Голова была занята планированием необычайно отвратительного и совершенно бессмысленного убийства, и план уже почти созрел. Жалкая корейская лавчонка где-то в Калифорнии. В лавчонку входят двое белых подростков. Типичное белое отребье. Нет, лучше пусть это будут подростки из буржуазной среды, прикидывающиеся отребьем. Разговаривают они на жуткой фене… или как там называется диалект, который в ходу у нынешних безмозглых деток? («Вы о поколении Икс? Да-да, исключительно безмозглое поколение», — любил пошутить Брюс на вечеринке.) Подростки подходят к прилавку и просят бутылку «Джек Дэниелс» и пепси. Но пожилая кореянка знает законы и не хочет расставаться с лицензией на торговлю спиртными напитками. Поэтому она просит юных клиентов предъявить удостоверение личности.

— Вот тебе, сука, удостоверение, — говорит один из парнишек и достает мачете.

Не какой-нибудь дурацкий ножик, а самое настоящее мачете. Продавщица, конечно, просит их забыть о своей дурацкой просьбе, берет с полки целую пинту бурбона и предлагает ее за счет заведения. Но, увы, слишком поздно. Она их оскорбила. Ребята разошлись и останавливаться не намерены. Парень замахивается мачете и сносит перепуганной женщине голову. Из шеи хлещет кровь. От этого ребята заводятся еще больше, перепрыгивают через прилавок и кромсают старушечье тело на тысячу кусков.

Вся сцена должна идти под музыку, скажем, под старый добрый рок-н-ролл, или, для пущего остроумия и иронии, под «Happy Days are Here Again»[2] либо «All You Need Is Love».[3] Брюс снимет ее в стилистике видеоклипа. Еще не помешал бы телевизор на заднем плане. И чтобы показывали «Тома и Джерри». Пока двое подростков превращают в фарш пожилую кореянку, Джерри может гладить Тома паровым утюгом или шинковать его газонокосилкой.

«Что вы хотели сказать зрителю, сопоставляя жестокое убийство со сценой мультипликационного насилия?» — станут спрашивать всякие умники вроде профессора Чэмберса.

«Я хотел сказать, что кореянка смотрела по телевизору „Тома и Джерри“», — загадочно ответит Брюс, и сотни студентов кинематографических отделений бросятся строчить эссе на тему иронии.

«Брюс Деламитри пытается донести до зрителя, что современные американцы превратились в героев собственных мультфильмов, — напишут они. — Мы все сегодня Томы и Джерри, попавшие в заколдованный круг почти сюрреалистической жестокости».

Размышления Брюса прервал водитель лимузина:

— Мистер Деламитри, впереди глухо. Придется постоять.

Пробка из лимузинов. Огромных лимузинов. Брюсу это начинало надоедать.

Вокруг были тысячи любопытных зевак. Повсюду лица, целая стена из лиц. Вглядываясь через темные очки, Брюс пытался найти среди них хотя бы одно симпатичное, но его постигло разочарование. Несмотря на всеобщее ликование, лица были унылыми и тусклыми. Отребье, сброд — не только белый, но и черный, коричневый, желтый.

Брюс покосился на дверцы машины. Не то чтобы он опасался чего-то со стороны толпы — она была хорошо организованна и надежно удерживалась полицией за ограждением. И все-таки Брюс чувствовал себя немного уязвимым: все эти люди просто жаждали недозволенного.

Впрочем, не исключено, что в один прекрасный день они возьмут это силой. Брюс подумал, что, наверное, на такие же лица смотрели из своих карет русские князья незадолго до того, как в 1917-м их миру настал конец.

Но чего, собственно, не хватает всем этим людям, тянущим шеи по обе стороны дороги? Не мира, хлеба и свободы — это уж точно. Тогда чего? Им ведь все равно ни хрена не видно через зеркальные стекла лимузинов, кроме собственных отражений. Еще один парадокс. День у Брюса выдался богатым на парадоксы. Чем больше эти люди стараются заглянуть в его мир, тем отчетливее они видят собственные физиономии. Вот оно! Вся правда, заключенная в единый емкий образ. Почему фильмы Брюса пользуются таким успехом? Да потому, что зрители находят в них самих себя. Герои фильмов Брюса могут выглядеть привлекательней и круче, и все же они такие же, как зрители: им свойственны те же страхи, те же желания, те же тайные страсти и фантазии. Профессор ошибается, а он, Брюс, прав. Его кино всего лишь служит зеркалом для общества. Брюс не показывает зрителям придуманный мир; они сами создают тот мир, который отражается в фильмах Брюса.

Это в них он ищет вдохновение, в этих несчастных зеваках, заглядывающих в окна его автомобиля и пытающихся догадаться, кто же в нем сидит. Они таращатся и тычут пальцами, но видят только собственные отражения, тычущие пальцами в них самих.

— Давайте, давайте, — произнес Брюс. — Показывайте пальцами и вините самих себя, потому что в том, что вы там видите, кроме вас, никто не виноват. Вы такие, какими сами себя сделали…

Впереди, пытаясь в выгодном свете показать свои соски и бедра, вертелась актрисулька в фиолетовом платье.

Следующим шел Брюс.

Он собирался вылезти из лимузина со скучающим видом и войти в кинотеатр, почти не обращая внимания на толпу. Ну, можно, конечно, позволить себе едва заметный кивок собравшемуся народу, но не более того. «Неужели я один тут понимаю, что все это полная ерунда?» Вот что Брюс хотел сказать, но… Доктор Шоубизнес появился из ниоткуда и сделал ему свой наркотический укол. Толпа восторженно приветствовала Брюса, и он просто не мог не насладиться всеобщим вниманием. Он повернулся лицом к толпе, помахал рукой, поправил бабочку, смущенно потеребил мочку уха.

«Любите меня, сукины дети! — думал он. — Смотрите на меня! Это моя ночь. Я величайший в мире кинорежиссер, а веду себя так, словно обычный парень, такой же, как вы».

«Да он же такой, как мы, обычный парень», — поняла толпа, и крики приветствия стали вдвое громче.

Не приветствовали его только пикетчицы, что, впрочем, было неудивительно. По их глубокому убеждению, Брюс — убийца детей.

