— Я полицейский, и я увожу этого человека с собой. Мне нужно допросить его.

— Черта с два, придурок. Вы ничего подобного не сделаете. Здесь допросов не бывает, и никаких дурацких полицейских тоже. Это рота «С», и мы начинаем наступление!

— Я должен допросить…

Офицер поднял пистолет и наставил его на Кингсли:

— Отойдите немедленно, или я вас пристрелю. Отряд выполнит свою задачу. Все до единого выполнят свой долг.

Он посмотрел на часы:

— Час икс, ребята, удачи каждому из вас!

— Увидимся в Берлине, сэр! — крикнул в ответ голос.

Офицер дунул в свисток, и по всей линии другие командиры оторвали взгляд от своих часов и тоже дунули в свистки. Хор свистков разрезал внезапно повисшую тишину. Затем солдаты с ревом начали взбираться по импровизированным лестницам, прислоненным к брустверам, они лезли и цеплялись за грязь, а деревянные доски проваливались под их весом. Когда из траншей показались головы первых британцев, раздался новый звук, который Кингсли показался жужжанием огромного роя пчел: в двухстах ярдах, по другую сторону нейтральной полосы, застрекотали немецкие пулеметы.

Офицер, только что кричавший на Кингсли, сделал пару шагов вперед, со штыком в одной руке и пистолетом в другой, а затем рухнул вниз под напором ударивших в него пуль и скатился обратно в окоп на тех, кто шел за ним. Он по-прежнему пытался говорить, но из ран на его шее и груди хлестала кровь, и из шевелящегося рта не вылетало ни звука. Он упал в грязь, и теперь видны были только его ноги в сапогах.

— Встать, ребята! Встать, вашу мать! — крикнул сержант. Казалось, весь окоп разом пытается перелезть через обваливающийся бруствер.

Маккрун тоже пошел: о том, чтобы остаться, и речи не могло быть. Военная дисциплина не позволяла солдатам колебаться. После свистка нужно было вставать и идти вперед. Солдаты так долго просидели в грязи, и теперь их охватило бешенство. Наконец пришла пора идти вперед, сыграть свою роль, задать жару ублюдкам, которые наводили на всех такой ужас.

Кингсли ничего не оставалось, как пойти следом. Он пришел поговорить с Маккруном, а Маккрун продвигался к врагу. Кингсли ухватился за лестницу и бросился в водоворот событий.

Позднее он спрашивал себя, что заставило его перелезть через бруствер и отправиться за Маккруном к немецким пулеметам. И пришел к выводу, что из множества чувств, переполнявших его, пока он лез по лестнице навстречу смерти, главным было то же желание, которое вело вперед миллионы других солдат по этим же судьбоносным ступеням.

Желание не струсить.

Кингсли много раз слышал, что солдаты говорили об этом страхе. Не о страхе перед смертью, а о страхе быть найденным в замешательстве или не оправдать ожиданий. Роберт, брат Кингсли, часто упоминал об этом в своих письмах. «Я боюсь страха, — писал он. — Я просто хочу хорошо сделать свое дело». Все хотели хорошо сделать свое дело. Кингсли читал, что после желания попасть домой страх струсить был основной эмоцией приговоренного поколения, оказавшегося в окопах Франции. Солдаты, живущие бок о бок со страхом, могли черпать утешение и поддержку только друг у друга, и в сердце каждого из них таилось желание не подвести своих товарищей, а еще тайный страх, что, когда наступит время настоящего испытания, он струсит.

Конечно, Кингсли не был связан никакими обязательствами с солдатами, за которыми последовал через бруствер; он не жил с ними и не страдал с ними. Он не приблизился к ним, когда они начали погибать один за другим. Они не были его товарищами. И все же они были его братьями, соотечественниками, которые пошли навстречу опасности, потому что считали это своим долгом. У них было задание, и выполнить его предстояло именно им. Кингсли знал, что у него тоже есть задание, другое, но все же задание.

Здесь, как и во время вчерашнего нападения на немецкие окопы, у него была возможность «внести свой вклад». Встать плечом к плечу со своим погибшим братом, но сделать это, не предавая своих убеждений. Он не станет сражаться на их войне, но так же он не будет и уклоняться от своего долга. По-своему и по собственной воле он внесет свой вклад.

Первое, на что обратил внимание Кингсли, перелезая через бруствер, это облака голубого, желтого, черного и зеленого дыма, висевшие над тем местом, которое он принял за вражеские окопы. Он испугался, что это газ; не важно, немецкий или британский, ведь маски у него не было. Но паника прошла, едва начавшись, он увидел, что у множества опытных солдат, находившихся рядом, маски по-прежнему свисали с поясов или лежали в сумке. Кингсли, как и всегда в момент опасности, соображал быстро и сразу понял, что это не газ, а причудливые разноцветные облака, поднявшиеся после артобстрела, единственное, что осталось от британского заградительного огня, который прекратился несколько секунд назад, чтобы дать войскам возможность продвинуться.

Кингсли по-прежнему различал перед собой силуэт Маккруна, хотя сколько он еще протянет, предсказать было нельзя. Этого нельзя было сказать ни о ком из них, потому что солдаты вокруг него то и дело падали, разорванные в клочья шрапнелью немецкой артиллерии (которую должна была уничтожить британская канонада) или скошенные пулеметной очередью. Единственной надеждой Кингсли была скорость. Батальоны продвигались медленной рысью, как было приказано, для того чтобы нападение не превратилось в безнадежную рукопашную и британцы смогли дойти до окопов врага единым отрядом. Кингсли восхитился отвагой этих людей, двигавшихся в заданном порядке в самый эпицентр, под град пуль. Там и тут падали убитые и раненые, но никто не останавливался, чтобы им помочь. Это подождет, а пока что у каждого из них был приказ продвигаться вперед и придерживаться заданного темпа, насколько хватит сил.

