовсе, как поступаете со мной вы. Но об этом довольно. Повторяю вам опять то же, что писал в последнем письме: если уже вы исполнили всё как следует и находитесь теперь в Петербурге, то мне не остается ничего более, как поцеловать мысленно прекрасные ваши ручки. Если вы до сих пор
[384] еще в Калуге, то оставляйте всё и поезжайте в Петербу<рг>. Вы теперь будете там так же нужны мне, как и самой себе. Поезжайте одни, без детей, если это хлопотливо; остановитесь прямо у Вьельгорских, они вам дадут комнатку. Нужно именно, чтобы вы были у них. Так я хочу, — скажите им; впрочем, они и сами почувствуют, что так нужно и так следует. Бог вас да напутствует во всем! Больше ничего не хочу прибавлять. Вы поступите умно и без моих указаний, поговоривши с Плетневым, которому тоже нужно придать более жару и рвения. Он несколько как будто вял или разучился действовать живо и расторопно.
Она обернулась на звук другого мужского голоса. Рорик обхватил её предплечьем поперёк живота, прижимая к себе. Вновь прибывший был не так высок, как Рорик, но всё же выше её. Его волосы, немного длиннее, чем у Рорика, были темно-каштановыми, а не черными. Он не был столь внушительным как Рорик, но всё равно представлял собой впечатляющий экземпляр мужской части человечества. Если бы она не встретила Рорика первым, то наверняка увлеклась бы им. Пленилась бы им.
Ответ на эту записочку дайте немедленно в Неаполь.
— Итак, это началось. — От того, как Рорик прошептал эти слова, у неё по спине пробежала дрожь, и не от удовольствия. Казалось, он не рад этому.
Весь ваш Г.
На обороте: Александре Осиповне Смирновой.
— Что происходит? — Она не была уверена, что ей нравится этот новый поворот событий в ее сне. Незнакомец, шагая к ним, не сводил с нее глаз. Рука Рорика, державшая её, на мгновение напряглась, но затем его хватка ослабла. Огюстина почувствовала себя обездоленной, брошенной, когда он отпустил её. Что вообще было необъяснимо. Она же только что познакомилась с ним. Однако она ощущала его надёжное присутствие за собой. Она знала, что он защитил бы ее, если бы посчитал, что это необходимо. Не то, чтобы она ощутила угрозу от пришельца. На самом деле, как раз наоборот.
Гоголь М. И. 14 ноября н. ст. 1846
*
Его глаза были насыщенного цвета темного шоколада. Освещением служило только бледное аметистовое сияние луны, но как это бывает во сне, Огюстина просто знала, что у него карие глаза, а не черные, как у Рорика. Его лицо было чем-то похоже на лицо Рорика, но его черты были более чётко прорисованы и не такие суровые. Они даже одеты были одинаково: в простые, похожие на килты льняные одеяния.
76. М. И. ГОГОЛЬ.
Рим. Ноября 14 <н. ст. 1846>.
— Вы — братья?
Должно быть, между ними есть какое-то родство.
Не могу постигнуть причины вашего молчания. Я думал было, что застану, по крайней мере, по приезде моем в Рим от вас письмо, но и здесь обманулся. Вот уже более трех месяцев с лишком, как я не имею о вас ровно никакого известия. Я начинаю беспокоиться, не пропадают ли вновь как-нибудь письма, потому что, если бы случилось что-нибудь у вас в доме, — какое-нибудь несчастие, от которого да сохранит вас бог, — кто-нибудь меня бы уведомил. Жду, что скажет мне Неаполь, куда отправляюсь на днях; авось-либо там
[385] лежит ваше письмо. О себе скажу, что здоровье, слава богу, становится несколько крепче, и если все обстоятельства хорошо устроятся, то надеюсь в начале будущего года отправиться в желанную дорогу на поклоненье гробу господню.
Мужчина покачал головой.
— По рождению — кузены. Но в душе мы братья, — добавил он. — Меня зовут Кирс, сын Фарака и Тэнии. Я воспитывался вместе с Рориком, после того, как мои родители умерли, когда я был ребенком.
Скоро после этого письма или, может быть, вместе с этим письмом получите вы небольшую книгу мою
*, которая содержит отчасти мою собственную исповедь. Ее мне следовало принесть перед моим отъездом. Посылаю вам выпущенный в печати отрывок из завещания, относящийся собственно к вам и к сестрам
*. Хотя, благодаря неизреченную милость божью, я еще раз спасен и живу, и вижу свет божий, но вы все-таки прочитайте это завещание и постарайтесь исполнить (как вы, так и сестры) хотя часть моей воли при жизни моей.
[386] Вы получите шесть экземпляров, из которых один для вас, другой для сестер. Третий экземпляр отправьте теперь же немедленно, вместе с приложенным при сем письмом
*, к Данилевскому, прося его, чтобы он уведомил как вас, так и меня о его получении немедленно. Четвертый экземпляр передайте Андрею Андреевичу
*, если он где-нибудь близко около вас; если ж он в Петербурге, тогда, разумеется, нечего отправлять. Вы можете только сказать ему, что один экземпляр был для него, но вы не послали его потому, что, находясь в Петербурге, он, вероятно, уже имеет его и успел прочесть.
[387] Но, вместо того, вы отдайте этот четвертый экземпляр, вместе с двумя последними, тем святым людям, которые молились обо мне по монастырям; просите, чтобы они прочли мою книгу и помолились бы обо мне еще крепче, чем когда-либо прежде. Мне теперь еще более нужны молитвы. Это сделайте непременно. У вас будут выпрашивать, под разными предлогами, сестры лишний
[388] экземпляр или для себя, или для приятельниц своих. Вы им не давайте: эта книга отнюдь не для забавы и не для ветреных светских девушек; здесь дело души, а потому нужно, чтобы ее прочли прежде всего духовники и люди, имеющие дело с душой и совестью человека. Прочие могут купить и повременить ее чтением. Вас прошу также, моя добрая и почтенная маминька, молиться обо мне и о путешествии моем и о благополучном устроении всех обстоятельств моих. Во всё время, когда я буду в дороге, вы не выезжайте никуда и оставайтесь в Васильевке. Мне нужно именно, чтобы вы молились обо мне
[389] в Васильевке, а не в другом месте. Кто захочет вас видеть, может к вам и приехать. Отвечайте всем, что находите неприличным в то время, когда сын ваш отправился на такое святое поклонение, разъезжать по гостям и предаваться каким-нибудь развлеченьям. Сестры мои, если им не посидится, могут одни ехать в Полтаву.
— Мне очень жаль. — Огюстина не знала, что еще можно сказать. Она понимала, что это такое — потерять семью. Ее родители были уже пожилыми, когда у них появилась она. Огюстина была поздним ребёнком, зачатым в период климакса, что явилось для них полнейшим сюрпризом. К тому времени, когда она закончила колледж, отец умер. Мать несколько лет спустя последовала за ним. У нее были двоюродные братья и сестры, рассеянные по всему свету, но она никогда не была близка ни с кем из них. Ее прибежищем стала работа.
Сестрам моим советую особенно прочитать покрепче приложенный при этом листок из завещания. И присоединяю
[390] им, сверх того, еще несколько слов, которые прошу их так свято исполнить, как бы последнюю волю уже умершего их брата:
Кирс наклонил голову и посмотрел на своего двоюродного брата.