Над головами пикетчицы держали плакаты с буквами «МПС», которые означали название их политической группы — «Матери против смерти». Просто удивительно, какие старания прилагают люди, какие нелегкие лингвистические тропы проходят, чтобы подобрать своей организации звучное название. Матери были не против смерти, а против насилия и убийства. Но «МПНУ», по их мнению, звучало некрасиво, поэтому группа превратилась в «Матерей против смерти», сокращенно «МПС». Некоторых из них Брюс знал в лицо. Эти женщины, чьих сыновей и дочерей Брюс якобы лишил жизни, неотступно следовали за ним уже много месяцев.

«Голливуд превозносит убийц, — гласил один из лозунгов. — Верните нам традиционные формы семейного досуга».

«Вроде инцеста», — продолжил мысль Брюс, но, к счастью, не вслух, а про себя. Даже лихие отщепенцы в остроносых ботинках должны знать меру.

— Мистер Деламитри, — прокричала одна из матерей, — моего сына убили! Ни в чем не повинного мальчика застрелили на улице. В вашем последнем фильме убивают семнадцать человек.

«Да, а еще в нем было много секса, но ты, готов поспорить, давно забыла, что это такое», — про себя подумал Брюс.

— Где твоя старушка? — выкрикнул из толпы какой-то бестактный дурак.

Забавно, как некоторые искренне считают, что хамить богатым и знаменитым — это в порядке вещей. Как будто деньги могут облегчить разрыв с женой.

Брюс не делал шоу из своей женитьбы и не собирался превращать развод в публичное событие. Однако приходилось мириться с тем, что его семейные неурядицы стали достоянием публики.

«А где твои хорошие манеры, болван несчастный?» — хотел ответить Брюс, но вместо этого молча улыбнулся, как бы говоря: «Да сами все знаете». Болван остался доволен таким ответом и поднял вверх большой палец, а толпа поддержала его новым всплеском разрозненных приветствий.

Зеркало Брюса было двусторонним. Иногда он ловил в нем свое отражение. Ему хотелось, чтобы толпа любила и ценила его. Он улыбался зевакам, махал им рукой и видел в их лицах собственную слабость и неискренность.

Стал накрапывать дождь. Надвигалась летняя гроза. Брюс поторопился ко входу в кинотеатр. На нем был смокинг, в котором Хамфри Богарт снимался в «Касабланке». Брюс его одолжил и не хотел, чтобы смокинг намок.



К северу от Лос-Анджелеса уже разразилась гроза. В свете фар асфальт блестел, как лакированная кожа.

Из салона «шевроле» 1957 года дорогу видно было плохо, потому что старые дворники едва справлялись с потоками дождя.

— Иногда приходится выбирать: шик или удобство, — сказал мужчина, объясняя, почему решил угнать именно эту машину. — Даже разбитая, эта тачка лучше любой заграничной жестянки отсюда до самого Лос-Анджелеса.

— Хотя бы радио работает, — сказала девушка и поймала станцию, передающую тяжелый рок.

Самой ей нравилась музыка потише и поспокойней, но она знала, как угодить своему приятелю. Кроме того, сейчас ее больше интересовали новости. Ей нравилась известность.

«Отчаянные головорезы… Бонни и Клайд наших дней… мексиканская горничная найдена мертвой в номере мотеля с чистыми полотенцами и мылом в руках…»

Девушка вспомнила, как странно было смотреть кино в то время, как перед телевизором лежала мертвая горничная.

«…в том же мотеле убит четырнадцатью выстрелами официант…»

Не надо было говорить, что он ее клеил. Знала же, чем это кончится.

Диктор перешел к новостям шоубизнеса: «…прямой репортаж с церемонии вручения „Оскара“… Я вижу Брюса Деламитри. Он приветствует собравшихся».

— А вот и он, — пробормотал мужчина, вглядываясь в стену дождя. — Спокойно, Брюс, тебе его дадут. Дадут, никуда не денутся. Вот увидишь.

Глава девятая

— Брюс Деламитри! Вот он, наш герой! — почти закричала неправдоподобно хорошенькая блондинка, ныне актриса, а в прошлом модель, постаравшаяся произвести наибольшее впечатление за выделенные ей несколько секунд в эфире.

В целом, люди, представляющие со сцены лауреатов, делятся на две группы: звезд первой и второй величины. Приглашенные звезды первой величины обычно и сами номинируются на «Оскар» и заодно вручают награду кому-нибудь еще, тем самым несколько оживляя церемонию. Они, конечно, рады были бы отказаться: эффект от их появления на сцене в качестве лауреата портится оттого, что зрители уже их поприветствовали во время вручения статуэтки за какой-нибудь «лучший зарубежный саундтрек». Но они соглашаются, потому что не могут отделаться от чувства, что отказ может как-то повлиять на их собственную судьбу. Звезды первой величины, не номинирующиеся на «Оскар», обычно отказываются участвовать во вручении наград. Они, конечно, заявятся на церемонию и будут сидеть в одном из первых рядов с выражением спартанского спокойствия на лице, но в роли крестных отцов и матерей своих же соперников выступать не будут ни за что. Поэтому организаторы и вынуждены обращаться к звездам второй величины — восходящим или гаснущим. Первые еще недостаточно знамениты для того, чтобы произвести фурор на церемонии, а у вторых осталась только одна возможность произвести фурор — умереть. Они-то и заполняют промежутки между звездами первой величины.

Брюсу досталась восходящая звезда.

Конечно, это было не в порядке вещей. Номинация «лучший режиссер» — одна из самых престижных на церемонии, и при обычных обстоятельствах Брюс получил бы свою награду из рук какой-нибудь суперзвезды. Но обитатели Голливуда очень благоразумны: никто не любит политических скандалов, а «Матери против смерти», размахивающие своими лозунгами, означали скандал. Присутствие Брюса в списке номинантов отпугнуло всех крупных знаменитостей, к которым изначально обратились с просьбой представлять «лучшего режиссера».

— Брюс Деламитри! Вот он, наш герой!

Брюс соскочил со своего места, как довольный щенок, услышавший зов хозяина. Конечно, он планировал удивленно приподнять брови и медленно, почти неохотно проследовать на сцену. Вместо этого он выпрыгнул из кресла, словно у него в спине сработала пружина. Постепенно приходя в себя, но все еще по-идиотски улыбаясь, он зашагал к сцене. Его место в зале тут же занял «дублер» в смокинге. В конце концов, церемония вручения «Оскара» — это телешоу, и в зале не должно быть пустых мест, портящих идеальную картинку.

