— Я не собираюсь жрать никакую заграничную лабуду, — морщится скинхед, и в его словах звучат и ярость, и нечто похожее на голос разума. — Мне не нужны ваши мерзкие кисло-сладкие соусы. Просто… продайте мне… обычной… жареной картошки!!!

— Надень. Я должен сделать рентгеновские снимки.

— Гарнир продается только с основным блюдом! — чуть ли не визжит китаянка.

Передник был тяжелый, но Фэйф послушно его напялила. Глаза Монго были как щелочки, но ей показалось, что он глядит прямо на нее и умоляет о помощи.

Ожидая, когда снимки проявятся, Уэйд так и сыпал приказаниями:

В этот момент дверь, ведущая в кухню, распахивается. От неожиданности скинхед невольно прижимает женщину к себе и замирает на месте.

— Теперь иди сюда и снова зажми артерию.

Он шлепнул еще мокрый рентгеновский снимок на светящуюся панель, тихо выругался и стал готовить инструменты.

В зале появляется повар в застиранном до дыр стареньком белом фартуке. Китайцу на вид лет шестьдесят. Голова его так же чисто выбрита, как у хулигана.

В ослепительном сиянии мощных ламп серебристо сверкнули острые лезвия. Голова у Фэйф закружилась.

— Ты будешь его оперировать? Прямо сейчас?

Некоторое время я пытаюсь сообразить, где раньше мог его видеть.

— Я хочу спасти ему лапу.

Когда Уэйд снял полотенце, она подумала, что сейчас ее вырвет, но следующие одно за другим распоряжения Уэйда заставили ее сосредоточиться на другом.

И тут до меня доходит. Это же и есть тот самый старик, который в парке исполнял что-то наподобие замедленного танца. Тот самый, который говорил мне насчет правильного дыхания тайчи.

— Держи руку здесь и нажми вот эту кнопку, когда я скажу. Ты это можешь делать одной рукой. Когда мне понадобится какой-нибудь инструмент, я тебе его опишу и ты мне его подашь рукояткой вперед…

Хулиган отпускает женщину, а старик начинает медленно приближаться к противнику. Мужчины пристально смотрят друг на друга. Скинхед готовится к схватке. Он приподнял руки, сжал кулаки. Однако старик ничего не предпринимает. Он просто разглядывает скинхеда.

Он работал, наклонив голову, от напряжения у него на лбу выступили капли пота. Его руки легко сновали в месиве крови, мышц и костей. Ей стало казаться, что она смотрит фильм. И она даже глазом не моргнула, когда он вправил выпирающую кость на место. Все было каким-то нереальным.

Задира весь напрягся, его душит ярость. Он оцепенел, будто съежился от гнева. А старик, напротив, удивительно спокоен. Мышцы его расслаблены, руки свободно свисают по бокам туловища. Совершенно ясно, что он ничуть не боится врага, заметно превосходящего его по силе и по размерам. Пожилая китаянка что-то объясняет повару на кантонском диалекте. Она резко выкрикивает какие-то слова, указывая при этом на скинхеда.

Она смотрела, как он накладывает швы на сосуды.

— Гарнир продается только с основным блюдом, — тихо, но очень отчетливо произносит старик.

— Послушай, как бьется у него сердце.

И более никаких слов, никаких объяснений.

— Медленно, но ровно.

Мужчины снова принимаются сверлить друг друга взглядами. Скинхед не выдерживает и, отвернувшись, презрительно хохочет. Затем, пробормотав что-то невнятное в адрес китайцев и их стряпни, он покидает зал «Шанхайского дракона», громко хлопнув за собой дверью. Мы все с удивлением смотрим на старика и не понимаем, что же только что произошло у нас на глазах.

— Хорошо. В лапу надо вставить спицы.

Снова открывается дверь, из кухни выходит уже более молодой китаец, немного потолще и поприземистее повара. В руках он несет большой полиэтиленовый пакет со стопкой серебристых контейнеров. Китаец смотрит на меня, потом на Джоша — и у него тут же отвисает челюсть.