«Чтобы с этих пор увеличили
[391] они ко всем ласковость и приветливость, гораздо в большей степени, чем прежде. У Лизы было что-то похожее на кокетничество, когда ей случалось говорить с молодыми мужчинами или просто быть при них. Чтобы это было выброшено из головы. Чтобы на всех молодых людей глядели они так, как сестра глядит на брата; чтобы были с ними искренни, простодушны, говорливы и говорили
[392] так просто, как бы со мною, как бы век были знакомы со всеми ими. Чтобы на всякого пожилого и старого человека глядели бы, как на родного и как на весьма любимого дядю, если не как на отца; чтобы прислуживали ему и показывали такое внимание
[393] и так упреждали бы малейшее желан<ие> его, чтобы ему показалось действительно, как бы перед ним его племянницы или внуки. Словом, чтобы повсюду вокруг распространилась даже молва о радушном угощении всякого гостя хозяйками деревни Васильевки и чтобы все знали, что есть действительно такое место, где всякий гость есть брат и наиближайший сердцу человек, несмотря на то, какого бы он состояния и звания ни был».
— Рорик?
Рорик вздохнул, его тяжелый выдох взъерошил ей волосы.
Вот мои прибавочные слова. В них мое душевное,
[394] искреннее желание, и кто исполнит его, тот, значит, любит меня, и не бесчувственно его сердце, и еще есть частица истинного благородства в его душе. Когда всё у меня устроится, как следует, и я буду готов к путешествию, уведомлю вас о том письмом из Неаполя. До того же времени, т. е. до половины генваря, адресуйте все ваши письма в Неаполь, poste restante.
[395] Теперь, покуда, вы можете посетить все монастыри, прося молитв обо мне, и бывать везде по делам вашим. Но с половины генваря я попрошу вас помолиться обо мне уже в самой Васильевке. Прощайте до следующего письма.
— Это — ее выбор.
— Что за выбор? — Заставив себя сдвинуться с места, Огюстина отошла от Рорика. Она стояла, наблюдая за обоими мужчинами. — О чём вы? — Это превращалось в очень разочаровывающий сон. Груди ломило, а ее естество пульсировало от желания. Она была не в настроении для загадок.
На обороте: Poltava. Russie. Ее высокоблагородию Марии Ивановне Гоголь. В Полтаву. Оттуда в д<еревню> Василевку. In Russia.
— Об удовольствии, — Кирс, позволяя словам соскользнуть с языка, приподнял уголки рта в улыбке. — Это о твоём удовольствии, и о нашем, если ты позволишь нам.
Протянув руку, он дерзко обхватил ладонью ее грудь, кружа большим пальцем вокруг набухшего соска.
Аксакову С. Т., ноябрь н. ст. 1846
*
Огюстина коротко вскрикнула и отпрянула назад, не совсем понимая, что делать с таким поворотом событий. Ее обеспокоенный взгляд метнулся к Рорику. Он следил за ней непонятным выражением лица.
77. С. Т. АКСАКОВУ.
— Рорик?
<Средина ноября н. ст. 1846. Рим.>
Его ноздри немного расширились, когда она произнесла его имя. Передняя часть его одеяния выдавалась вперёд, явственно давая знать о его возбуждении. Он обхватил своей большой ладонью её за шею и привлёк к себе. Опустившись губами к ее лбу, прикоснулся к коже легким поцелуем.
— Позволь нам доставить тебе удовольствие, Огюстина. Позволь нам прикоснуться к тебе, попробовать тебя, поделиться с тобой нашими телами.
Что вы, добрый мой, замолчали, и никто из вас не напишет о себе ни словечка? Я, однако ж, знаю почти всё, что с вами ни делается; чего не дослышал слухом, дослышала душа. Принимайте покорно всё, что ни посылается нам, помышляя только о том, что это посылается тем, который нас создал и знает лучше, что нам нужно. Именем бога говорю вам: всё обратится в добро. Не вследствие какой-либо системы говорю вам, но по опыту. Лучшее добро, какое ни добыл я, добыл из скорбных и трудных моих минут. И ни за какие сокровища не захотел бы я, чтобы не было в моей жизни скорбных и трудных состояний, от которых ныла вся душа, недоумевал ум помочь. Ради самого Христа, не пропустите без вниманья этих слов моих. Адресуйте мне в Неаполь. Раньше генваря последних
[396] чисел не думаю подняться в Иерусалим.
Огюстину сначала обдало холодом, а потом затопило горячей волной. Они хотели доставить ей удовольствие. Оба!
Ваш Г.
Жар растекался по ее коже. Все нервные окончания покалывало. Такого просто не могло быть.
Но это происходило.
На обороте: Сергею Тимофеевичу Аксакову.
Потому что это был сон. Чудесный, восхитительный, эротический сон.
Никогда, за всю её жизнь, у неё не было сна, реальнее этого. Ожив, все её тело пульсировало от желания, от сдерживаемой сексуальности. Она таила её так долго, даже слишком долго. Она хотела почувствовать их мозолистые руки на своей коже, прикосновение их языков к своей набухшей плоти, жёсткий натиск их членов, входящих и выходящих из её лона.
Гоголь М. И., 19 ноября н. ст. 1846
*
Если бы это происходило в действительности, то у нее никогда не хватило бы решимости на такое. Хорошо, может она и набралась бы храбрости получить желаемое, но с одним из них, а не с обоими сразу. Но это был сон. Понятий «правильно» или «неправильно» здесь не существовало. Не отводя глаз от Рорика, она кивнула.
— Да.
78. М. И. ГОГОЛЬ.
— Пусть будет так, — прошептал Рорик, покрывая жадными поцелуями её подбородок. Его большие ладони, проникнув под её майку, сдвигали её наверх, в то время как пальцы ласкали ее туловище. Она думала, что он коснется ее грудей, хотела, чтобы коснулся. Но он продолжал толкать майку вверх. Автоматически подняв руки, она разрешила ему стянуть с себя этот предмет одежды.
Неаполь. Ноября 19 <н. ст.> 1846.
Огюстина подошла ближе, позволяя своим обнажённым грудям тереться о твердые выпуклости его груди. Закрыв глаза, она подавила стон, поскольку ее соски отвердели еще сильнее. Рорик слегка ухватил ее за плечи и отодвинул от себя.
— Я хочу видеть тебя. — Его голос стал хриплым и низким.
Наконец в Неаполе нашел я письмо от вас (от октябр<я> 4)
*, писанное вами по возвращении вашем из Киева. Оно меня очень утешило, так же как и письма всех троих сестер. Велика милость божья, внушающая нам благие помышления. Так и ваша поездка в Киев, она была внушена вам богом, а потому и плоды ее благодатны. Благодарю вас всех за ваши письма. Одного только мне хотелось во время чтенья их: чтобы они были подлиннее. Всякое слово мне было приятно и всякая строчка приносила мне душевное удовольствие. Нет, мои добрые сестры, пишите мне всё, совершенно всё; вы теперь не можете написать пустяков. Благодаренье вечное богу: вы теперь на прекрасной дороге. Всякое малейшее происшествие, малейший, ничтожный случившийся с вами анекдот теперь будет не ничтожен, потому что он выразит или чувство, в то время вас наполнявшее, или состояние душевное ваше, или что-нибудь такое, что покажет мне ближе и лучше вас и поможет мне лучше понять вас и ваше назначение и братски помочь вам в стремленьи к тому совершенству, к которому мы все должны стремиться. Не скрывайте от меня никаких недостатков своих, пишите всё и не стыдитесь перед мною. Теперь не упрекну я вас ни в чем, да и мне ли, обремененному своими собственными несовершенствами, негодовать на вас? Нет, мы посоветываемся обоюдно о том, как быть нам лучшими и как исполнить на земле то, для чего мы призваны на землю. А потому постарайте<сь> так, чтобы письма ваши походили как бы на журнал всех действий ваших и всех даже помышлений и чувств ваших. Нужно, чтобы каждая из вас писала ко мне так, как бы к наилучшему другу своему, не только брату по земному родству здешнему, но брату по небесному, высшему родству. Адресуйте письма в Неаполь, прибавляя на место poste restante: Palazzo Ferandini. Я еще не скоро отправляюсь в Палестину. Есть еще много дел, которые мне нужно кончить, без чего
[397] будет неспокойна моя совесть и мне будет невозможно поклониться гробу господню так, как бы я хотел. Итак, да будет во всем божья воля! Молитесь о том, чтобы дал мне силы всевышний промыслитель
[398] наш исполнить тот труд, который должен я совершить прежде отправления моего, чтобы свежесть и, здоровье не оставляли меня на всё то время, какое нужно для написания его. Вы уже, вероятно, имеете в руках своих мою книгу
*, содержащую в себе исповедь некоторых дел моих. Скажите мне о ней
[399] всё, что ни почувствуют сердца и души ваши, равно как и всё, что ни услышите о ней от других людей, все отзывы, — какие ни услышите даже и от таких людей, которые почти неграмотны и почти вовсе ничего до того не читали. Особенно передавайте те, которые не в похвалу моей книги: такие именно мне нужны.