Восходящая звезда одарила Брюса ослепительной улыбкой. К своему абсурдно идеальному телу она прижимала желанную золотую статуэтку. Если бы у Брюса так не пересохло во рту, то у него наверное, потекли бы слюни. Это же просто фантастика! В течение всей мучительно долгой церемонии Брюс обдумывал свою речь. Он собирался выступить против цензуры, осудить истерическое отношение общественности к проблемам, нуждающимся в разумном разрешении, и подчеркнуть всю важность свободы слова и художественного самовыражения в демократическом обществе. Короче, Брюс собирался вести себя как настоящий герой.

На глазах у миллиарда человек.

Так ему сказали: их смотрит миллиард человек. Миллиард! По пути от своего места в зале к ослепительной улыбке восходящей звезды Брюс попытался себе представить миллиард человек. Он думал обо всех этих людях, собравшихся снаружи кинотеатра и заглядывавших в окна его лимузина; он представлял себе целое небо, усеянное лицами, огромное небо, заполненное от одного конца до другого тысячами и тысячами лиц. И все они смотрели на Брюса. Но ничего не вышло. Сотня или миллиард — не важно. В любом случае это много народу.

Брюс стоял на сцене, в полном одиночестве, залитый светом прожекторов и со статуэткой «Оскара» в руке.

Это был его шанс. Шанс сказать всю правду и подняться над обычной для оскаровской церемонии просчитанной манипуляцией чувствами. Шанс не уподобляться «лучшему актеру», который сыграл персонажа с черепно-мозговой травмой и поэтому вытащил с собой на сцену девочку с такой же травмой и вручил ей свою статуэтку. Или «лучшей актрисе», которая основательно подняла свой рейтинг, появившись перед публикой в платье с лозунгом борьбы со СПИДом. Или «лучшему актеру второго плана», отметившему, что высокий долг Голливуда — вдохновлять весь мир. Или «лучшей актрисе второго плана», призывавшей со сцены к пониманию всего на свете. Шанс положить конец беспрерывному потоку благодарностей маме и папе, «моей команде», «тем многим и многим людям, благодаря которым я смог добиться таких высот», Всевышнему и Америке.

Настала очередь Брюса. Он скажет им правду.

— Я стою здесь на пылающих ногах.

На пылающих ногах?

Это вырвалось у него само собой. Чудовищный размах происходящего возобладал над благородным намерением сказать о том, что он действительно чувствовал. Образ зеркала, в котором отражается миллиард глазеющих лиц, возобладал над его волей. Он перестал быть самим собой и превратился в автомат, безвольный рупор, транслирующий кошмарную сентиментальную бессмыслицу.

— Я хочу поблагодарить вас. Поблагодарить всех и каждого, кто присутствует в этом зале. Всех и каждого, кто трудится в киноиндустрии. Вы дали мне силы и открыли дорогу к звездным высотам…

А что еще ему оставалось? Не мог же Брюс просто испортить всем праздник! Брюзга никому не улучшит настроения, тем более брюзга, сжимающий в своей твердой мужественной ладони предмет мечтаний всех собравшихся в зале. Взять хотя бы Марлона Брандо. Он отнюдь не единственный, кому небезразлична судьба индейцев, или коренных американцев, или как там их теперь положено называть. Все за них переживают, но это не значит, что надо тащить их с собой на церемонию. На это способен только сноб и невежда. И потом — все эти люди там, на улице, которые потеряли близких им людей… Брюс к этому, конечно, не имеет отношения, и все же было бы нехорошо, добившись такого блистательного успеха, плевать на головы обездоленным с олимпийских высот оскаровского подиума.

— Вы ветер, дающий опору моим крыльям, и свой полет я посвящаю вам. Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Америку. Да благословит Он заодно и весь мир. Спасибо.

Зал взорвался аплодисментами. Все почувствовали облегчение: Брюс Деламитри повел себя как взрослый мальчик. Когда было объявлено его имя, многие напряглись в ожидании, не воспользуется ли Брюс случаем наговорить каких-нибудь ужасных вещей. В конце концов, он представлял собой молодое, ершистое, циничное голливудское поколение, которому на все и на всех наплевать. Несложно было предположить, что он попытается привлечь к себе еще большее внимание эпатажным поведением. Некоторые робкие души даже боялись, что он упомянет этих ужасных пикетчиц у входа в кинотеатр, собравшихся там для того, чтобы всем испортить настроение. А тут такой приятный сюрприз. Речь Брюса оказалась образцом изящества и благовоспитанности в лучших традициях Голливуда: искренняя, скромная, патриотичная и очень-очень трогательная.

Голливуд принял Брюса в свои ряды. Сойдя со сцены, Брюс погрузился в дружеские объятия кинематографической элиты.



В придорожном мотеле убирали кровавые останки мексиканской горничной и официанта, двоих несчастных, лицом к лицу столкнувшихся с отсутствием духовности и дорого заплативших за эту встречу. Патрульные и следователи качали головами.

— Еще сегодня утром Джерри поджаривал мне бифштекс, — сказал один из патрульных, провожая взглядом каталку, на которой повезли к стоянке труп официанта.

Спереди убитый Джерри был похож на Джерри живого: современное огнестрельное оружие оставляет очень аккуратные входные отверстия. Совсем иначе выглядят раны с обратной стороны. Проходя сквозь человеческое тело, пуля выбивает из него конус плоти и на выходе производит устрашающие разрушения. Спереди у Джерри было всего лишь несколько дырочек, зато сзади он представлял собой кучу мясного фарша.

Горничная была задушена.

— Зачем они это сделали? — спросил патрульный. — Какого черта им нужно было убивать? Мотива-то никакого. Это ведь даже не ограбление! Так зачем же?

Вопреки распространенному мифу, американские полицейские не соскребают целыми днями человеческие останки с полов и стен. Может, это и привычное занятие для сотрудников вашингтонского убойного отдела, но никак не для обыкновенных копов. Им иногда случается сталкиваться с насильственной смертью, но происходит это не так часто, чтобы патрульные могли остаться равнодушными к случившемуся в мотеле.

— Да просто так, — ответил следователь. — Они так развлекаются. Может, были под кайфом, может, на них подействовал какой-нибудь сатанинский хэви-металл, а может, кино насмотрелись.

На месте происшествия все еще было несколько репортеров.

— То есть вы, офицер, склоняетесь к мысли, что это очередное подражательное убийство? — загорелись глаза у одного из репортеров. — Здесь поработали Магазинные Убийцы?

— Ну, вообще-то это не магазин. С другой стороны, какая разница психам, где убивать? Не знаю… Может, это и они, а может, у них появились подражатели.