— Он сможет ходить?

Я готов выть от боли.

— Он здоров и молод. Будем надеяться на лучшее.

Джош опускается на стул, запрокинув голову назад, лицо его почти полностью закрывает окровавленный носовой платок.

Пожилая женщина произносит еще что-то на кантонском диалекте, но уже более спокойным голосом. Старик впервые поворачивается в нашу сторону.

— Пойдемте со мной, — приглашает он.



Старик проводит нас в боковую дверь, ту, что рядом с кухонной, откуда слышится звон посуды и стелется пар. Мы поднимаемся по лестнице наверх и вскоре оказываемся в одной из жилых комнат изолированной квартиры. Здесь собралось много китайцев — и взрослых и детей. Все они увлеченно смотрят кино про Чарльза и Диану.

Они лишь на секунду отрывают от экрана свои любопытные темные глаза, чтобы взглянуть на нас, а старик уже ведет нас в крошечную ванную комнату, где осматривает наши ранения, ощупывая меня и Джоша холодными опытными руками. Бок у меня уже раздулся и посинел, но старик утверждает, что все ребра целы. А вот у Джоша дела хуже: его нос сдвинулся в сторону.

— Нос сломан, — дает заключение старик. — Нужно ехать в больницу. Но сперва верни его на место.

— Вернуть его на место? — удивляется Джош. — Вы, наверное, имеете в виду мой нос?

— Да, его нужно немедленно вправить, — кивает старик, — и тогда докторам будет легче. Уже там, в больнице.

Постанывая и охая от боли, Джош постепенно возвращает свой бедный нос в первоначальное положение.

В этот момент в ванной появляется пожилая китаянка. Она возмущена поведением скинхеда и начинает изливать свои эмоции сразу на китайском и английском языках.

— А что они вообще умеют? — сердится китаянка. — Только и делают, что пьют свое пиво. И еще дерутся. И ругаются без конца. Вот и все, пожалуй. Эти англичане. Ради бога! Я уже на пределе. А они едят свинину. И еще картошку. И постоянно ругаются.

— Не все англичане, — поправляет ее старик.

Пожилая женщина в смущении смотрит на нас.

— Я говорю про плохих, невоспитанных англичан, супруг, — бормочет она и тут же ласково улыбается нам. — Не желаете ли выпить по чашечке чая? Английского чая?..



Ее зовут Джойс, а его Джордж. Их фамилия Чан. Он мало говорит, зато она болтает без умолку. Словно в ней сидит некая природная сила, выплескивающая наружу все идиомы, которые только вспоминает ее мозг. Некоторые бывают очень кстати, другие не к месту. Впрочем, это даже добавляет речи китаянки особое очарование.

— Ну просто какая-то буря в стакане. Он посчитал, что ему сам черт не брат. А сам как перепуганный заяц — сразу в кусты. А мне хоть бы хны! Я и глазом не моргнула… хотя глаза-то как раз у страха велики…

Джойс и Джордж. Именно такие имена любят присваивать себе кантонцы — имена чужих королей и их незамужних тетушек. Эти имена исчезли из Англии десятилетия назад, так что есть угроза их внезапного возвращения. Того и гляди они снова войдут в моду.

Джордж старательно возвращает нас к жизни. Он аккуратно втирает мне в бок тигровую мазь и стирает следы крови с лица Джоша. Затем Джойс, не переставая щебетать, угощает нас в гостиной чаем с печеньем.