Кингсли рысью не побежал. Это была не его битва, и он не подчинялся военным командам. Он — полицейский и преследует свидетеля, поэтому он рванул вперед, согнувшись, перепрыгивая через канавы и кратеры и обегая трупы, которыми уже почти полностью была покрыта земля.

— Эй, ты! — крикнул кто-то. — Замедли шаг, идиот! Держись линии.

Кингсли не обратил на него внимания и побежал дальше, обгоняя остальных, и еще несколько человек крикнули, чтобы он не лез вперед в одиночку. Кингсли не обращал внимания ни на голоса, ни на град шрапнели и пуль. Ему снова оставалось только довериться удаче, и, сделав это, он испытал непонятное и нелогичное чувство восторга.

Позднее, пытаясь описать свои ощущения, Кингсли понял, что это была не храбрость и не глупость, а скорее ощущение собственной уязвимости. Тут уж кому что выпадет — пан или пропал, и полагаться можно было только на удачу. Стать одним целым с отрядом солдат, продвигавшихся вперед, несмотря ни на что. Он вместе со всеми испытывал возбуждение, которое было сродни безумию. И остро почувствовал, что значит жить.

Вспоминая потом это состояние, Кингсли пришел к выводу, что безумие не заменяло ужас, но притупляло его, вызывая непонятную заторможенность, словно от беспомощных движений во сне. Возможно, сказывался и грохот палящих орудий, от которого людям вдруг становилось все равно, что с ними будет.

Какова бы ни была причина, безумие придало Кингсли сил, и через пару минут он добрался до нужного ему человека.

Маккрун, как и все, кто еще мог передвигаться, направлялся к вражеской линии с папиросой в зубах и ружьем со штыком на конце наперевес, рассчитывая защититься им от немецкого огня.

— Маккрун! — крикнул Кингсли, двигаясь теперь рядом с ним. — Я должен с вами поговорить.

Маккрун обернулся, удивленный.

— Кто вы такой, черт возьми? — крикнул он в ответ.

— Меня зовут Марло. Я расследую убийство капитана Аберкромби. Это я нашел доказательство, благодаря которому освободили вашего друга Хопкинса.

— Хопкинс! — крикнул Маккрун через грохот. — Вам нужен Хопкинс?

— Нет, не Хопкинс, — взревел в ответ Кингсли, — мне нужны вы.

— Хопкинс здесь!

И не успел Кингсли ответить, как Маккрун дернул за рукав марширующего рядом с ним солдата, заставив его обернуться.

Под мокрым краем стального шлема, за желтым дымом папиросы Кингсли увидел мрачное лицо и пустые глаза человека, которого он видел только один раз, но чья судьба так тесно переплелась с его собственной. Человека, чье освобождение из тюрьмы он организовал всего днем ранее. Отвага и тщательная детективная работа Кингсли спасли его от расстрельной бригады.

И он сразу же оказался на фронте.

Несмотря на то что творилось вокруг, Кингсли пришел в ужас. Перед ним стоял несправедливо обвиненный в убийстве контуженый солдат, его разбудили, вытащили из больничной койки и арестовали за убийство, о котором он понятия не имел, его содержали в жестоких условиях и не дали даже дня, чтобы восстановиться после перенесенных страданий. Улыбка, которая появилась на лице Хопкинса при известии о том, что его освободят, не предъявив обвинений, видимо, тут же исчезла с его губ, когда он узнал, что ему предстоит прямо из тюрьмы отправиться в бой.

Как узнал Кингсли позднее, дело было так: Хопкинс всегда утверждал, что он не виновен, и, поскольку оказалось, что это действительно так, его признали находящимся в здравом уме и твердой памяти. Или, говоря другими словами, он был признан недостаточно контуженным, чтобы уклоняться от выполнения долга. Во время отчаянных боев, когда британская армия теряла солдат с неимоверной скоростью, каждый, кто мог драться, должен был драться. И поэтому бедного, помешанного рядового Хопкинса вытащили из относительно безопасной тюрьмы и швырнули в самое пекло битвы.

Хопкинс обернулся посмотреть, зачем Маккрун потянул его за рукав. В его глазах не блеснуло ни искорки узнавания — в красных и водянистых глазах, как и у всех в этом аду среди взрывающейся едкой грязи и дыма. Возможно, Хопкинс плохо видел, возможно, его на секунду ослепила вспышка из немецкого орудия. Какова бы ни была причина, Хопкинсу было не суждено снова поздороваться с человеком, который спас его имя, потому что в этот момент, повернувшись посмотреть и затянувшись тонкой, кривой, зажатой между губ папиросой, он погиб. Немецкий снаряд разнес его на бесчисленное количество кусочков «мокрой пыли».

Мундир Кингсли снова оказался залит останками британского солдата, но в этот раз это были останки британского солдата, которого убил он. Кингсли понял это сразу же. В тот момент, когда человека перед ним разнесло на куски. В тот момент, когда его уже мертвая плоть залепила лицо и губы Кингсли. В тот момент, чувствуя кровь Хопкинса, Кингсли знал, что убил его. Потому что, если бы он не доказал правду насчет орудия убийства, не достал пулю из груди немецкого повара, вообще никогда не приезжал во Францию, а отказался бы и вернулся в тюрьму, приняв избранную им самим участь, Хопкинс все еще сидел бы в камере. В безопасности, по крайней мере, на несколько дней.