— Подражатели подражателей? — спросил репортер, неистово царапая в своем блокноте.

— Не знаю. Может, подражатели подражателей подражателей. Все что мне известно: погибли двое невинных людей, обыкновенных американцев.

— В этом-то суть дела и есть, да? — Репортер мертвой хваткой вцепился в последние слова следователя. — Это всего лишь обыкновенная история, еще один обыкновенный эпизод из «Обыкновенных американцев»?

— Не знаю, что вы называете обыкновенным, — ответил полицейский. — Я тридцать лет обедаю в этой забегаловке, но до сегодняшнего дня здесь никого не убивали.

Но все, что требовалось, репортер уже записал.

Глава десятая

Бал у губернатора. Вечеринка после оскаровской церемонии. Блеск, роскошь и бюсты. Бюсты были повсюду, насколько хватало взгляда, целое море шикарных бюстов — от одного конца огромного зала до другого. Если что-то и могло разогнать неясное, но тягостное чувство поражения, связанное с неудавшейся речью Брюса, то именно такой Бал Бюстов.

Стоя на верхней ступеньке лестницы, ведущей в танцевальный зал, Брюс любовался открывающимся оттуда видом. С этой позиции можно было наблюдать сразу тысячу бюстов, лучших бюстов в Голливуде, а значит, и в целом мире. Подумать только! У его ног колыхалось море лучших грудей планеты — нежно розовых, кофейных, тронутых оливковым загаром — вздымающихся в ритме, заданном этой ночью. Совершеннейшие творения Матери-природы и пластических хирургов выпирали из шелка, люрекса и бархата и старались высвободиться из оков вечерних платьев, которые в общей сложности тянули на несколько миллионов долларов. Во второй раз за этот день Брюс почувствовал поток энергии, поднимающийся вверх под его одеждой. В «Оскаре» было дело или в том, что он так чертовски доволен собой? Ведь он герой! Человек дня. Лучший кинорежиссер в мире.

Опьяненный терпкой атмосферой секса и успеха, Брюс забыл о своей маленькой неудаче. Во время церемонии все говорят ужасные речи — такова традиция.

Ну конечно же.

Вне всяких сомнений.

В конце концов, в китче тоже есть своя прелесть. Вспомните хотя бы Элвиса. Вот-вот.

Успокоившись, Брюс окунулся в море бюстов.

— Спасибо, большое спасибо, — автоматически произносил он снова и снова, изо всех сил стараясь обращаться к лицам, а не к бюстам. Это был один из элементов этикета, с которым ему никак не удавалось разобраться. С одной стороны, все вроде бы очевидно: если женщина выставляет напоказ свой бюст, то невнимание к нему должно бы ее огорчить. С другой стороны, одобрительное разглядывание могут принять за полное отсутствие воспитания. Брюс даже подумывал надеть темные очки, но отказался от этой мысли, решив сосредоточиться на исполнении роли великодушного победителя.

— Честно говоря, я думаю, что такая-то его больше заслужила, — врал он.

Честно говоря, он думал, что такая-то сняла дурацкое сентиментальное кино, которое никто бы и не заметил, не будь такая-то женщиной. Но Брюс хотел казаться воспитанным.

— Нет, правда, думаю, она его больше заслужила. — Ха-ха, еще бы!

— Я радуюсь, что мои фильмы вообще пользуются каким-то успехом. — Да-да, конечно, размечтались!

— Рад тебя видеть, приятель. — Брюс с жаром потряс руку какому-то красавчику. — Мне жутко понравился тот фильм, где ты играешь полицейского. Нам обязательно нужно встретиться. Обязательно. Это было бы просто здорово.

— Ты видел фильм, в котором он играет полицейского? — доверительно спросил Брюс у оказавшегося рядом обладателя квадратного подбородка. — Режиссер — идиот, а актер в главной роли — просто тормоз. Я человек воспитанный и не люблю такие вещи говорить, но у этого парня нет ни малейших признаков таланта.

И снова бюсты. И снова поздравления. В промежутках — пара бокалов бурбона.

— Я всем обязан актерскому составу, абсолютно всем. Это актеры принесли фильму успех… Я только придумал сюжет, нашел деньги, написал сценарий, подобрал актеров, срежиссировал съемки и в точности всем объяснил, что и когда им делать.

Снова бурбон. Снова бюсты. Теперь во время разговора Брюс не стеснялся и обращался прямо к ним.



— Вы ветер, дающий опору моим крыльям, и свой полет я посвящаю вам. Да благословит вас Бог. Да благословит Бог Америку. Да благословит Он заодно и весь мир. Спасибо.

Голос Брюса доносился из-за деревьев. Молодая пара лежала на одеяле, расстеленном на мокрой траве. Они только что занимались любовью под теплым ливнем.

— Тихо, малыш, — сказал мужчина, поднеся палец к губам девушки.

— Выбор академиков весьма неоднозначен, — говорило радио, — особенно в свете очередного бессмысленного убийства, вероятно, совершенного убийцами-подражателями, уже известными всем и каждому в Америке как Магазинные Убийцы.

Девушка хихикнула — нервно, но радостно.

— Известными всем и каждому! — шепнула она на ухо своему приятелю.

— Еще бы, малыш, о нас не знали!

Она откинулась на спину. Потоки дождя лились на ее хрупкое тело, покрывая его блестящими бусинками капель.

Известные всем и каждому.

Они посмеялись над этим напоминанием об их дурной, но громкой славе. Он коснулся пальцами ее живота и провел ладонью до груди, собрав при этом полную пригорошню воды. Потом они снова занялись любовью, а по радио, без лишней болтовни и рекламных пауз, двадцать минут подряд рубил тяжелый рок.

— Ну вот, — сказал мужчина, встав и натянув джинсы. — Движок должен был уже остыть. Пора отчаливать. У нас с тобой дела.



Чем больше Брюс пил, тем меньше ему хотелось быть воспитанным.

Брюс всегда старался не отставать от моды, но голливудское увлечение трезвостью откровенно его раздражало. Он был из поколения ребят с крутым характером, которые гордо заявляли: «Да, я курю — хотите, зовите полицию».

— Я люблю выпить, — говаривал он. — Мне в алкоголе нравится и вкус, и упаковка. С эстетической точки зрения, «Джек Дэниелс» или «Джим Бин» украшают обеденный стол гораздо лучше, чем минеральная вода. Я кинорежиссер, так что можете мне поверить.