В комнате расположилось все семейство Чан. Тут и сами Джордж и Джойс, их сын Гарольд — тот самый полный китаец, которого мы уже видели внизу, — и его жена Дорис, молодая женщина в очках, которая избегает наших взглядов. (Вот, кстати, еще пример имен, которые так нравятся кантонцам.) Кроме взрослых в комнате присутствуют двое детей Гарольда и Дорис — мальчик лет пяти и девочка чуть постарше. Детей нам не представляют, хотя все только и делают, что возятся с ними. Джордж посадил девочку себе на колени, а Джойс без конца тискает мальчика, пока мы пьем чай: они — зеленый, мы с Джошем — черный, — и все вместе смотрим кино про Чарльза и Диану.

Тишину нарушает голос Джойс.

— А с вами что случилось? — неожиданно вопрошает китаянка, мысленно оценивая меня и попивая зеленый чай. — Вы что, язык проглотили?

Странная старушка. И все же этот дом, полный кантонцев, кажется мне почему-то знакомым. Может, оттого, что здесь все привыкли дружно смотреть телевизор? Или мне нравится, как одно поколение мирно уживается с другим? Или просто приятно сидеть на стареньком потертом диванчике в этой милой компании и поглощать вкусное печенье, неспешно запивая его чаем?

Есть здесь что-то, что вызывает в памяти давно ушедшие дни, дни моего детства, когда я тоже был членом счастливой семьи. Но со временем получилось так, что я почему-то отдалился от нее.

5

Больше всего мне нравится преподавать в Международной школе иностранных языков Черчилля потому, что мои ученики уже не дети. Это молодые мужчины и женщины, большинству из которых около двадцати лет. Правда, встречаются и великовозрастные экземпляры, но их значительно меньше. Это неудачники, которые прибыли в Лондон после, скажем, распавшегося брака в Сеуле, или те, кому пришлось долгие годы служить клерком в Токио. Есть тут и такие, кто не мог получить визу в британском посольстве в Пекине, Лагосе или Варшаве лишь из-за недоброжелательности какого-нибудь подлого чиновника.

Мне нравятся их оптимизм и молодость. И еще то, что в их жизни постоянно случаются всевозможные перемены. Это отчаянные головы. Ведь им хватило сил проехать полмира только для того, чтобы попытаться освоить иностранный язык.

Но почему-то они меня недолюбливают. Иногда опаздывают. Иногда и вовсе не показываются на занятиях. А если и появляются на уроке, то начинают без конца зевать, потягиваться и другими способами бороться со сном.

И вот я срываюсь. Это происходит в тот момент, когда юноша-китаец по имени Цзэн проигрывает ежедневную героическую битву и его голова падает на парту. Это случается в середине моей увлекательной лекции по поводу правильного употребления глагола настоящего завершенного времени.

— Что с вами происходит, ребята? — нахмурив брови, вопрошаю я. — Вы не посещаете и половины моих занятий. А когда приходите в класс, то пребываете в таком состоянии, будто кто-то вас умышленно накачал снотворным. Вот посмотрите хотя бы на этого парнишку. Он отрубился, и ему, похоже, уже ничего не нужно. Неужели мои уроки наводят на вас такую безысходную тоску? Ну-ка, высказывайтесь. Мне важно знать правду.

Они ошеломленно смотрят на меня, словно не понимая, что происходит вокруг. Кое-кто начинает судорожно протирать глаза. В классе тем временем раздается мерное похрапывание Цзэна.

— Что вы! Нам очень даже интересно! — восклицает девушка-японка с первой парты. Она принадлежит к новому поколению: у нее крашеные белые волосы, толстый слой макияжа на лице и сапоги на платформе. Она напоминает участницу популярной современной рок-группы. — Нам нравятся ваши уроки. — Девушка оглядывает аудиторию в надежде найти поддержку у товарищей. Кое-кто согласно кивает. — Настоящее завершенное? Настоящее длительно-завершенное? — Она улыбается, и я тут же вспоминаю, что ее зовут Йуми. — Это очень увлекательно. — В подтверждение своих слов она энергично кивает головой.

— Тогда почему вы не слушаете меня? Почему вот этот юноша умудрился заснуть прямо на уроке? По чему все такие вялые и апатичные, что мне кажется, еще немного — и у вас начнется повальная спячка?