[400] Не оставляйте уведомлять меня о хозяйстве попрежнему. Расходы и приходы, записанные Лизою, получены мною в исправности. Я бы желал, однако ж, что<бы> в приходе было прибавляемо,
[401] кому именно продана всякая вещь и на какое употребление. В двух местах сказано «с проезжающих» и не сказано, за что. Если это за проезд через греблю или мосты, то этот сбор нужно прекратить, он же и невелик. Или, пожалуй, можно сбирать, но в пользу бедных и неимущих. А потому и мужик, приставленный при таком сборе, должен об этом говорить всякий раз тем, с которых берет деньги, и попросить их
[402] сказать свое имя, чтобы знали бедные, о ком следует им помолиться и за кого просить бога. Прочее всё хорошо и, верно, будет еще лучше, когда станете перечитывать почаще расходы и взвешивать сравнительно всякую вещь одну с другою, чтобы видеть, которая из них необходимей другой и без которой можно обойтись. Затем обнимаю вас всех. Ответ на это письмо дайте мне немедленно. Да и вообще будет лучше, если заведете так, чтобы не откладывать ответами на мои письма: не сможете отвечать на всё, отвечайте на некоторое; всё будет лучше, нежели совсем не отвечать. Итак, до следующей почты.
Огюстина открыла глаза и внимательно посмотрела на него. Хотя они только что встретились, для неё он не был незнакомцем, не для её души. Было так, будто она откуда-то знала его, но забыла. Что было совершенно немыслимо. Рорик был мужчиной, которого не смогла бы забыть ни одна женщина. Он был…слишком полон жизни, слишком притягателен, слишком ярко в нём проявлялась его мужская суть.
Весь ваш Николай.
Его глаза сузились, когда он обхватил её груди руками. Её формы были не слишком пышными, а его ладони настолько большими, что полностью накрыли её груди.
Из Петербурга вы получите еще четыре экземпляра, чтобы таким образом всякой сестре досталось по экземпляру. Ибо теперь я вижу, что книга моя будет вам доступна и понятна, и вы сделаете из нее прекрасное употребление, если будете почаще перечитывать ее. Об этом я молюсь богу и твердо уверен, что будет так.
— Твоя кожа такая нежная. Как тончайший шелк.
На обороте: Poltava. Russie. Ее высокоблагородию Марии Ивановне Гоголь. В Полтаве. Оттуда в д<еревню> Василевку.
К ягодицам прижались ладони и сжали их. Огюстина взвизгнула, привставая на цыпочки. От этого её груди ещё сильнее уткнулись в ладони Рорика. Почему-то от его прикосновений она совершенно забыла о Кирсе. И это, сказать по правде, было невероятно. Как и его кузен, Кирс был весьма запоминающейся личностью.
Жуковскому В. А., 24 ноября н. ст. 1846
*
Один мужчина сзади, другой спереди, полностью блокировали её. Но она не чувствовала ни малейшей опасности. Огюстина знала, что одно только её слово — и они отступят, предоставляя необходимое пространство. Она в этом не сомневалась. В конце концов, это был сон, её сон. И она была в состоянии его контролировать.
79. В. А. ЖУКОВСКОМУ.
Неаполь. Ноября 24 <н. ст. 1846>.
Как будто прочитав ее мысли, Рорик нагнулся и, захватив зубами её сосок, нежно прикусил его. Он тонко соразмерял свои прикосновения, сознавая собственную силу и точно зная, сколько её надо, чтобы доставить удовольствие. Огонь пронесся по ней от груди до самого средоточия её женственности. Она крепко вцепилась в его плечи, поскольку ее колени угрожали подогнуться под натиском чувств.
Кирс передвинул руки и засунул их под пояс ее пижамных штанов. Его ладони медленно заскользили по ее попке, сдвигая перед собой ткань. Огюстина не протестовала, когда он продолжил своё нисходящее путешествие. Неспешно лаская её бёдра, потом ямочки под коленями, он опустился до лодыжек, стянув на них пижаму.
Спешу уведомить, друг мой бесценный, несколькими строчками
[403] о себе. Я прибыл благополучно в Неаполь, который во всю дорогу был у меня в предмете, как прекрасное перепутье. На душе у меня так тихо и светло, что я не знаю, кого благодарить за это; кто вымолил своими чистыми молитвами мне это состоянье у бога? О, да будет за то вся жизнь его так же светла, как светлы мне эти минуты! Неаполь прекрасен, но чувствую, что он никогда не показался бы мне так прекрасен, если бы не приготовил бог душу мою к принятью впечатлении красоты его. Я был назад тому десять лет в нем и любовался им холодно. Во всё время прежнего пребыванья моего в Риме никогда же тянуло меня в Неаполь; в Рим же я приезжал всякий раз как бы на родину свою. Но теперь во время проезда моего через Рим уже ничто в нем меня не заняло, ни даже замечательное явление всеобщего народного восторга от нынешнего истинно достойного папы. Я проехал его так, как проезжал дорожную
[404] станцию; обонянье мое не почувствовало даже того сладкого воздуха, которым я так приятно был встречаем всякий раз по моем въезде в него;
[405] напротив, нервы мои услышали прикосновенье холода и сырости. Но как только приехал я в Неаполь, всё тело мое почувствовало желанную теплоту, утихнули нервы, которые, как известно, у других еще раздражаются от Неаполя. Я приютился у Софьи Петровны Апраксиной, которой тоже, может быть, внушил бог звать меня в Неаполь и приуготовить у себя квартиру. Без того, зная, что мне придется жить в трактире и не иметь слишком близко подле себя желанных душе моей людей, я бы, может быть, не приехал. Душе моей, еще немощной, еще не так, как следует, укрепившейся для жизненного дела, нужна близость прекрасных людей затем, чтобы самой от них похорошеть. В Риме встретил я в нашей церкви у обедни Блудова
*, к которому, разумеется, я тот же час подошел. Он немного постарел, но нынешнее выраженье лица его мне очень понравилось: в нем что-то приятное и благостное. Он меня принял очень приветливо. К сожаленью, я не застал его дома, бывши на другой день у него, и не могу больше рассказать о нем ничего. Покамест, как мне показалось, он доволен своими делами и папой
*, о котором отзывается с большим уваженьем. На почте нашел я здесь себе письмо, пересланное мне из Франкфурта, на конверте которого знакомая мне ручка, вычеркнувши все прежние строки, начертала весьма четко мое имя, вместе с словами poste restante, так что в мыслях моих вдруг предстал и сам прекрасный хозяин ее. Из Петербурга я не получил еще ни одного письма и не имею никаких известий. Но это меня не беспокоит. Душа моя глядит светло вперед. Всё будет так, как богу угодно; стало быть, всё будет прекрасно. Одно может случиться, повидимому, поперечное моим делам: то есть, что это замедленное появление моей книги может на несколько далее отодвинуть отъезд мой к святым местам. Но если
[406] так действительно случится, то значит, что в этом воля божья и что так действительно долженствует быть. Я и прежде никак не думал упрямо и по своей собственной воле предпринимать
[407] это путешествие, но ожидать указаний божьих, которые признаю в попутном ходе всех к тому споспешествующих обстоятельств и в отстранении всех препятствий. Я и прежде думал не иначе отправляться в такую дорогу, как в сообществе хотя нескольких близких сердцу моему людей. Не потому, чтобы я боялся каких-либо опасностей в незнакомых землях, но потому, что еще немощен духом, еще не могу обходиться без помощи людей, еще не имею сил один сам собой возноситься к богу и жить, по примеру праведников, в непосредственной беседе с ним. Наконец указаньем божьим считаю я и возрастанье самого желанья ехать. Верю, что когда приспеет законное время и час садиться на корабль, желанье эта возрастет в такой силе, что я не буду чувствовать сам, как взойду на палубу,
[408] не почувствую сам, как понесусь, подобно неодушевленному кораблю, послушному попутному веянью одушевленного небесного дыхания. А покаместь я должен сидеть у моря и ждать погоды терпеливо, приглядываясь и прислушиваясь ко всему, что ни делается, и вопрошая ежеминутно как собственный свой разум, так и все силы и способности, данные мне богом. Но… брат мой прекрасный, до следующего письма. Всех вас обнимаю, как близких и родных моему сердцу.