Кингсли избавил человека от смертного приговора только затем, чтобы увидеть, как был приведен в исполнение другой смертный приговор.

Чувство вины и замешательство от этих мыслей, промелькнувших в его сознании в одну секунду, будут преследовать Кингсли еще много раз, но в тот момент второй взрыв буквально выбил их у него из головы, ненадолго оглушив и его и Маккруна и швырнув их вместе в воронку.

Им повезло, что сознание быстро вернулось к ним, потому что воронка, в которую они свалились, была по меньшей мере пяти футов глубиной и, как и любое другое углубление на этом разорванном поле, полна воды. Окунувшись с головой, Кингсли пришел в себя, начал отплевываться и отрыгивать грязь, выбираясь на поверхность, а затем смог дотянуться до Маккруна и вытащил его. Маккрун наглотался воды еще больше, чем Кингсли, и был совсем плох. Кингсли держал его голову над водой, прижав к краю воронки, и пытался привести в сознание пощечинами. Увидев, что Маккрун пришел в себя, он снова вспомнил о задании, с которым отправился в бой.

— Расскажите мне о своем посещении Хопкинса в ночь убийства Аберкромби, — крикнул он.

На секунду на лице Маккруна появилось полнейшее недоумение.

— Какого… — наконец выдавил он, выплевывая грязную воду.

— Расскажите мне о своем посещении Хопкинса, — крикнул Кингсли во второй раз.

Маккрун смотрел на него в изумлении:

— Хопкинс мертв, придурок ты чертов. Он только что сдох, ты что, не видел?

— Вы слышали, что происходило в соседней палате?

— Ты что, псих? Идет бой! Ты меня слышишь?

Раздался чей-то голос, громкий и властный. И снова интонации человека, который правил миром:

— Эй, вы! Слышите, вы, там! Ответьте! Вы ранены?

Кингсли оглянулся и увидел стоящего на краю воронки офицера.

— Вы с виду не раненые, — сказал офицер. — Вылезайте оттуда немедленно, трусы поганые, и выполняйте свой долг!

— Я полицейский…

Офицер направил на Кингсли пистолет. Очевидно, он не был расположен к спорам, а то, что осталось от формы военного полицейского Кингсли, было скрыто под водой.

— Сию же минуту, симулянт хренов! Немедленно продвигайся к врагу, или я буду стрелять!

Кингсли увидел указательный палец офицера на спусковом крючке. Он знал, что британскому табельному оружию после взвода курка довольно малейшего движения, чтобы выстрелить.

— Считаю до трех! — крикнул офицер. — Раз!..

Кингсли просто поверить не мог, что ему снова предстояло пополнить ряды наступающих солдат.

— Хорошо! — крикнул он и стал озираться, выискивая место, где лучше вылезти из воронки.

Однако в этот момент офицер исчез, по крайней мере, исчезла его голова. Что-то сшибло ее с его плеч. Обезглавленное тело несколько секунд стояло на месте, по-прежнему зажав в руке пистолет, а затем рухнуло в воронку, пролетев мимо Кингсли, и под тяжестью обмундирования погрузилось в мутную воду.

Кингсли снова повернулся к Маккруну:

— Расскажите мне, что вы слышали тем вечером, когда плели с Хопкинсом корзины.

— Он мертв, слышишь, идиот. Ты что, не понимаешь? Это не имеет значения. Мы все умрем!

Кингсли снова ударил Маккруна по лицу и в этот момент подумал, что впервые за все время своей работы полицейским ударил свидетеля во время допроса.

— Отвечайте на мой вопрос, рядовой!

Кингсли чувствовал, как его ноги погружаются в грязь. Маккрун тоже соскальзывал, съезжал по краю воронки. Над водой оставались только их головы, дышать становилось все тяжелее. В последний момент Кингсли нащупал ногами опору. Она была мягкой, но устойчивой, и без особых эмоций он понял, что, должно быть, стоит на теле обезглавленного офицера.

— Отвечайте на мой вопрос!

Маккрун попытался собраться с мыслями.

— Там была ссора. В соседней палате, Аберкромби ругался с другим офицером. Больше я ничего не знаю.

— Раньше вы утверждали, что увидели офицера в коридоре, когда шли в уборную. Во сколько это было?

— Я не знаю, у меня нет часов. Я увидел его, когда возвращался в свою палату из палаты Хопкинса.

— Когда возвращались? Значит, это было до того, как сестра Муррей закончила обход палаты?

— Она только начала… Слушай, да какая разница, придурок чертов!

— Очень большая разница. Вы уверены? — крикнул Кингсли. — Думайте, приятель, думайте.

— Да, я уверен. Она только вошла.

— Опишите увиденного вами офицера.

— Я видел его только со спины. Он прошел мимо меня.

— Опишите, что именно вы видели.

— Это был офицер! Вы все на одно лицо, суки!

— Опишите, что вы видели!

Кингсли вцепился Маккруну в глотку, и тот тут же заговорил:

— У него было что-то вроде папки! Не большой, а мягкой, тонкой такой.

— Вроде нотной папки?

Кингсли знал, что оказывает давление на свидетеля, но обстоятельства вынуждали действовать быстро.

— Это была нотная папка?

— Я не знаю, что такое нотная папка, мать ее. Это была старая кожаная папка, тонкая, маленькая, коричневая. А больше я ничего не знаю.