Обычно алкоголь поднимал Брюсу настроение, и он, в отличие от некоторых, не становился злобным психопатом после третьей рюмки. Однако в этот вечер, обещавший стать лучшим в его жизни, бурбон не согревал ему душу.

Во всем были виноваты эти люди — приятели, поклонники, охотники за работой и наживой. Брюсу вдруг ужасно захотелось, чтобы все его оставили в покое. Больше всего на свете ему хотелось прислониться к стене и, в полупьяном забытье, молча любоваться бюстами. Но это ему никак не удавалось: люди продолжали подходить и поздравлять его с победой. Впрочем, поздравления — это еще ничего, проблема в том, что все пытались как-то аргументировать свои похвалы. Неужели нельзя было просто сказать, что Брюс — великолепный режиссер, и тут же свалить? Нет же, все хотели побеседовать, а это для Брюса означало необходимость быть воспитанным. К несчастью, Брюс больше не хотел быть воспитанным. Он уже был воспитанным на сцене и израсходовал весь свой запас воспитанности, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Это ведь его вечер, так почему же ему приходится страдать, пытаясь угодить всем этим людям?

— Спасибо, очень мило с вашей стороны, благодарю вас. Да-да, очень мило с вашей стороны…

Так больше продолжаться не могло.

— Да бросьте вы, я фильм снял, а не изобрел лекарство от рака. — Это оказалось эффективным способом затыкать рты.

— «Оскар» ничего не значит, — важно заявлял Брюс, развивая тему. — Так, крашеная безделушка… Статуэтка без статуса… Кастрированный чурбан. — Последнее сравнение ему особенно понравилось. — Посмотрите. — Он поднимал фигурку и показывал на меч, стыдливо прикрывающий нужное место. — Это же кастрированный чурбан!

Люди смеялись, но без удовольствия. Нельзя смеяться над «Оскаром» на оскаровской вечеринке. Это все равно что в церкви смеяться над крестом. «Оскар» был предметом вожделения для всех в этом зале, могущественным символом величайшей индустрии развлечений в мире. Циничные замечания в его адрес были не только невежливы, но и лживы. Все понимали, что, кастрированный или нет, «Оскар» был тем, к чему стремились все без исключения, и Брюс в том числе. Смеяться над «Оскаром» непростительно. Брюс и сам это понимал, но в тот момент ему на все было наплевать. Он не высказался во время своего выступления перед публикой и теперь пытался наверстать упущенное.

— Если фильм хороший, он не нуждается в одобрении этого маленького золотого евнуха!

Его преследовало воспоминание о людях, тычащих в него пальцами и обвиняющих в каких-то жутких преступлениях. Сумасшедшие матери, потерявшие своих детей. Оливер и Дейл и тот противный профессор…

Все они вертелись у него перед глазами, призывая к ответственности и сводя на нет удовольствие от полученной награды. Им было недостаточно того, что Брюс снимал смешные захватывающие фильмы. По их мнению, он должен был предсказывать какие-то непонятные последствия, к которым его фильмы могут привести.

Какой абсурд! Какая ужасная глупость!

Но что хуже всего, у Брюса был шанс высказать все, что он об этом думает, и он им не воспользовался. Более того, не просто не воспользовался, а сделал вид, что ничего вообще не происходит. От ощущения собственного лицемерия он больше не видел ничего другого вокруг: все были лицемерами. Он больше не верил щедрым похвалам, которыми осыпали его окружающие. С чего бы им быть искренними? Брюс ведь не был! Он трусливо отказался использовать предоставленную ему возможность высказать собственную точку зрения на тему цензуры. Прекратить наконец-то эту нелепую, опасную болтовню об убийцах-подражателях, защите детских душ от дурного влияния и прочей чепухе. Он мог засунуть знаменитую золотую статуэтку всем им в задницу — профессору Чэмберсу, Сенатскому комитету по хорошим манерам, «Озабоченным Матерям Американских Болванов» и всем остальным богобоязненным и высокоморальным лицемерам в Соединенных Штатах. У него был шанс, но он позорно от него отказался.

«Пылающие ноги»! Курам на смех!

— Еще «Джека Дэниелса»!



— Еще «Джека Дэниелса»!

Перепуганный продавец достал вторую бутылку виски и сунул ее в стоящую на прилавке коробку, уже полную еды и выпивки. Девушка гордо наблюдала за тем, как этот жалкий человечек торопится исполнять приказы ее приятеля. Такая уверенность и властность, конечно же, нравились ей. Казалось, продавец беспрекословно повиновался бы, даже если бы ему не угрожали пистолетом.

Это был магазинчик в трейлерном поселке, попавшемся им на пути вскоре после того, как они съехали с магистрали.

— На шоссе выставят кордоны, — сказал он, сворачивая на посыпанную гравием дорогу, — а нам нельзя попадаться, пока не будем готовы на все сто.

— Готовы к спасению? — спросила она с блеском в глазах.

— Точно, малыш, к спасению.

Она положила голову ему на плечо. За окнами мелькали сосны, и она подумала, что было бы хорошо навсегда поселиться в этом лесу. В свете фар лес выглядел густым и безопасным. Построить бы в нем уютную хижину и жить, питаясь ягодами и дичью!

Эта мысль была такой приятной, что, вглядываясь в сумрак сквозь залитое дождем ветровое стекло, она почти увидела две фигуры, стоящие на пороге сказочного домика: у него в руках топор, у нее блюдо свежеиспеченных лепешек с лесными ягодами. Они одни в целом мире…

Когда из тьмы вынырнул трейлерный поселок, она решила, что вот он — перевалочный пункт на пути к ее мечте.

— Милый, давай снимем трейлер, — попросила она. — На два-три дня. Наверно, здесь про нас еще не знают.

Очарованная лесом, ночью и запахом дождя, она забыла, что времена, когда можно было найти убежище в лесу — исчезнуть, чтобы потом начать жизнь с чистого листа, — давно прошли.

— Малыш, мы и пятнадцати миль не отъехали от трассы. Думаешь, здесь нет ни телевизора, ни телефона? — ответил ее приятель. — Да и не осталось в Штатах места, в котором про нас бы не слыхали.

— Ну хотя бы на ночку. Устроим себе выходной.

— Сегодня не ночка. Сегодня королевская ночь. Пан или пропал. Сейчас возьмем кое-что и двинем дальше.

Они подкатили к магазинчику и заставили старика-продавца его открыть. Вся процедура должна была занять у них не больше двух минут. В конце концов, они уже неоднократно грабили такие лавочки.