— Ну что вы! — не выдерживает высокий тощий поляк Витольд, мужчина моего возраста. Десять лет ушло на то, чтобы в британском посольстве в Варшаве отыскали его документы и позволили приехать сюда. — Цзэн всегда очень… как это лучше сказать… бодрый и жизнерадостный, что ли…

— Просто ему приходится работать по ночам. Каждую ночь, — уточняет симпатичный паренек из Пакистана, сидящий на одной парте с Цзэном. Его зовут Имран. Он пытается разбудить товарища, незаметно подталкивая его локтем. — Проснись! С тобой учитель разговаривает!

Цзэн начинает недовольно ворчать, открывает глаза и обводит всех присутствующих непонимающим взглядом. Он никак не может сообразить, где находится и что творится вокруг него.

— Ты ведь ходишь на работу, да, Цзэн? — обращается к китайцу Йуми.

Тот кивает:

— Да. Я работаю в «Изысканной кухне Теннесси генерала Ли». Той, что расположена на Лейчестер-стрит. Там всегда много народу. Очень бойкое место.

— Это не может служить для вас оправданием, — сержусь я. — Я ничего не имею против того, что вы трудитесь где-то неполный рабочий день. Но на моих уроках вы не должны засыпать. Это неприлично.

— Не такой уж он и «неполный», — печально качает головой Цзэн. — Я работаю до трех часов ночи. «Не желаете ли жареной картошки вот с этим блюдом? А что вы будете пить? Может, вы хотите попробовать наше дежурное блюдо “Хэппи мил для генерала”? Туалеты только для посетителей». — Он отчаянно трясет головой, словно пытаясь отогнать неприятные воспоминания. — И вот так каждый день.

— Тебя никто не винит за то, что ты работаешь, — поддерживает товарища Имран. — Лондон — очень дорогой город, поэтому приходится вкалывать и днем и ночью. Мы все так работаем.

— А я нигде не работаю, — хвастливо заявляет молодая француженка Ванесса. В школе Черчилля всего двое французов. Она презрительно морщит носик. — Но всем остальным, как мне кажется, действительно приходится из кожи вон лезть.

— Лично я работаю в стейк-баре «Пампасы», — словно в подтверждение ее слов высказывается Витольд. — Жуткое место. Одни пьянчужки. И почему-то все называют меня «латиносом». Говорят, я чем-то похож на аргентинца. «А вы там у себя все время воюете? Руки прочь от Фолклендов! Эй, приятель, а там у себя на родине ты баранов трахаешь? Только не вздумай лапать своими грязными ручищами наших британских овечек». Я поначалу отвечал, дескать, я поляк, ничего про вашу войну не знаю, но они только усмехались и грозились набить мне морду, какой бы национальности я ни оказался на самом деле.

— Очень по-английски, — рассмеялась Ванесса. — Они умеют только ругаться, драться да поедать всякую дрянь. Вот что значит для англичанина провести хороший вечер.

— А я работаю в ресторане «Фанки суши», — продолжает тему японец по имени Джен. Он очень скромный и никогда ничего о себе не рассказывал до этой минуты. — Вам не знакомо это местечко? В самом деле? Ну, оно еще славится тем, что там… — И он что-то быстро объясняет Йуми по-японски.

— А, понятно, ресторан-конвейер, — понимающе кивает девушка и для большей ясности очерчивает рукой в воздухе несколько кругов. — Там блюда все время движутся по кругу.

— Да-да, ресторан-конвейер, — подхватывает Джен. — В Японии такие заведения считаются ресторанами низшего класса. Там все очень дешево, а посещают их только рабочие. Или водители грузовиков и тому подобный народ. Потому что суши не может оставаться свежим, если все время будет кататься в зале по кругу. Оно начинает подсыхать и теряет свой аромат и вкус. Но здесь, кажется, такие рестораны стали очень модными. У нас всегда полно посетителей. А на кухне работы — как это говорится? — невпроворот.