— Перешагни. — Рорик помог удержать равновесие, пока она выполняла указание Кирса. Теперь она была полностью обнажена, в то время как оба мужчины все еще были одеты.
Г.
Огюстина всегда стеснялась своего тела. Оно было сильным, но не очень-то женственным. Средней величины грудь, и фигура без соблазнительных изгибов. Ей пришлось бороться с собой, чтобы не прикрыться руками. Так нечестно! Это же сон! Она не должна себя так чувствовать. Она ощутила, что ее лицо обдало жаром, и поняла, что покраснела. Нет, так дело не пойдёт!
Адрес мой: Palazzo Ferandini; впрочем, можно и просто: poste restante.
На обороте: Francfort sur Mein. Son excellence monsieur Basile de Joukoffsky. Francfort s/M. Saxenhausen. Salzwedelsgarten vor dem Schaumeinthor.
Перейдя в наступление, Огюстина положила руку на пояс похожего на килт одеяния Рорика.
Смирновой А. О., 24 ноября н. ст. 1846
*
— Сними это.
80. А. О. СМИРНОВОЙ.
Он улыбнулся в ответ, и она прекратила дышать. Его улыбка была полна вожделения, мужского обещания.
Неаполь. Ноября 24 <н. ст. 1846>.
— Как прикажет моя госпожа. — Одним движением избавившись от одеяния, он остался полностью обнажённым.
У неё закружилась голова, и пришлось напомнить себе, что дышать всё-таки надо. Его член, длинный и толстый, далеко выступал из его паха. У нее никогда не было любовника, столь внушительно одарённого.
Наконец от вас письмо
*, друг мой Александра Осиповна! Велик бог! Что было вам в страданье, то обратится вам в радость. Глядите светло вперед: всё будет прекрасно. Всё устроит бог, как лучше и как должно. Если бы вы были вполне здоровы, вы были бы мне теперь нужны в Петербурге, но еще не вполне укрепившееся ваше здоровье заставило вас остаться в Калуге, — стало быть, это верный знак, что внутри России будете мне еще нужнее, чем в Петербурге. О себе скажу, что здоровье мое вашими ли молитвами или, может быть, общим дружным соединением молитв многих угодных богу людей, которые всё время молились обо мне безустанно, поправилось неожиданно, совершенно противу чаяния
[409] даже опытных докторов. Я был слишком дурен, и этого от меня не скрыли. Мне было сказано, что можно на время продлить мою жизнь, но значительного улучшения в здоровье нельзя надеяться. И, вместо того, я ожил, дух мой и всё во мне освежилось. Передо мной прекрасный Неаполь и воздух успокоивающий и тихий. Я здесь остановился как бы на каком-то прекрасном перепутьи, ожидая попутного ветра воли божией к отъезду моему в святую землю. В отъезде этом руководствую<сь> я божьим указаньем и ничего не хочу делать по своей собственной воле. А потому гляжу на устроение всех споспешествующих к тому обстоятельств. Путешествие это и прежде предполагалось предприняться таким образом, когда мне удастся всё сделать, что следует для того, чтобы с спокойной совестью отправиться в дорогу. Оно предполагалось не иначе произвестись, как в сообществе близких душе и сердцу моему людей; я еще не так окреп духом, чтобы в силах одному пуститься в такую дорогу. Еще немощна душа моя и не может без помощи других помолиться так, как бы хотела помолиться. Теперь замедления разных родов по поводу печатанья книги и вообще моих дел в Петербурге остановливают устроение всех споспешествующих обстоятельств к путешествию. Стало быть, воля божия, чтобы на несколько времени я отодвинул назад отъезд мой. Со всеми теми людьми, которые хотели также ехать в этом году, случились тоже разные непредвиденные задержки
*. Стало быть, нет еще воли божией, чтобы я подымался в дорогу. Как погляжу внутрь самого себя, вижу, что далеко еще не готов к этому путешествию. Еще многого, многого того не сделал, без чего не в силах буду, как следует мне, помолиться. Путешествие мое не простое поклоненье. Путешествие мое для испрошенья благословен<ия> божьего на подвиги мои в жизни, на те дела и подвиги, для которых даны мне им же способности, которых мне не следовало до времени выказывать, но воспитать прежде в самом себе. Школьник, который даже и лучше других учился, всё однако же робеет, помышляя об экзамене и о предстоящем ему выпуске; как же не робеть тому школьнику, который чувствует, что еще нерадиво учился? Но да будет во всем воля божья! Еще ничего не знаю, еду я или не еду этой зимой. Но не колеблюсь духом, готовясь встретить светло всё, что ни определит мне божья воля. В Неаполе я у моря и жду погоды; остановился под крышей у Софьи Петровны Апраксиной. На письмах выставляйте Palazzo Ferandini или же попрежнему poste restante.
С трудом сглотнув, она протянула руку и пробежалась пальцами вниз по его твёрдой длине, ощущая жар и силу, исходящую от него. Шорох за спиной заставил ее повернуть голову. Там, держа руки на бёдрах, стоял Кирс, тоже полностью голый. Он был столь же внушителен, как и его кузен. Его напряжённый член возвышался над гнездом каштановых волос, яички висели низко и тяжело.
Рорик обхватил ладонью её подбородок и повернул обратно лицом к себе.
Весь ваш Г.
— Чего бы ты хотела, Огюстина?
Ей нравилось, как звучит её имя у него на устах. Он мог бы обольстить ее одним только своим голосом. Ее кожа стала плотной, почти зудящей. Влага покрыла вагину и внутреннюю сторону бедер, груди в предвосхищении ныли. Она была более чем готова.
Ради бога, не оставляйте меня уведомлен<ием> обо всем том, что делается с вами, хотя небольшие отрывки из дневника вашей жизни!
— Я хочу вас, — она оглянулась на Кирса, — обоих.