В этот момент раздался оглушительный взрыв. Признаков того, что битва стихает, не было, и Кингсли решил, что узнал у свидетеля все, что мог. Он выяснил что-то новое и очень важное: Маккрун ушел из палаты Хопкинса до того, как ее покинула Китти Муррей.

Кингсли разжал пальцы на горле Маккруна, отчего парень на секунду скользнул под воду, но тут же вынырнул, отплевываясь.

— До свидания, Маккрун, и удачи, — сказал Кингсли.

— Что? — ответил солдат, ошарашенный внезапным окончанием знакомства не меньше, чем его началом.

— Я сказал: удачи. — С этими словами Кингсли стал взбираться к краю воронки, намереваясь вернуться к окопам.

Из окопа, откуда несколько минут назад вылез Кингсли, продолжали появляться английские солдаты, и было поразительно видеть, как многие из них падали, едва поднявшись над бруствером. Кингсли, сумевшему уйти от окопа довольно далеко, несомненно повезло. Теперь ему предстояло вернуться обратно.

Он пригнул голову и побежал. Это была не его битва; он просто ненадолго заглянул сюда. Ему нужно было раскрыть дело, и оставшаяся часть разгадки находилась в другом месте. К счастью для него, вода в воронке смыла почти всю грязь и кровь с его военной формы, и его красные погоны полицейского снова были видны.

— Полиция! Полиция! — кричал он, расталкивая наступающих солдат.

По-видимому, его услышали, потому что не пристрелили и не закололи штыком, и он добрался до укреплений, откуда британцы начали наступление. Некоторое время он сидел на краю окопа, а солдаты шли мимо него, направляясь в бой. Он не удержался, повернулся и в последний раз окинул взглядом поле боя.

Мертвые грудами лежали в море грязи, но первая группа англичан уже добралась до немецких окопов. Он видел, как они пытались пробраться через колючую проволоку, которую артиллерия не смогла уничтожить, а немецкие пулеметчики стреляли по ним почти в упор. Немцы тоже несли серьезные потери. Для того чтобы вести огонь, их стрелкам приходилось подниматься над бруствером, и их убивали одного за другим. На месте убитого немедленно оказывался другой стрелок. Обе стороны сражались, словно загнанные в угол животные. Кингсли никогда не видел такой слепой ярости в столь огромном масштабе. Это зрелище повергало в трепет.

В этот момент он увидел Маккруна. Тот как раз поднимался из воронки. Он стоял к Кингсли спиной и смотрел на врага, очевидно собираясь снова вступить в бой. У него было время, чтобы перевести дыхание, и он понял, что раз не ранен, то должен сражаться или рискует позднее получить пулю за трусость. Он закинул ногу на край воронки и выбрался на поверхность. Затем, подхватив ружье Хопкинса, направился к окопам.

46

Беседа о литературе в приятной обстановке

Кингсли добрался до расположения артиллерии и упал без сил. Он почти не спал последние две ночи, принял участие в вылазке, а затем в полномасштабной атаке пехоты. Все это время его гнал вперед адреналин, но теперь, находясь в относительной безопасности, Кингсли вдруг поддался ужасающей усталости. Грохот орудий стих, и все вокруг него, люди и лошади, пытались как-нибудь укрыться от дождя. У Кингсли хватило сил лишь на то, чтобы отпихнуть ногой ящики с патронами и бросить в грязь разломанные доски. На этой убогой постели, закутавшись в мокрую и рваную шинель, он проспал два часа.

Проснувшись, он выпросил кружку чаю у стрелков, которые смотрели на него и на его красные погоны с величайшим подозрением, а затем отправился обратно в Мервиль. Допросив Маккруна, Кингсли представлял дальнейшее направление своего расследования, но понимал, что, чтобы довести дело до конца, ему необходимо отдохнуть, помыться, переодеться.

Хаос, царивший в непосредственной близости от постоянно меняющейся линии фронта, подвергавшейся непрерывным атакам врага, потрясал своим масштабом. Всюду, куда ни глянь, по грязи тащились люди и лошади. Одни продвигались вперед, а другие назад. Кто-то был ранен, а кто-то цел. И все они выглядели растерянными. Все пытались куда-то добраться, найти своих среди мешанины из грязи и трупов, на которой стояли две могучие армии.

На то, чтобы пройти несколько миль из боевой зоны к своему жилью, у Кингсли ушел весь остаток дня, и когда, дрожащий и вымотанный, он добрался до «Кафе Кавелл», наступили сумерки.

Несмотря на невероятную усталость, он почуял неладное, едва увидев лица сидевших за столом солдат. Они в тот день не воевали и были настроены повеселиться и принялись ухмыляться и подталкивать друг друга, когда Кингсли позвал хозяйку, собираясь попросить у нее горячей воды.

— У вас посетитель, — заявила хозяйка. — Она сказала, что подождет в вашей комнате.

Кингсли продрог, промок и невероятно устал, и все же при этих словах его захлестнула волна возбуждения. Во Франции и Бельгии он знал только одну женщину, и только одна женщина знала его.

Медсестра Китти Муррей.

Кингсли поднялся наверх и открыл дверь. Она сидела на его кровати и читала принесенные с собой документы.

— Боже, — сказала она, поднимая на него взгляд. — Ну у тебя и видок, должна сказать.

— Здравствуй, Китти, — ответил Кингсли и понял, что он очень рад ее видеть.