Но в этот раз все пошло наперекосяк. Возникла проблема: в магазине не оказалось печенья «Твинкиз».[4] В это было невозможно поверить.

— Я хочу «Твинкиз», — сказала девушка и топнула ногой. — Ты мне обещал.

— Да, малыш, обещал. Но не могу же я превратить в печенье собачью еду!

Из соседней комнаты слышались рекламные слоганы. До появления грабителей продавец смотрел телевизор.

Вы современная девушка. Вы знаете, что вам нужно, и требуете этого немедленно.

На меньшее вы не согласны.

Зачем ждать до завтра, если можно получить это сегодня?

Трудно сказать, что они рекламировали. Может быть, даже «Твинкиз».

— Ты получил все, чего хотел! — закапризничала девушка. — Виски, крекеры, сигареты, а мне даже «Твинкиз» не купил!

— Пожалуйста, не убивайте меня, — от страха у продавца зуб на зуб не попадал.

Свобода означает возможность делать то, что хочется, тогда, когда хочется, — вещал из подсобки телевизор.

— Что ты сказал? — спросил у продавца парень.

— Я… Я говорю, пожалуйста, не убивайте меня… «Твинкиз» только вчера кончились. У нас скромный бизнес. Мы не можем закупать большие партии.

— По-твоему, я похож на человека, который станет убивать из-за «Твинкиз»?

— Вот возьмите… Возьмите «Поп Тартс».

— Да за кого ты меня принимаешь? — Не снеся оскорбления, молодой человек застрелил продавца. — Поехали, малыш. В Лос-Анджелесе зайдем в «Севн-илевн».[5]

Глава одиннадцатая

Почуяв надвигающийся скандал, вокруг Брюса собралась толпа. Перед самой его физиономией маячил какой-то критик из «Лос-Анджелес таймс», редактор отдела искусства, или садоводства, или еще чего-то очень важного. На самом деле он, конечно, был обычным надутым индюком.

— Должен признать, — говорил индюк, — что нахожу «Обыкновенных американцев» необычайно интересным образцом развлекательного кино.

«Образцом развлекательного кино» — подумать только! Не «произведением искусства», не «прорывом в кинематографе», не «воплощением духа нашего времени», а «образцом развлекательного кино». Как будто Брюс снимает мыльные оперы!

Брюс не был тщеславен. Он был согласен признать свои творения «попкорном», но при условии, что к той же категории отнести другие популярные вещички вроде «Ромео и Джульетты» и Пятой симфонии Бетховена.

— Я с радостью отдам свою жизнь, — продолжал индюк, — защищая ваше право убивать на экране столько народу, сколько вам будет угодно. Но у меня возникает один вопрос (простите уж за занудство): разве это можно назвать искусством?

— Можно ли это назвать искусством? — переспросил Брюс. — Сейчас я вам отвечу… Не так все просто… Перебить в кино кучу народа — искусство это или нет? Вот мой ответ: не задавайте идиотских вопросов!

Ответ не блестящий, но зато индюк отвязался. Однако Брюсу от этого легче не стало: любителей идиотских вопросов в зале было более чем достаточно. На этот раз с ним захотела побеседовать молоденькая актриса приятной наружности. С виду она была хороша, но рта ей открывать не стоило. Избалованное капризное дитя не выдавало ничего, кроме самонадеянных банальностей. Ей крайне редко случалось говорить с кем-то, кто не пытался затащить ее в постель, а потому соглашался с каждым ее утверждением. Брюс в постель ее тащить не планировал и слушал без особенной снисходительности.

— Нет, не думаю, что я пережил в детстве моральную травму, — цедил сквозь зубы Брюс. — Иначе мне было бы известно… Да что вы? Неужели?

Юная особа утверждала, что пострадавший может даже не подозревать о пережитой моральной травме. Она и сама пребывала в счастливом неведении, пока ужасная правда не обнаружилась во время сеанса гипноза.



— И что он на это сказал?

На следующее утро та же юная особа (звали ее Дав, что означает «голубка») рассказывала ведущим программы «Кофе-тайм» Оливеру и Дейл о своей встрече с Брюсом накануне вечером. События, последовавшие за вручением «Оскара», превратили всякого, кто сталкивался с Брюсом в последние двадцать четыре часа, в важного свидетеля. На всех теле- и радиоканалах гардеробщицы и официанты делились своими соображениями относительно душевного состояния Брюса в те пять или шесть секунд, которые они провели с ним «один на один».

— Он сказал, что я должна была почувствовать облегчение.

— Погодите-ка, давайте разберемся, — прервал ее Оливер, надевая очки. Стекол в очках не было — иначе в них отражался бы экран телесуфлера, но Оливер всегда держал их под рукой и надевал всякий раз, когда ощущал необходимость продемонстрировать зрителям глубокое сопереживание и обеспокоенность.

— Брюс Деламитри сказал, что, вспомнив о душевной травме, вы должны были почувствовать облегчение?

— Да, он так сказал.

— Как вам это нравится!

— Он сказал, что я теперь ни за что не отвечаю и могу себе позволить что угодно: принимать наркотики, спать с кем ни попадя, воровать, быть полной неудачницей — и ни в чем этом не будет моей вины, потому что гипнотерапевт наделил меня статусом жертвы. Даже не верится, что кто-то мог такое сказать! Я проплакала всю ночь.

Сражаясь с мучительным воспоминанием, Дав ухоженными пальчиками терзала носовой платок.

— Четвертая камера, крупным планом — руки Дав, — проинструктировал режиссер оператора.

Дейл, заметив на мониторе, как переменилась картинка, накрыла руки Дав своей ладонью.

— Вы говорите, Деламитри решил, что ваша выстраданная душевная боль — не более чем простая уловка?

— Совершенно верно. Он спросил, сколько я заплатила своему гипнотерапевту. Я ответила, что три тысячи долларов, и он сказал, что это сущие гроши.

— Сущие гроши? Три тысячи долларов — гроши? — ахнул Оливер, зарабатывающий в год восемь миллионов. — Да уж, эти голливудские звезды даже для приличия не станут притворяться, что живут в реальном мире с нами, обыкновенными людьми.

— Он сказал, что даже сто тысяч долларов было бы недорого. Он сказал, что никаких денег не жалко, чтобы разом получить отпущение всех своих грехов.

— Эти звезды считают, что правила приличия и хорошего тона на них не распространяются, не так ли?

— Да, думаю, вы правы.