На обороте: Kalouga. Russie. Ее превосходительству Александре Осиповне Смирновой. В Калуге.
Как будто это было сигналом, которого они оба ждали, Рорик снова захватил ее губы обжигающим поцелуем. Кирс приблизился к ней сзади и прижался членом к тёмной впадинке между её ягодицами, целуя плечи и покусывая затылок. Рорик, углубляя поцелуй, упёрся своим стволом в её живот, лишая последних мыслей в голове.
Толстому А. П., 24 ноября н. ст. 1846
*
Завершив поцелуй, Рорик, облизывая и покусывая её шею, медленно спустился вниз, к её грудям. Подхватив их ладонями, он накрыл ртом один сосок и с силой всосал его. Огюстина застонала и, сжав в кулаках его волосы, старалась держать как можно ближе, пока он по-очереди ублажал её груди.
Сзади неё Кирс продолжал подразнивать чувствительную кожу на её затылке, в то время как его руки сжимали и ласкали ее бедра. Он раздвинул полушария её попки и плотнее вжался членом в её ложбинку. Она тихонько всхлипнула, когда его пальцы, скользнув вокруг бёдер, начали перебирать волоски на её лобке.
81. А. П. ТОЛСТОМУ.
Неаполь. Ноября 24 <н. ст. 1846>.
Рорик, последний раз пососав её груди, слегка подул на соски. Ее внутренние мышцы сократились, и она вскрикнула. Раньше её груди никогда не были столь чувствительными. Она была на грани оргазма. Он опустился перед ней на одно колено, выцеловывая дорожку к низу её живота.
Вокруг них стояла ночная тишина, как будто улетели все птицы. Благоухание, витающее в воздухе, теперь было пронизано ароматом возбуждения. Её окутало жаром, как снаружи, так и внутри. Она чувствовала в себе странную невесомость и раскрепощённость. Удивительную свободу.
Земля утратила твёрдость под её ногами, когда она прислонилась к Кирсу и откинула голову назад, чтобы посмотреть на него. Он действительно был невероятен — силен, красив и сложен как бог. Он наклонил голову и легко поцеловал её. Его губы были более мягкими, чем у Рорика. Не как у женщины, но нежнее. Даже его вкус был другим, более сладким, тогда как у Рорика — пряным. Они целовались по-разному, но невозможно было отрицать, что оба в этом чертовски хороши. Даже лучше, чем хороши.
Пальцы на ногах подогнулись, когда Кирс скользнул языком в ее рот. Жар усилился, и ещё больше сока истекло из её лона, чтобы оросить нежные складочки и внутреннюю поверхность бедер. Она огорчённо вздохнула, когда он отклонился, освобождая ее от крепкого поцелуя.
Спешу к вам написать несколько строчек из Неаполя, куда я прибыл благополучно, хотя после долгого странствования. В Неаполе так прекрасно и тепло. В душе моей стало так приютно и светло здесь, что я не сомневаюсь, что и с вами будет то же, если вы сюда заглянете. Как вы обрадуете вашу сестрицу своим приездом! Русских здесь почти ни души; покойно и тепло, как нигде в другом месте. Солнце просто греет душу, не только что тело. Какая разница даже с Римом, не только с Парижем! Из Петербурга я еще не имею никаких известий и писем
*, но это меня ничуть не смущает; душа моя глядит светло вперед; всё будет прекрасно, потому что всё будет так, как угодно богу, а богу угодно только, что прекрасно и что в добро душе нашей. Вашей племяннице, Нат<алье> Влад<имировне>
*, гораздо лучше против того состояния, в котором я видел ее в Риме. Воздух ее целит видимо. Напишите мне слова два об Иване Петровиче
*. Я полагал, что уже найду его здесь; о нем беспокоятся. Усердный поклон графине. Ради бога, не позабудьте написать ответ на это письмо немедля и объявите о себе всё, что ни случается с вами теперь. Из Франкфурта я писал к вам письмо
*; не знаю, получили ли. Ваше письмо с приложеньем письма Иконникова
* пришло ко мне весьма странно, в ту минуту, когда я садился в дорогу. Вы говорите, может быть, оно будет мне кстати. Я не понял, в каком смысле. Иконников вам отсоветовывает в нем пускаться в дальнюю дорогу. Не есть ли это также и ваша мысль? Не хотели ли также и вы сказать мне этим, что мне теперь еще не следует пускаться в Иерусалим? Как бы то ни было, но обстоятельства так устраиваются, что, может быть,
[410] поезд мой, точно, на несколько времени отдалится. Еще страннее, что почти со всеми теми людьми, которые, подобно мне, хотели ехать в этом году, случились непредвиденные задержки, иные даже возвратились с дороги
*. Во всяком случае, я никак не руководствуюсь в этом деле собственной воле и не иду упрямо наперекор всему, но жду указаний божиих, которые мне проявятся в попутном ходе всех споспешествующих к моему путешествию обстоятельств. Знаю только то, что будет в несколько <раз> лучше то, что придумает воля божия, а поглядевши на себя пристально, видишь в то же время, что еще далеко не готов к этому путешествию и что несравненно нужно сделать больше того, что сделал я, для того, чтобы ехать с совестью покойной в этот путь. Божья милость дала мне силу уже сделать одно, чего я и не думал сделать при моем бессилии и телесном и душевном; верю, что даст она же мне силу сделать и другое, которое более подвинет вперед, то есть к готовности в дорогу. Но до следующего письма! Прощайте, не позабудьте отвечать.
Его руки во время поцелуя оставались всё там же. Кирс продолжал дразнить ее, просеивая сквозь пальцы волоски ее лобка, но не заходя дальше. Это была чувственная пытка, возносящая ее на новые высоты возбуждения.
— Я хочу посмотреть на твою киску.
Весь ваш Г.
Ее взгляд метнулся к Рорику, который терпеливо ждал, оставаясь на коленях у неё в ногах. Обхватив рукой свой член, он поглаживал его вверх и вниз по всей его напряженной длине.
Кирс переместил руки, скользнув ими между её бедрами.
На обороте: Paris. Son excellence monsieur le c-te Alexandre Tolstoy. Rue de la Paix, 9. Hôtel Westminster.
— Раздвинь ноги, тогда мы сможем показать ему.
Погодину М. П., осень 1846 г.
*
Огюстина даже не колебалась. Она переступила, расставляя ноги врозь. Кирс, скользнув пальцами по складкам её киски, раздвинул их в стороны, полностью открывая жадному взгляду Рорика. Ее тяжёлое дыхание участилось, грудь стремительно вздымалась и опадала с каждым глотком воздуха, который она втягивала. Ее лоно жаждало прикосновений, жаждало быть заполненным Рориком или Кирсом, — да хоть обоими сразу!
82. М. П. ПОГОДИНУ.
Она откинулась на Кирса и выгнулась бедрами к Рорику.
<Осень 1846 г.>
— Потрогай меня… — Слова были прерывистыми. Она была на грани, жаждая и нуждаясь. Никогда в своей жизни она не испытывала ничего подобного.
Рорик придвинулся ближе, его пальцы едва ощутимо коснулись её.