— А я-то думала, что, когда бы придешь, я брошусь к тебе и поцелую, захочешь ты этого или нет, но, боюсь, я этого делать не стану. На мне моя самая нарядная блузка, а ты выглядишь так, словно только что вылез из какой-то грязной дыры.

— Так и было.

Блузка и правда была нарядная. Шелковая, с призывно распахнутым воротом. И улыбалась Китти очень мило. Он пожалел, что она его не поцеловала.

— Где ты был? — спросила она. — Когда я вернулась вчера, я услышала, что ты в замке трупы выкапывал. Я пришла за тобой сюда и прождала до девяти часов, но ты так и не появился.

— Я был занят поисками свидетеля. А зачем ты меня искала?

— А ты разве не рад?

— Очень рад. Мне просто интересно.

— Ну, вообще-то у меня есть достойный повод. Сообщение от сержанта военной полиции. Должна сказать, в этот раз он был гораздо милее.

— Он передал тебе сообщение для меня?

— Ну разумеется, он хотел его сам доставить, но тебя не было, и ему не хотелось ждать тебя весь день, поэтому он попросил меня. Представляешь, как мне повезло? Он велел передать тебе, что данных на полковника Уиллоу в штабе нет.

— Да, все как я и думал.

— Мне это все кажется жутким и зловещим. Какого свидетеля ты преследовал?

— Солдата, Маккруна.

— А-а, друга Хопкинса, большевика.

— Верно. Я полез за ним через бруствер. Должен сказать, были у меня погони и полегче.

— Ты участвовал в битве за Пасхендале? — спросила она, широко раскрыв глаза от удивления и, как показалось Кингсли, от волнения.

— Да.

— Ух ты, да ты себя совсем не щадишь. Я слышала, мы понесли страшные потери.

— Да, это так.

— Что ж, капитан, тебе лучше раздеться.

— Раздеться?

— Да, и побыстрее, пожалуйста. Только посмотри, ты весь трясешься, а мы стоим и болтаем. Если не поторопишься, то можешь простудиться. Так что давай, быстро, быстро. Я принесу воды.

Сестра Муррей вышла из комнаты, а Кингсли начал раздеваться. Его и правда трясло, и у него не было ни малейших сил для светских приличий. Когда Муррей вернулась с полотенцами и тазом горячей воды, он стоял в одном мокром и грязном нижнем белье.

— Полностью раздевайся, капитан. Кальсоны твои все мокрые и к тому же выглядят так, словно сами по себе могут отправиться на фронт. Фу-уу. И воняют они тоже премило. Быстро! Давай же, не стесняйся, я ведь как-никак медсестра.

Немного смущаясь, он выполнил приказ. Сестра Муррей окунула полотенце в горячую воду и стала обтирать его. Кингсли, за последнее время чего только не натерпевшийся, просто поверить не мог, что за ним ухаживает такая ловкая и очаровательная молодая женщина. Он закрыл глаза и поддался непривычно нежным ощущениям, но ее слова заставили его очнуться.

— Черт возьми. Вот это размерчик, а? — воскликнула она без всякого смущения, ловкими привычными движениями обмывая его член. Кингсли не знал, что на это ответить. — Да, при свете дня эта штука выглядит просто страшно. Я что, правда взяла его в рот?

— Угу…

— Боже. Наверное, я заслужила медаль!

— Китти, не думаю, что когда-либо, за всю свою жизнь, я встречал такую откровенную девушку, как ты.

— Женщину, капитан. Мне двадцать два, и я женщина. Называя нас девушками, мужчины нарочно принижают статус женщины и нашу роль и одновременно поддерживают свой якобы отцовский мужской авторитет. Девушки ходят в школу, капитан. А женщины ухаживают за ранеными, делают снаряды и водят машины скорой помощи.

И иногда без всякого смущения моют члены практически незнакомых мужчин, подумал Кингсли.

— Ну, хорошо, — сказал он, — ты очень откровенная женщина.

— А ты — очень привлекательный парень. Ты это знал, капитан? Думаю, жена тебе говорила. Правда? Не стесняйся. Я много думала о тебе с той ночи, когда мы были вместе под дождем. Ты думаешь, я хорошенькая? Ну, скажи же, даже если на самом деле думаешь, что это не так.

— Я думаю, ты очень хорошенькая.

— О, чудесно. Больше спрашивать не буду, просто хотела, чтобы ты это сказал.

— Тебе не нужно спрашивать, Китти. Я и так скажу, и скажу с радостью. Я думаю, ты очень, очень хорошенькая, просто восхитительная.

— Спасибо большое.

Кингсли говорил искренне. Он не мог удержаться. Она действительно казалась ему восхитительной. Возможно, причиной тому были те страшные испытания, через которые он прошел; возможно, здесь также присутствовал и оттенок покровительства взрослого мужчины по отношению к молодой идеалистке, хотя Китти отвергла бы эту мысль с величайшим презрением. А может, просто дело было в том, что она такая красивая, забавная и невероятно живая. Возможно, дело было во всем этом и не только в этом, потому что в этот момент Кингсли страстно влекло к Китти Муррей. Он не любил ее. Он не мог ее любить, потому что любил Агнес, а Кингсли не верил, что мужчина может всерьез любить двух женщин одновременно. Полюбить кого-то означает сначала отпустить свою старую любовь, а Кингсли точно не разлюбил Агнес. Но сестра Муррей ему очень нравилась, нравилась настолько сильно, что это ощущение было сродни любви. И она правда была очень, очень миленькой.

— Может, мне тогда тоже раздеться? — спросила она. — Просто чтобы было по-честному?