— Нам всем приходится вкалывать, — подхватила Йуми. — Я тоже работаю в баре. Он называется «Майкл Коллинз».

— Это ирландский пивной бар, — добавляет Цзэн. — Там очень уютно. Там подают «Гиннес» и «Коррз». Я люблю оттягиваться в ирландских пивных барах.

Йуми неопределенно пожимает плечами:

— Нам нужно работать, потому что в Лондоне все очень дорого, все стоит больших денег. Тут даже еще хуже, чем в Токио. И с работы мы все возвращаемся усталыми. Ну, кроме Ванессы, конечно.

— Меня утомляет мой бойфренд, — усмехается француженка.

— Но мы все очень любим ваши уроки, — убедительно произносит Йуми. Она улыбается, и я понимаю, насколько девушка симпатична, даже несмотря на свою боевую раскраску. — В общем, как говорится, тут нет ничего личного. Мы не настроены против вас, ничего такого не подумайте. — Она опускает глаза, несколько секунд разглядывает парту, потом снова смотрит на меня.

На этот раз мне самому приходится отвести взгляд в сторону.



Я захожу в дом и обнаруживаю, что на кухне громко рыдает Лена.

Впрочем, это не должно бы меня удивлять. Тем не менее я буквально шокирован. С тех пор как «Апельсины к Рождеству» вышли в свет и возымели громадный успех, а мои родители переехали в большой роскошный дом, мне не раз приходилось наблюдать плачущих на кухне и сменяющих друг друга домработниц. Была у нас одна милая девушка с Сардинии, тосковавшая по маминым пирогам. Жила красавица из Финляндии, которая так и не смогла перенести разлуки со своим парнем. Еще помню немку. Этой пришлось расстаться с нами по той простой причине, что она так и не научилась вставать с постели раньше полудня.

Мои родители хорошо относились ко всей прислуге. И мать, и отец выросли в семьях, где никто не ожидал помощи со стороны, поэтому они были весьма дружелюбно настроены к нашим домработницам. Родители чуть ли не извинялись перед ними за то, что вынуждены пользоваться их трудом. И все же каждая девушка находила свою причину, чтобы от души поплакать на кухне над баночкой низкокалорийного йогурта.

Мне поначалу казалось, что Лена отличается от всех предыдущих девиц. Было в ней нечто такое, чем обладает каждая истинная красавица. Сознание собственной прелести сквозило во всех ее движениях и манере поведения. Люди, обладающие средненькой внешностью, или те, кого можно назвать просто симпатичными (как, например, я сам), считают красоту чем-то вроде волшебного щита. Кажется, что жизнь никогда не сможет нанести удар человеку, имеющему подобную защиту.

Но оказывается, мы преувеличиваем значение красоты и ее влияние на жизнь и судьбу человека. Вот, к примеру, посмотрите на Лену. Ну много ли хорошего доставила ей ее красота? Несчастная девушка вся в слезах.

Увидев меня, Лена смущается и начинает вытирать щеки краешком кухонного полотенца. Я тоже чувствую себя не в своей тарелке, особенно после своего дурацкого вопроса:

— Лена, с тобой все в порядке? Все нормально?

— Да, конечно, — тут же лжет она и вытирает тыльной стороной ладони свой миленький аккуратненький носик.

Зашив рану, Уэйд перевязал лапу, затем проверил сердце, обработал раны на морде и за левым ухом.

— Может, хочешь выпить кофе или еще чего-нибудь?

Она удивленно смотрит на меня:

— Выдержал испытание, — сказал он негромко. — И ты тоже.

— Да, пожалуй, я выпью стакан молока. Там, в холодильнике, есть один пакет обезжиренного. Спасибо.

— Сначала у меня голова пошла кругом. — Фэйф взглянула на свои руки. Они были в крови. Блузка спереди тоже. — Ой, — пролепетала Фэйф и начала оседать вниз.