Ты не поехал в Иерусалим и был прав, принявши за указание встретившиеся препятствия. Когда готово сердце и зовет душу бог на такое дело, тогда не останавливают нас никакие препятствия: несешься весь, как корабль, покорный попутному дыханию небесного ветра. Письмо мое могло иметь значение только в таком случае, если бы <ты>, точно, отправился. Ты говоришь, оно вообще
[411] неудовлетворительное, в нем не сказано, в чем проступки Погодина и в чем ему следует исправиться
*. Друг мой, я не имею права тебе указывать. Ты мне можешь, потому что об этом я тебя просил. Я просил письмом, назад три года, от вас трех, не только от тебя одного, которого я просил прежде, указать мне всё, что
[412] есть во мне низкого, недостойного, — по крайней мере, в том, как оно кажется каждому,
[413] если не есть;
[414] душа моя желала упреков и указаний; на это письмо не было ответа. Ты — мастер видеть только недостатки в том, кто тебя лично разгневал; в том же, кто на твоей стороне или твоих образов мыслей, ты не видишь никаких недостатков, не в силах и не можешь их видеть, так же, как не можешь видеть и в себе самом.
— Твоя киска горячая. Я чувствую жар твоего возбуждения, его запах. — Он наклонился вперед и глубоко вдохнул. — Сладкая, влажная, готовая для меня. Для нас.
— Даааа, — прошипела она. Она попыталась придвинуться ближе, но Кирс крепко держал ее. Господи, да она с ума сойдёт, если вскоре не кончит.
Шевыреву С. П., 1 декабря н. ст. 1846
*
Рорик скользнул сильным пальцем по ее набухшим губам и потёр им раздувшийся клитор. Огюстина вскрикнула, как будто его прикосновение обожгло ее плоть. Она закусила нижнюю губу, чтобы удержаться и не упрашивать его поспешить. Хотелось, чтобы этот палец вошёл в её глубину. Ее внутренние мышцы согласно сжались.
83. С. П. ШЕВЫРЕВУ.
Он наклонился вперед, и она почувствовала его теплое дыхание на своих влажных складочках.
Неаполь. Декабря 1 <н. ст. 1846>.
— Моя, — утверждающе заявил он, лаская языком её клитор. В тот же момент он ввел глубоко внутрь неё два пальца, растягивая её.
Сейчас взял на почте твое письмо от 20 октября/1 ноября
*. Оно шло несколько долго. Благодарю тебя за все труды и старания. Жду известия по делу «Ревизора», равно как и мнения твоего о посланной тебе «Развязке» его, в письме к Щепкину
*. Теперь же прошу тебя еще вот о чем: устрой, чтобы в «Московских Ведомостях» было напечатано объявление о втором издании «М<ертвых> д<уш>» и выписано целиком предисловие
*. Я опасаюсь, что те, которые имеют уже первое издание и, стало быть, не имеют надобности во втором, не будут иметь случая прочесть предисловия, а мне слишком важны все замечания. Все же те замечания, которые будут присланы к тебе, не замедли никак доставлять мне. Я надеюсь, что ты будешь иметь деньги на все эти издержки от распродажи «М<ертвых> д<уш>», которые, вследствие книги: «Выбранные места», должны разойтись скоро.
Ее закрытые веки трепетали, удовольствие полностью поглотило её. Оно граничило с болью, потому что его пальцы были отнюдь не маленькими, а прошло очень долгое время, с тех пор как у нее был любовник. Вынимая пальцы, он согнул кончики, доставая при этом её «точку G».
Жду с нетерпением получения второго выпуска твоих лекций
*. Ты поступил умно и не без высшего вразумления, приостановив их печатанье. Через год или полгода времени они будут встречены с большей жаждой, чем теперь. Самое предуготовительное чтение истории всеобщей, по моему мнению, решительно необходимое теперь и даже более необходимое, чем когда-либо прежде, приуготовит и введет читателей и слушателей в существо твоего русского курса, которое для многих иначе даже и не может сделаться доступным. Бог да сопутствует тебе во всем! Дай мне сей же час твое искреннее и чистосердечное мнение о книге моей, не скрывая ничего. Из нее ты более почувствуешь, что мне следует всё говорить, что ни есть на душе: всё, с помощию бога, обратится в добро моей душе. Передай мне также замечания и других, от кого их ни услышишь, не выключая даже простых и крепостных людей и не скрывая имен их…
Кирс в это время пощипывал зубами изгиб ее шеи. Она чувствовала прикосновение его влажной кожи, и его член, плотно прижатый к своей попке. В этот момент Рорик, разом, вдавил пальцы внутрь и всосал её клитор.
Плетневу П. А., 4 декабря н. ст. 1846
*
Огюстина как будто взорвалась изнутри. Ноги дрожали, бедра обратились в желе, пока, один за другим, её сотрясали спазмы. По всему телу, от кончиков пальцев до самых волос, пульсирующей волной растекался жар. Ее мышцы туго сжались вокруг пальцев Рорика, когда он хотел вытащить их. Долгий, высокий крик исторгся из её глубин. Кирс, обхватив своим сильным предплечьем, удерживал её в вертикальном положении.
84. П. А. ПЛЕТНЕВУ.
Капелька пота скатилась по её виску, пока она втягивала в себя воздух, отчаянно пытаясь отдышаться. У нее были оргазмы прежде, но ничто в ее жизни не могло подготовить ее к такому.
Это было просто что-то зашкаливающее.
Неаполь. Декабря 4 <н. ст. 1846>.
Кирс что-то бормотал ей, усеивая мягкими, нетребовательными поцелуями её шею, плечи и подбородок. Она не понимала слов, но это не имело значения. Его тон говорил за себя. Так он старался успокоить ее, и это сработало. Она расслабилась, зная, что он ни за что не позволил бы ей упасть. Теплый ночной ветерок начал охлаждать разгорячённое тело.
Ее голова опустилась вперед, и она взглянула на Рорика, который все еще стоял на коленях у неё в ногах. Его губы были влажными от её сока и, когда она посмотрела, он высунул язык и довольно облизнулся.
— Непередаваемый вкус, — проговорил он. Ее лоно сжалось, исторгая из неё ещё один стон.
Долго, долго нет от тебя ответа. Дело, как видно, затянулось. Всё бы, однако ж, тебе следовало меня уведомить хотя двумя строчками об исправном получении моих писем с приложеньями как пятой тетради, так и поправок, посланных вослед за нею, писем к Щепкину, Вьельгорским и проч. Но не смею, впрочем, винить тебя, зная, как много зависит не от нас. Даже не смущаюсь и не беспокоюсь долгим молчанием твоим. Сердце мое верит, что всё будет хорошо и будет так, как быть должно; стало быть, еще лучше, чем нам хочется. Посылаю тебе при сем прилагаемую статью
*, которую ты прочти внимательно и дай на нее чистосердечный и немедленный ответ: я буду беспокоиться, если не получу его. Сверх означенного мною числа экземпляров книги для посылок кому следует, пришли мне еще три или четыре экземпляра. К тебе явится Любимов
* за ними. Ему можешь также поручить и другие присылки ко мне посредством курьеров, если тебе будет хлопотливо и скучно трактовать
[415] об этом с графиней Нессельрод. Впрочем, она — добрая женщина, и я уверен, что она постарается о том, чтобы всё дошло поскорее в мои руки. Не поскучай также немедленной отправкой ко мне (также посредством курьеров) всех тех писем, которые получишь от разных лиц
[416] с замечаньями на «М<ертвые> души». Эти письма мне очень, очень нужны, одним словом — так нужны, как никто не может знать, кроме разве одного меня. Отправь также моей матери, кроме прежних шести экземпляров, еще шесть других и Шевыреву также сверх посланных еще шесть. Затем в ожиданьи нетерпеливом известий от тебя остаюсь
Огюстина моргнула и продолжила делать вдох за вдохом, постепенно приходя в себя. И только тут до неё дошло, что мужчины все еще в полной боевой готовности. Ни один из них так и не кончил. Груди начало покалывать, и она с удивлением обнаружила, что опять возбуждается.
Твой Г.