Она задала этот вопрос со своим обычным веселым нахальством, но Кингсли заметил, что она покраснела. В прошлый раз вокруг была почти непроницаемая темнота. Кингсли был очарован и обрадован, поняв, что сестре Муррей не чужда стеснительность.

— Я не знаю, что и сказать, — неуверенно ответил Кингсли.

— Кажется, ты сказал, что я миленькая?

— Да, очень.

— Ну и хорошо, — ответила она.

И затем, прекратив обсуждение, она разделась, не медленно и соблазнительно, как любила это делать Агнес, а быстро, почти бесцеремонно, ловко сворачивая и складывая одежду. И все же она избегала взгляда Кингсли, и ему показалось, что Китти Муррей, хоть и делает вид, что ей плевать на условности, смущается не меньше, чем смущалась бы любая девушка на ее месте.

Раздеваясь, она разговаривала.

— Я слышала, тебе удалось доказать, что рядовой Хопкинс ни в чем не виновен, — сказала она, снимая туфли. — Я была так рада. Я ведь говорила, что он невиновен, да?

— Да, говорила.

Теперь она расстегивала блузку.

— Ты такой умный, что догадался сравнить пули. Кто бы мог подумать?

Под блузкой на ней была шелковая кремовая сорочка. Она стянула ее через голову. На ней не было ни корсета, ни лифчика, и, пока она стягивала кружевную сорочку, Кингсли увидел абсолютно все. Сначала ее живот, затем маленькие красивые груди, потом, когда она подняла руки над головой, волосы под мышками. Ему захотелось прижаться к ним носом и глубоко вдохнуть.

— Значит, его освободят? — спросила она, вешая сорочку на спинку стула. Она стояла полуобнаженная, изящная, тонкокостная. Ее коротко стриженные волосы доходили лишь до мочек ушей. Раньше Кингсли не видел открытыми женскую шею, плечи и груди. Обычно их скрывали распущенные, струящиеся волосы, что было, конечно, тоже мило, но этот более откровенный стиль был куда эротичнее. Китти, с красивой грудью, стройными плечами, четкой линией ключиц и нежным изгибом шеи, удивительно шла такая спартанская прическа.

— Его уже освободили, — ответил Кингсли, — и теперь он мертв. Убит в бою у Пасхендале сегодня утром.

— Вот это да. Вот и верь после этого в удачу. Бедняга.

Задрав юбку, она стала развязывать тесемки на панталонах. Она слегка наклонилась вперед, и ее маленькие груди оказались рядом с Кингсли. Ему захотелось протянуть руку и взять их в ладони. Но он не сделал этого, хотя глупо было притворяться равнодушным — он тоже был голый, и доказательство его возбуждения вздымалось прямо перед ним.

— Я хотел спросить, — сказал Кингсли, — ты читала стихи, которые тебе дал лейтенант Стэмфорд?

— Вообще-то читала, — ответила Китти, стаскивая панталоны и развязывая пояс. — Очень странные. Я ожидала увидеть яростный патриотизм и наивный триумф, но там все по-другому: грязь, кровь, болезнь и смерть, ужасно мрачные стихи разочарованного человека.

Она расстегнула юбку, позволив ей упасть на пол, и осталась обнаженная, в одних чулках с подтяжками. Затем она подобрала юбку и аккуратно положила ее на стул.

— Чулки оставить? — спросила она. — Некоторым парням нравится так, и я считаю, что выгляжу довольно жизнерадостно. Ужасно по-французски, тебе не кажется?

— Китти, а сколько «парней» у тебя было?

— Двадцать четыре. Я все записываю. Я очень дурная девушка, да?

— Дурная женщина.

— Когда я называю себя девушкой, это нормально, а когда это делает мужчина, то нет. Ну а что скажешь ты? Сколько везучих, везучих, везучих малышек осчастливили вы, мсье?

— Не знаю. Думаю, пятерых или шестерых.

— Тебя смущает, что я кувыркалась с таким количеством парней?

— Да, если честно, немного смущает. Думаю, я бы хотел быть особенным.

— Ты и так особенный. Я ведь здесь, правда? А я очень редко заказываю одно и то же блюдо дважды. Если бы я не знала, что романтическая любовь — это миф, я бы подумала, что могу в тебя влюбиться.

Китти достала из сумки свой презерватив.

— Кажется, в том, как именно заниматься любовью, ничего романтического для тебя нет, правда, Китти?

— Ага. Ты говоришь как любой мужчина. А что, если я забеременею? Это было бы из рук вон плохо. Вы, мужчины, не особенно об этом задумываетесь, верно? Это не ваша проблема.

С этими словами Китти встала и, взяв его лицо в свои руки так, как и тогда, под деревом, поцеловала его долгим и яростным поцелуем, утягивая его за собой на кровать.

Совсем недавно, добравшись до кафе, Кингсли считал себя более ни на что не годным и был готов свалиться замертво, но ощущение упругого молодого тела сестры Муррей полностью оживило его. Он хоть и чувствовал себя виноватым, но не удержался и с не меньшим пылом ответил на ее поцелуй.

Они занимались любовью, а потом уснули.

Кингсли проснулся на рассвете, и его снова охватило чувство вины, преследовавшее его с того, первого раза, когда он занимался любовью с Китти Муррей. Она еще не открыла глаза, но ему показалось, что она читает его мысли.

— Не волнуйся, — сказала она, — на войне другие правила. То, что происходит здесь, не обсуждается дома, и тот, кто здесь не был, никогда не поймет, каково это, так что какое они имеют право нас судить?