— И что вы ему ответили?

— Что у меня открылась глубокая болезненная рана.

— Молодец! Прекрасный ответ, — похвалил Оливер. — О глубокой болезненной ране Дав и ледяном безразличии к ее страданиям миллионера Деламитри мы еще поговорим после рекламной паузы.

Избыток газов в кишечнике может серьезно отравить вашу жизнь, — вещала тем временем очаровательная старушонка, выгуливающая собачек.



— У меня открылась глубокая болезненная рана, — сказала Дав.

Она пыталась отстоять свою точку зрения, но вместо этого выдала беспомощную унылую банальность. Она почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Бедняжка понятия не имела, как вести себя с мужчинами, которые не пытаются затащить тебя в постель. Брюс засмеялся в ответ. К их разговору стали прислушиваться окружающие, но Брюсу было на них наплевать. Он сам сегодня выдал чудовищную чушь перед лицом миллиарда человек и не намеревался выслушивать ничего подобного от других.

— Да, понимаю, — сказал он, — глубокая болезненная рана. Настолько глубокая и болезненная, что вы ее даже не заметили, пока какой-то дядька за несколько тысяч долларов не ткнул вас в нее носом.



— Не может быть! — воскликнула Дейл, когда на следующее утро Дав поделилась пережитым с программой «Кофе-тайм».

— Да, так и было! — подтвердила Дав. — Все слышали.

— Давайте разберемся. — Оливер приладил на переносицу очки и погрузился в заметки, которые он якобы делал все это время. — Деламитри не поверил в существование перенесеной вами моральной травмы? Он обвинил вас в том, что вы все выдумали?

— Да, Оливер, именно так.

— Интересно, а это разрешено законом? Я не уверен, что разрешено. — Оливер огляделся по сторонам. Ему нравилось создавать у зрителей впечатление, будто его окружает целая команда юристов и прочих экспертов, готовых броситься в бой по мановению руки этого большого человека. В действительности команда Оливера состояла из двух женщин, держащих наготове пудреницу и питьевую воду.

— И что же вы сделали? Что сказали ему в ответ? — спросила Дейл.

— Я сказала: «Мистер Деламитри, то обстоятельство, что вы заработали кучу денег, эксплуатируя чужую боль и страдания, не дает вам права так же поступать со мной».

— Великолепно, мой друг! — воскликнула Дейл.

— Отлично, сестра, — одобрил Оливер. — Оставайтесь с нами.

Как всякая женщина, вы имеете право на упругую высокую грудь. И совсем не важно, сколько вам лет.



Дав солгала ведущим и зрителям программы «Кофе-тайм». Ничего такого она Брюсу Деламитри не говорила, а просто стояла со слезами на глазах и пыталась понять, почему он столь высокомерно-пренебрежительно к ней относится.

— Ну, как бы там ни было… Что бы для вас изменилось без этой раны? — спросил Брюс.

— Не понимаю, — шмыгнула носом Дав.

— Сейчас поймете. Без нее вы остались бы той же бессмысленной дурой, какой вас создал Бог, но только винить за это вам было бы некого.

Дав теперь уже с огромным трудом сдерживала слезы. Что здесь происходит? Когда рассказываешь о пережитой душевной травме, окружающие должны сочувственно кудахтать, а не наносить тебе новые раны!

— Успокойся, Брюс. Ты, наверно, хватил лишку. — Старый приятель попытался увести Брюса, решив, что и он сам, и те, кто с ним работают, наутро пожалеют о его несдержанности.

— Ну да, хватил, но все могу вам объяснить, — торжествующе заявил Брюс в ответ. — Я страдаю болезненным пристрастием, понятно? А знаете, откуда я это взял? Мне сказал мой адвокат. Он так и заявил, когда я попался пьяным за рулем. На этом была построена моя защита. И вместо того чтобы честно признать, что я безответственный засранец, я сказал:

«Ничего не могу с собой поделать, ваша честь: страдаю, понимаете ли, болезненным пристрастием». И вот, пожалуйста, я в пьяном виде сел за руль, но суд признал меня невиновным потому, что у меня имеется проблема… Привет, Майкл!

Майкл, очень известный киноактер, как раз проходил мимо. Он обернулся на приветствие, явно довольный тем, что его окликнул кто-то не менее знаменитый.

— Как у тебя нынче с телками? — поинтересовался Брюс.

Это была дешевая шутка, но она попала в точку. Не так давно во всех газетах писали о том, что Майкл регулярно изменяет жене. Он отвернулся от Брюса, сделав вид, что не знает его.

— У Майкла тоже болезненное пристрастие — к сексу, — объяснил Брюс. — Не читали? Он сам признал это в интервью «Вэнити фэр» после того, как его несколько раз застукали в постели с разными дамами, из которых ни одна не являлась его женой. Заметьте, он не назвал себя ни мартовским котом, ни лживым бабником. Нет, Майкл страдает болезненным пристрастием. У него есть проблема, а значит, он ни в чем не виноват.

К облегчению Дав, вокруг них образовалась небольшая толпа, и девушка уже не чувствовала себя единственной мишенью разгневанного Брюса.

— Никто ни в чем не виноват. Больше невозможно плохо поступить — на все найдется объяснение. Все мы жертвы — алкоголики, сексоголики. А еще бывают шопоголики! Да-да, не удивляйтесь. Современный человек не может быть жадным. О нет, ни в коем случае! Зато над ним висит угроза сделаться шопоголиком, жертвой разгулявшейся коммерции.

Мы жертвы! И больше не существуют неудачи — их заменил «отрицательный успех». Мы с вами создаем цивилизацию трусливых, мягкотелых нытиков, которые вечно ищут себе оправдание и ни за что не желают отвечать…



— Он упомянул шопоголиков? — спросил Оливер на следующее утро. — А не думаете ли вы, что каким-то фантастическим, зловещим образом, наверное, бессознательно Брюс предчувствовал появление Магазинных Убийц?

— Ну да, — немного нерешительно согласилась Дав.

— А кто бывает в магазинах? Шопоголики!

— И убийцы, — добавила Дейл.

— Точно, — подхватил Оливер. — Похоже, каким-то фантастическим, зловещим образом Брюс Деламитри догадывался о том, что должно было произойти.



— Меня пугает ваш образ мысли, — сказала Дав.

Ничего смешнее она просто не могла сказать.