Гудящий звук наполнил ее уши, и она затрясла головой. Рорик нахмурился, а Кирс плотнее сжал свою хватку, пытаясь удержать её. Звук стал громче, и она почувствовала, что куда-то ускользает.
Вьельгорской А. М., 8 декабря н. ст. 1846
*
— Нет, — прошептала она. Она не готова уходить. Еще нет.
Рорик звал её, повторяя её имя. Хватка Кирса должна была бы выдавить из неё весь дух, но она больше не чувствовала его рук вокруг себя. Гудение окружило ее, увлекая за собой.
85. А. М. ВЬЕЛЬГОРСКОЙ.
— Нет! — воскликнула Огюстина, приподнимаясь в постели. На первых порах не в силах понять, где находится, она обвела комнату недоумённым взглядом. Действительность врезалась в нее, в полном смысле слова. Она повернулась и яростно уставилась на свой радиоприемник с часами. Треснув по кнопке будильника, отключила надоедливое гудение, и откинулась на подушки.
Тело было горячим и болезненно слабым. И она была обнажена.
Неаполь. Декабрь 8 <н. ст. 1846>.
Огюстина отшвырнула покрывало и уставилась на себя. Когда она заснула, на ней была пижама. Она осмотрела комнату и обнаружила свою одежду, кучей сваленную на полу. Должно быть, она стянула всё с себя, пока спала.
— Это был какой-то сон.
Огюстина перевернулась на бок, и торквес скользнул между ее грудями. Она не могла поверить, что так и заснула с ним на шее. Обхватив его пальцами, она впитывала тепло, исходящее из подвески.
Пишу к вам несколько строчек, моя добрейшая Анна Миха<й>ловна. «Ревизора» надобно приостановить как представление на сцене, так и печатанье. Ему еще не время являться в таком виде перед публику. Сообразя все толки, мнения и мысли, ныне обращающиеся в свете, равно как и состояние нынешнего общества, я признаю благоразумным отложить это дело до следующего года. А между тем в это время я оглянусь получше и на себя, и на свое дело. Стало быть, с вас также снимается обуза быть распорядительницей денежных раздач бедным, которой
[417] я обременил как вас, так и другие
[418] христолюбивые души, что объявите им, а также и Плетневу, которому при сем передайте письмецо
*. Проволочка по делам моим, равно как и разные препятствия, которые пришлись не без пользы душе моей, суть, между прочим, причиной, что приезд мой к вам в Россию еще должен быть отложен на год. Самого путешествия в Иерусалим, так желанного сердцу моему, я не в силах предпринять теперь так скоро, как бы хотел, именно через все эти проволочки и задержки. Во всем этом узнаю волю небесную; слышу, что всё это совершает и творит божья милость не без прекрасного смысла. Мне нужно сделаться более достойным такого путешествия, нужно более созреть духом к этому времени. На прошлой неделе отправил я к вашему папиньке письмо сприложеньем письма к государю
*, в котором я прошу о выдаче мне пашпорта еще на год в таком виде, в каком может приказать выдать один государь. Постарайтесь, чтобы это было сделано поскорее.
[419] За Миха<и>лом Юрьевичем
* водится, как сами знаете, забывчивость, а потому вы ему об этом напомните. Письмо, если пожелаете, можете также прочесть и вы… Но до следующей почты. Жду с нетерпением от вас ваших писем и ваших откровенных мнений и мыслей о моей книге «Выбранные места», которая, вероятно, уже вышла. Присовокупите к вашим собственным сужденьям отзывы всех, кого ни услышите, хорошие в дурные, не скрывая ничего, ни даже имен тех, которые их произнесут. Всё это мне нужно; всё меня учит и вразумляет. Прощайте.
Тело начало заявлять о себе разного рода болями. Чувствительная область между ее бедрами была влажной. Смятение переполняло ее, когда в мозгу мелькали воспоминания из её сна. Рорик и Кирс казались настолько реально существующими, что этой реальности ей хватило, чтобы кончить.
Весь ваш Г.
Огюстина села и занялась самоанализом. Ее груди были болезненно чувствительными, соски распухшими и красными. Влагалище было влажным, а его нежные складочки — набухшими. В общем, она чувствовала себя подобно женщине, которая провела ночь с любовником. Или любовниками.
Адресуйте в Неаполь.
Огюстина вылезла из кровати и поплелась в ванную. Что ей сейчас действительно было нужно — так это душ и чашка горячего кофе. Была суббота, и у неё были только сегодняшний день и завтрашний, чтобы принять самое важное решение в своей карьере. Когда наступит понедельник, она должна будет знать, что собирается делать с предложением работы и как решать проблему с Робертом.
На обороте: St. Pétersbourg. Russie. Ее сиятельству графине Анне Михайловне Вьельгорской. В С. П. Бурге. На Миха<й>ловской площади, близ Михайлов<ского> дворца. В доме графа Вьельгорского.
Плетневу П. А., 8 декабря н. ст. 1846
*
Глава 3
86. П. А. ПЛЕТНЕВУ.
Огюстина смотрела на горячие, сухие пески Египта и улыбалась. Отказ от предложения возглавить кафедру в университете был лучшим решением, которое ей когда-либо доводилось принимать. Мало того, что тем самым она избавилась от головной боли по имени Роберт Бартлетт, так это ещё и дало ей стимул оставить академию и ухватиться за подвернувшуюся возможность в частном секторе. А отсюда, в свою очередь, она получила финансирование и время, чтобы предпринять путешествие сюда, к последнему месту в списке Оливии. Здесь она надеялась обнаружить ещё больше сведений об исчезнувшей цивилизации, которую про себя начала называть «Люди Луны».
Неаполь. Декабрь 8 <н. ст. 1846>.
Ее рука непроизвольно легла на торквес, скрытый под её хлопковой рубашкой. На несколько секунд задержав пальцы на подвеске, она уронила руку вдоль тела. Начиная с той ночи, более двух месяцев назад, когда Огюстина впервые надела торквес, она была не в состоянии заставить себя снять его. Глупо конечно, да, но ожерелье теперь казалось её частью, как будто стало ею самой.
И сны, — она с силой провела по лбу тыльной стороной ладони, — сны продолжались, с каждым разом становясь все отчётливее. Многие из ее ночей были проведены с одним или с обоими её любовниками. Она касалась каждого дюйма их тел, так же, как и они её. Однако, она всегда просыпалась с ощущением пустоты, их соединение ни разу не завершилось, никогда не доходя до того последнего, решающего шага.
«Ревизора» надобно приостановить как печатанье, так и представленье
*. Судя по тем вестям, которые имею, и по некоторым препятствиям и, наконец, принимая к сведению некоторые замечания Шевырева
*, изложенные им в письме, которое я сейчас получил, я вижу, что
[420] «Ревизор с Развязкой» будет иметь гораздо больше успеха, если будет дан через год от нынешнего времени. К тому времени я и сам буду иметь время получше оглянуть это дело, выправить пиесу и приспособить более к понятиям зрителей. Теперь же «Развязка Ревизора» в таком виде, как есть,
[421] может
[422] произвести
[423] действие противоположное и, при плохой игре наших актеров, может выйти просто смешной сценой. А потому, если, к счастию, еще не отдана в цензуру рукопись, то удержи ее под спудом у себя. Если ж отдана, то, взявши ее немедленно как бы для некоторой поспешной перемены, положи под спуд, употребив елико возможные меры к тому, чтобы она не пошла во всеобщую огласку. От Шевырева
* я, между прочим, узнал новость, о которой ты меня совсем не известил, а именно, что «Современник» уже не в твоих руках, а перешел в руки к Никитенку, Белинскому и Тургеневу. А я послал (ничего об этом не ведая) на прошлой неделе тебе статью о «Современнике»
*, которую ты, вероятно, имеешь уже в руках и прочел. Не смею теперь никаких сделать тебе замечаний: они могут быть и ошибочны, и некстати. Скажу тебе только то, что мне кажется,
[424] что теперь, именно в нынешнее время, именно с наступающего 1847 года, твое участие в литературе гораздо нужнее, чем до этого времени. Во всё же минувшее время оно мне казалось совершенно бесплодным. Так что мне кажется, если бы ты даже вместо «Современника» стал бы издавать «Северные Цветы»
*, то и это было бы полезно. А впрочем да вразумит тебя во всем бог и наведет сделать то, что тебе следует, что, вероятно, тебе известней лучше, чем кому другому, а в том числе
[425] и мне. Что же касается до статьи моей, то поступи с ней так, как найдешь приличней
*. Давно уже я не имею от тебя ни строчки. Из Петербурга вестей ни от кого. Но авось пошлет их бог скоро. Прощай, до следующего письма. Обнимаю тебя.