— Шеннон говорил мне то же самое.

— Я не хочу говорить о капитане Шенноне, — быстро сказала она. — И вообще, пообещай, что не расскажешь об этом жене; она не должна знать, да она и не поймет. Пока мы здесь, нужно получать удовольствие так, как можно. К тому же я просто умру, если узнаю, что меня станет презирать какая-то бедняжка, с которой я даже не знакома.

— Мы с женой… Она меня бросила.

Китти села в постели, простыня соскользнула с ее обнаженных плеч.

— Нет, правда? Ну, должна сказать, это очень приятные новости. В смысле, мне жаль и все такое, но… Она дурочка, вот что я скажу.

Кингсли не ответил. Он думал об Агнес. Китти тоже затихла и молча сидела, задумчиво дымя сигаретой.

— Слушай, — наконец сказала она, — а как насчет нас? Что, если мы с тобой будем парочкой? Разве это не будет здорово? Иногда я мечтаю, чтобы у меня все было как у людей, порой ведь бывает чертовски одиноко. Соглашайся, это будет так забавно, я уверена, нам будет ужасно весело.

Кингсли посмотрел на нее. Она как раз прикуривала вторую сигарету и изо всех сил старалась казаться ветреной и говорить небрежно, но он видел, что она совершенно серьезна.

— Извини, Китти, — нежно сказал он, — но я все еще люблю свою жену.

— Дурачок! — сказала она, сильно стукнув его в грудь кулачком. — Так ужасно с твоей стороны быть таким чертовски привлекательным!

— Я думал, ты ненавидишь полицейских?

— Это верно. И я особенно сильно ненавижу их сейчас.

Голос у нее дрогнул, и она отвернулась, яростно затянулась сигаретой. Кингсли понял, что за короткое время их знакомства она успела вообразить, будто влюблена в него. Это его очень огорчило. Ему казалось, что теперь он предает двух женщин, которые ему не безразличны.

— Прости, — сказал он.

— Ой, замолчи, ладно? — ответила сестра Муррей.

Затушив сигарету, она набросилась на него и жадно прижалась губами к его губам. Кингсли не собирался снова заниматься с ней любовью, особенно теперь, когда оказалось, что она довольно уязвима эмоционально, больше, чем давала ему понять до сих пор. И когда она начала дергать его с нарочитой грубостью, направляя его к себе и в себя, он понял, что она именно из гордости так страстно пытается вернуть их отношения в сугубо физическое русло. На мгновение приоткрыв свое сердце, она желала показать, что ей вовсе не было больно. Ее тело требовало любви, стремясь стереть неприятное впечатление от разговора, чтобы они могли расстаться на равных. Кингсли не мог отказать ей.

И к тому же она была очень, очень миленькой.

Когда они закончили, он снова вернулся к вопросам, которые пытался обсудить несколькими часами ранее, до того как они занимались любовью, а потом спали.

— Ты сказала, что стихи Стэмфорда злые?

— О да, слишком жесткие. В них и привидения, и изъеденные газом легкие, и беспощадные орудия, сеющие смерть там, где некогда росла пшеница.

— Довольно странно для человека, который еще не видел боя, тебе не кажется?

— Ну, когда я училась в школе, я написала стихотворение, где представляла себя служанкой царицы Савской, а я этого тоже не испытывала.

— И все же довольно самонадеянно писать об ужасах войны до того, как побываешь на ней.

— Ну, так уж сейчас пишутся стихи, никому не нужна слава, никакая слава вообще. Особенно после того, как Зигфрид Сассун опубликовал свое письмо в «Таймс». Думаю, бедняге Аберкромби повезло, что он умер. Сейчас среди продвинутых людей он совершенно немоден. Полагаю, Стэмфорд просто копирует других; многие начинающие писатели так делают.

Кингсли посмотрел на нее. Она по-прежнему сидела на нем верхом, такая милая и, несмотря на многочисленных любовников, такая невинная.

— Должен сказать, довольно глупая мысль для такой умной молодой женщины, как ты, Китти, — заметил он.

— Спасибо большое, я в этом не сомневалась. И как ты об этом догадался?

— Потому что совершенно очевидно, что Стэмфорд не писал этих стихов.

47

Признания плагиатора

Наконец они встали и оделись.

— Свежие панталоны, — объявила Китти, доставая их из своей сумки. — Свежие панталоны и зубная щетка, новый «джентльменский набор» для женщины, любящей повеселиться.

— Ну да, и еще твой верный резиновый презерватив.

— А, да. Я постоянно про него забываю, — сказала она, подбирая его с кровати; затем она сполоснула презерватив в тазу, в котором еще оставалась вода после вчерашнего купания. — Потом помою как следует, это настолько легче сделать, если немного прополоскать его до того, как высохнет сперма. Такая морока, если забудешь.

Кингсли было неловко, он подумал, что эти подробности ему знать необязательно; откровенность сестры Муррей была очаровательна, однако время от времени она заходила слишком далеко.

Они вместе спустились вниз и позавтракали на глазах у собравшихся за столом английских солдат. Китти с возмущением отвергла предложение Кингсли позавтракать наверху и разойтись по одному:

— Как же унизительны для женщин эти ваши приличия! Мужчины ходят по бабам, когда пожелают, но настаивают на том, чтобы женщины стыдились секса.

— Я никогда не ходил по бабам.

— Хорошо, некоторые мужчины ходят по бабам. Короче, я женщина современная, и мне скрывать нечего. Особенно от мужчин.