— Пугает? Боже мой! Ну и что из того? Кому какое дело? Я сейчас просто разрыдаюсь! Да мы все теперь напуганы. Потому что не с чем сравнивать — бейсбольной битой никто нас не пугает! Раньше, когда кто-нибудь говорил нам что-то неприятное, мы преспокойно посылали собеседника куда подальше. А теперь вместо этого бежим с заявлением в суд.

— Брюс, перестань. — Приятель снова попытался его урезонить, но Брюс говорил не с ним и не с Дав. Он обращался к профессору Чэмберсу, Оливеру с Дейл, «Матерям против смерти» и тем двоим психопатам, которые передирали его сюжеты.

— Жертвы! Да в наши дни последний козел — жертва, и целые толпы готовы отстаивать его права. Черные и белые, старики и молодежь, женщины и мужчины, голубые и натуралы — все ищут и находят оправдание собственной глупости. Если хотите знать, именно это нас и погубит. Общество, в котором социальные группы образуются на основе общих недостатков, обречено на вымирание! В Америке каждый год гибнет больше народу, чем погибло во время войны во Вьетнаме — и что же? Виноваты преступники? Нет, оказывается, мои фильмы!

— Брюс, иди домой, — сказал старый приятель.

Народ стал потихоньку рассасываться. Дав отвернулась с выражением досады на лице. Да, решил Брюс, приятель прав. Брюс сам испортил свою большую ночь. Он устал ото всех, и все от него устали. Пора идти домой.

Но тут он увидел Брук.

По ту сторону моря шикарных нарядов и бюстов стояла она — Брук Дэниелтс. Вот так совпадение! У каждого есть свой предмет фантазий, какой-нибудь популярный певец или актер, чье имя первым приходит в голову в ответ на вопрос: «С кем бы вы хотели провести ночь, если бы могли выбирать из всех людей на свете?» Наверное, еще пару дней назад он сказал бы: «С Мишель Пфайфер в костюме Бэтвумен». Но с тех пор Брюс успел пролистать в офисе своего агента номер «Плейбоя» — и Брук Дэниелс прочно заняла первое место в его персональном рейтинге. А теперь она стояла рядом, во плоти, не переломанная в талии журнальным разворотом, и выглядела даже лучше, чем на фото.

— Извините, простите, — бормотал он в пространство, пробираясь сквозь толпу туда, где новая женщина его мечты беседовала с невысоким мужчиной в смокинге, явно взятом напрокат.

— Здрасьте, прошу прощения за бесцеремонность, но я получил «Оскара» за лучший фильм и потому считаю себя вправе делать все, что мне заблагорассудится.

Его раздражительность как рукой сняло — она мгновенно сменилась более свойственным Брюсу очарованием.

— Ничего страшного, мистер Деламитри. Примите мои поздравления. Меня зовут Брук Дэниелс. — Брук улыбнулась и немного отвела назад плечи, чтобы добавить блеска своей и без того умопомрачительной фигуре.

— А я вас знаю — видел центральный разворот «Плейбоя». Отличное фото!

— Спасибо. Боюсь, оно стало моей визитной карточкой. Но я на самом деле актриса.

Мужичок во взятом напрокат смокинге переминался с одной короткой ножки на другую.

Вспомнив о хороших манерах, Брук сказала:

— Познакомьтесь… Ой, боюсь, я не расслышала вашего имени.

— Меня зовут Кевин.

— Ну да, конечно, Кевин. Познакомьтесь. Это Кевин. Он из Уэльса, то есть британец. А это — Брюс Деламитри.

— Я знаю, — сказал Кевин. — Смотрел «Обыкновенных американцев». И слава богу, что не повел с собой в кино бабулю.

Брюс сразу не нашелся, что на это ответить, и потому промолчал. Брук поспешила заполнить паузу, приняв на себя роль хозяйки вечеринки:

— Кевин тоже получил «Оскара» — в номинации «Лучший иностранный короткометражный анимационный фильм». Его главный герой — мальчик по имени Малыш…

— Крепыш, — поправил Кевин.

— Точно, — улыбнулась Брук. — И у него есть волшебные кальсоны… Правильно?

— Да, веселые кальсоны с окошком спереди, через которое может выглядывать его маленький приятель. — Кевин надеялся очаровать Брук своим грубоватым британским юмором.

— А, понятно. — Брук была не слишком очарована.

Брюс решил, что от британца пора отделаться.

— Секунду, так вас зовут Кевин? — воскликнул он, словно припомнив что-то очень важное. — И вы снимаете короткометражные мультфильмы? Господи, как сказочно вам повезло! Вас тут недавно разыскивала Шэрон Стоун… Да-да, хотела поговорить про вашего… как его там… Крепыша… Серьезно. Не знаю, может, Шэрон вообще на британцев западает, но она сказала, что, когда смотрела ваш фильм, у нее затвердели соски… Да, так и сказала: «У меня затвердели соски». Я бы на вашем месте поспешил найти ее.

Когда-нибудь, сидя в пабе у себя на родине, Кевин скорее всего сообразит, что купился на довольно примитивный розыгрыш. Но на балу у губернатора Калифорнии, беседуя с Брюсом Деламитри… В конце концов, Кевин только что получил «Оскара», и для него теперь не было ничего невозможного — он даже готов был поверить, что от мультфильма, снятого студией «Уэлш катун коллектив» (при поддержке Совета Великобритании по культуре и местного фонда по делам молодежи), у Шэрон Стоун затвердели соски. Он поблагодарил Брюса и умчался на поиски Шэрон.

— Злая шутка, не так ли? — поинтересовалась Брук.

— Вовсе нет. Не каждому выпадает возможность провести хотя бы пять минут своей жизни в уверенности, что его хочет видеть Шэрон Стоун.

Брюс чувствовал себя гораздо лучше.

— Отличное платье, — заметил он, думая, конечно, не о платье, а том, что пряталось под ним. Платье в случае Брук было не более чем соусом, под которым подавалась ее фигура.

— Спасибо. Наверное, слишком откровенное, но в наши дни так трудно обратить на себя внимание! Вы видели «Спасателей Малибу»? Это же какое-то землетрясение в Силиконовой долине… Теперь, чтобы тебя заметили, надо быть, как минимум, татуированной лесбиянкой из Новой Зеландии.

Потом Брюс пригласил ее на танец, что вызвало вокруг них заметное оживление. Брюс находился на завершающей стадии очень громкого развода.

— Неловко говорить… — начала Брук.

Брюс очень надеялся, что речь пойдет не о его эрекции, которую не могла не чувствовать Брук.