Но всё это уже вышло далеко за пределы одного только секса. В моменты покоя, после того, как их сексуальные аппетиты были утолены, они разговаривали. По крайней мере, она и Кирс. Он очень интересовался всеми сторонами ее жизни, что, если подумать, для сна было более чем странно. Рорик же, в основном, наблюдал и слушал. Кирс и Рорик стали частью ее жизни, даже если это было только игрой её воображения. У хорошего врача был бы повод повеселиться, доведись ей обратиться к нему с этим. Она настолько оторвалась от действительности, ведя затворнический образ жизни, что теперь предпочитает общество мужчин, которые реально не существуют?
Твой Г.
Это не помешало ей отметить, что оба мужчины выглядят весьма экзотично, а их одежда напоминает ту, что носили в древнем Египте. Некоторые могли бы сказать, что она чувствовала бы себя намного комфортнее, живя в прошлом, а не здесь и сейчас. «И они были бы правы», — проворчала она, шагая через песчаные дюны и направляясь к своей палатке. Надо было написать комментарии и отослать в печать статью.
Адресуй в Неаполь.
— Доктор Митчелл!
На обороте: Петру Александровичу Плетневу.
Огюстина обернулась и подождала, пока один из её аспирантов изо всех сил старался её догнать. Ей нравился Майкл Рейерс. Он был хорошо эрудирован и не боялся тяжелой работы. На эти раскопки она взяла несколько студентов из университета, отбирая их самолично. Пока, она была более чем довольна их работой.
Шевыреву С. П., 8 декабря н. ст. 1846
*
— Да, Майкл.
87. С. П. ШЕВЫРЕВУ.
Его ярко-синие глаза сузились, когда он уставился на нее. У Огюстины появилось внезапное побуждение накрыть торквес руками, чтобы защитить его. Что было попросту глупо — ведь никто не знал, что у нее есть ожерелье. Майкл расправил плечи и кинул быстрый взгляд назад, как будто желая удостовериться, что они одни.
— Мне кажется, что я нашел кое-что.
Волнение захлестнуло её, но она ни в коей мере не позволила ему проявиться.
Декабря 8 <н. ст. 1846>. Неаполь.
— Что?
Он отбросил со лба прядь рыжевато-каштановых волос.
— Я думаю, что это — потайная комната, но без Вас я не хотел пробовать открыть её.
Оба письма твои, писанные одно за другим, получил
*. Благодарю за советы и мысли относительно «Развязки Ревизора». Я соглашаюсь, однако же, больше с теми, которые в твоем первом письме. В предстоящем обстоятельстве я особенно руководствуюсь первыми впечатлениями: они для меня уже и тем важны, что мненье публики, даже и добродетельной и просвещенной, будет ближе к ним, нежели к тем, которые изложены в твоем втором письме и которые принадлежат, может быть, одному тебе или двум-трем, глядящим на вещи с точки повыше. «Ревизора» нужно отложить как игру, так и печатание. То и другое возымеет место ко времени бенефиса Щепкина в следующем году. Публика к тому времени будет больше приготовлена, а теперь, в самом деле, впечатление может случиться совершенно противное тому, какое ожидается. Притом актеры наши так могут сгадить всю эту сцену, что она, просто, выйдет смешна. Да и сам Щепкин как нарочно заболел. Это я считаю новым указаньем отложить «Ревизора». И я даже несколько удивился, как ты решился послать пиесу в Петербург, тогда как я именно писал Щепкину привезти ее в Петербург не иначе, как лично.
Ее кожу начало покалывать, в вены хлынул адреналин. Это Оно. Она чувствовала это своей интуицией. Они работали на последнем из известных местонахождений экспонатов неведомой культуры. Во всяком случае, оно стояло последним в списке, который составила Оливия в своём прощальном письме.
Я рад, что в Москве издается «Листок»
*. Это гораздо нужней в теперешнее время всех толстых журналов. Присылай мне всякий номер его, начиная с первого; заворачивай в пакет просто как письмо. Денег на пересылку не жалей (я надеюсь, что за «Мертвые души» выручится для того достаточно), равно как и на пересылку всех тех писем, которые ты будешь получать на мое имя с замечаниями на «М<ертвые> д<уши>». Эти письма мне очень, очень нужны. Ты спрашиваешь уже, как распоряжаться с деньгами. Их еще покамест нет, но если будут, то всё, остающееся от издержек за пересылку писем мне, совокупляй в капитал, который будет мне очень нужен для моего путешествия на Востоке. Впрочем, всё это впереди и о нем будем иметь время поговорить. Все письма адресуй в Неаполь. Неаполь я избрал своим пребыванием потому, что мне здесь покойней, чем в Риме, и потому, что воздух, по определенью доктора, для меня лучше римского, что, впрочем, я испытал: здесь я меньше зябну. Не оставляй меня, пожалуйста, известием обо всех речах, мнениях и толках как обо мне, так и об моих сочинениях. Проси и других также сообщать мне их и почаще браться за перо писать. Пришли мне назад «Развязку Ревизора», именно те самые листки, которые я послал к тебе. Они убористы, их можно вложить в небольшое письмо. Мне надобно в них многое пересмотреть, исправить и обделать лучше. Плетневу я писал — отправить к тебе еще несколько экземпляров книги: «Выбранные места из переписки» для раздачи, кому найдется нужным.
— Пошли, — махнула она Майклу, посылая его вперед, но он заколебался.
— Может, нам стоит подождать, пока все остальные пойдут обедать? — он скосил глаза на часы. — Должно быть, осталось полчаса или около этого.
Отыщи, пожалуйста, того самого священника, у которого я говел и исповедывался в Москве. Имени его не помню. Погодин или, еще лучше — мать его должна знать его. Священник этот несколько толст, с лица ряб, на манер С ****, но мне очень понравился. Простое слово у него проникнуто душевным чувством. Всё, что я услышал о нем потом, было в его пользу. Отдай ему один экземпляр книги, скажи, что я его помню и книгу мою нахожу приличным вручить ему, как продолжение моей исповеди. Узнай также при этом случае его имя и уведоми, где он теперь: там ли или перешел в другое место. Если найдешь приличным и выгодным иметь у себя для продажи экземпляры, то напиши об этом Плетневу, дабы он выслал. Как только получишь цензурный экземпляр, начинай печатать второе издание. В нем, как я полагаю, должна быть необходимо скорая потребность, особенно принимая к сведению то, что многие, кроме одного экземпляра для себя, купят еще и для раздачи людям простым и неимущим…
Все в ней замерло и затаилось, когда она обдумала его предложение.
Россету А. О., 10 декабря н. ст. 1846
*