Итак, они отправились вниз вместе, и Китти громким, командным голосом заказала хлеб, ветчину и яйца.

— Нужно восстановить силы после на редкость бурной ночи, вот! — сказала она.

Кингсли хотелось провалиться сквозь землю.

Он решил проводить Китти обратно в замок — считал, что отпустить ее одну было бы невежливо. К тому же она сказала, что лейтенант Стэмфорд собирается с ней пообедать и принесет свои стихи.

— Разве его часть сейчас не на фронте? — спросил Кингсли.

— Да, они вернулись туда наутро после концерта, и он получил пулю в руку. Может быть, даже заработает возвращение на родину, если повезет. Он ждет приказа, поэтому так и страждет меня видеть. Хотя он отличился. Я говорила с его врачом: он участвовал в том самом бою, которого не выдержал Аберкромби, и сражался храбро.

— Хороший актер и хороший солдат, — сказал Кингсли, — но, полагаю, совсем не поэт.

Они шли обратно к замку под проливным дождем, мимо деревьев, где они занимались любовью четыре дня назад. Китти предложила остановиться ненадолго и оживить воспоминания, но Кингсли отказался. Поняв, что она к нему привязалась, он стал только сильнее мучиться. Он не только предал Агнес, но еще и играл с чувствами женщины, которая, несмотря на свой отважный вид и значительный сексуальный опыт, была очень молода и ранима.

Когда они пришли к замку, Стэмфорд с рукой на перевязи уже ждал их.

— Капитан Марло тоже интересуется поэзией, — сказала Китти. — Не возражаете, если он к нам присоединится, лейтенант?

— Боже, нет! — воскликнул Стэмфорд. — Чем больше народу, тем веселее.

Китти сказала, что ей нужно пойти переодеться в сухое, и предложила Кингсли и Стэмфорду подождать ее в маленькой оранжерее. Они уселись перед элегантными французскими окнами, выходившими на площадку, где недавно с триумфом выступал Стэмфорд.

— Полагаю, лейтенант, вы не скоро сможете снова размахивать тросточкой Чарли Чаплина, — предположил Кингсли.

— Ну, у меня есть еще левая рука, и, знаете ли, из его фильмов я сделал вывод, что этот бродяжка одинаково хорошо владеет обеими руками.

— Я слышал, бой вышел отличный?

— Не знаю. Я просто пытался не струсить, и все закончилось удачно. По крайней мере, в этот раз.

Кингсли прикурил сигарету и предложил одну Стэмфорду.

— Знаете, я закурю свою, если не возражаете, — ответил он и достал из портсигара длинную розовую сигарету с золотым фильтром. — Они называются «арлекинами». Веселенькие, верно? Они бывают разных цветов, кроме скучного белого. Парни подшучивают надо мной из-за них, а мне все равно. Если мужчина стал солдатом, это не означает, что у него не должно быть чувства стиля. Вы согласны, капитан?

Кингсли признал, что Стэмфорд абсолютно прав.

— Мои любимые — черные, — продолжал лейтенант. — Они такие зловещие и изысканные. Я бы вам показал их, но они закончились. Выкурил в первую очередь. Не мог устоять.

Кингсли кивнул.

— Черное и золотое. Это изумительно. Когда у меня будет собственный дом, я повешу в спальне черные с золотом шторы.

Кингсли промолчал. Пора было менять тему.

— Полагаю, лейтенант, вы навещали виконта Аберкромби в день его гибели?

Стэмфорд явно не ожидал этого вопроса, и лицо его помрачнело.

— Да. Да, навещал. Я хотел… ну, знаете, подбодрить его. Собрат офицер и все такое. Он был так внимателен ко мне накануне битвы.

— И когда вы его покинули, приободрив?

— Не знаю… Кажется, я ушел, когда всех выгоняли. Когда закончились часы посещения.

Стэмфорд совершенно не умел лгать, и лицо его залилось краской.

— Кое-кто слышал, как он ссорился с кем-то в своей комнате, значительно позже того часа, когда посетителям пора уходить.

Длинная розовая сигарета дрожала в пальцах Стэмфорда. Пепел упал на кафельный пол.

— Правда? — спросил он. — И кто это мог быть, интересно?

— Я подумал, может, вы знаете.

— Боже мой, откуда мне?.. Нет, понятия не имею.

— Этого человека видели.

Стэмфорд громко сглотнул, на лбу у него появились крошечные капельки пота. Никогда в практике Кингсли подозреваемый так легко не сдавался. Игрока в покер из Стэмфорда не получилось бы.

В этот момент, к очевидному облегчению Стэмфорда, вернулась Китти Муррей, и он смог немного прийти в себя. Китти была не из тех, кто задумывается над выбором одежды, особенно если рядом происходит что-то интересное. И все же, подумал Кингсли, выглядела она восхитительно: ее волосы и кожа сияли, а укороченная по моде юбка не скрывала изящных щиколоток. Китти обладала такой потрясающей энергией, что от одного ее появления комната тут же ожила.

— Надеюсь, я ничего интересного не пропустила? — спросила она.

Если Стэмфорд и был удивлен, виду он не подал и не стал уточнять, о чем это она, сосредоточив внимание на Кингсли.

— Вы говорите, капитан, что этого человека видели? У вас есть… описание?

— Только частичное. У него в руке была маленькая папка. Нотная папка… — сказал Кингсли, пристально глядя на Стэмфорда, и увидел в его глазах страх.

— Нотная папка, говорите?