Я приношу Лене молоко и сажусь напротив. Нас разделяет кухонный стол. Мне не хочется подходить к ней слишком близко. Когда я сталкиваюсь с подобной красотой, мне всегда кажется, что я должен соблюдать определенную дистанцию. Даже при таких экстремальных обстоятельствах.

Уэйд едва успел подхватить ее и положить на пол. Когда он поднес к ее губам бумажный стаканчик с водой, она уже почти пришла в себя.

Я наблюдаю за тем, как она понемножку, словно крохотная птичка, делает один глоток за другим. Ее красивые голубые глаза опухли от слез, лицо раскраснелось. Видимо, девушке пришлось пережить целую бурю эмоций. Пряди белокурых волос намокли от избытка влаги. Лена нервно теребит в руке краешек кухонного полотенца.

— Что случилось?

— Что случилось? — спрашиваю я, хотя ответ, как мне кажется, ясен.

— Ты упала в обморок, очень грациозно и как раз вовремя. — И Уэйд нежно поцеловал ее в щеку. — Сейчас я отведу тебя наверх, ты примешь душ и немного полежишь.

Домработница в наши дни не будет проливать слезы лишь потому, что очень тоскует без маминого яблочного пирога. Тут явно замешан мужчина.

— Но я в порядке.

Некоторое время Лена сидит неподвижно. Затем переводит взгляд на потолок. Внезапно ее губы и подбородок начинают трястись, а глаза вновь наполняются слезами.

Однако, когда с его помощью она встала, ноги у нее подкосились. Фэйф уронила голову Уэйду на плечо, и он понес ее наверх.

— Нет, я не гожусь в медицинские сестры.

— Я хочу, чтобы меня любили вечно. Чтобы любовь никогда не кончалась, — тихо произносит она.

— Но ты справилась великолепно.

— Нет, это ты справился. Не представляла, чем ты занимаешься. Думала, просто делаешь животным уколы и промываешь кишечник.

Мне становится одновременно грустно и немного боязно за эту девушку. «Вечно»? С вечностью в последнее время возникает одна проблема: она становится все короче и короче. Вот в чем загвоздка. Не успеешь и глазом моргнуть, как вечность закончится.

— И очень часто.



Он внес ее в ванную, прислонил к раковине и наполнил ее теплой водой.

На следующий день мама выжидает, пока отец отправится в тренажерный зал, и только после этого сообщает мне, что было бы неплохо устроить праздник по случаю его дня рождения.

— Опусти руки. Смоешь кровь, и тебе станет легче.

Мама улыбается. Она очень довольна своей идеей и даже не слушает меня, когда я пытаюсь отговорить ее от этой затеи.

— Ты сегодня спас жизнь. Ты герой.

— Он ненавидит всяческие вечеринки и торжества, — напоминаю я. — И в особенности дни рождения. Тем более свой собственный.

— Я делал свою работу.

— Но ему исполняется пятьдесят восемь лет, — не отступает мама, как будто данный факт коренным образом меняет дело. — И у твоего папули очень много друзей.

— Нет, то, что я видела, был настоящий подвиг. Если ты не против, я приму душ.

При общении с мамой у меня частенько возникает ощущение, что мы ведем совершенно независимый друг от друга разговор. Я говорю, что отцу не нравится, когда кто-то упоминает о его возрасте. Она же заявляет, что ему исполняется пятьдесят восемь и у него полным-полно друзей. В результате я чувствую себя неловко и начинаю думать, что упустил в нашей беседе что-то очень важное.

— Ты твердо стоишь на ногах?

— Мам, ну при чем тут пятьдесят восемь лет? — вздыхаю я. — Неужели ты думаешь, что он хочет, чтобы ему лишний раз напоминали об этом? И кстати, кто они такие — его друзья?

— Да, все нормально. Иди к Монго.

— Ну, разве ты сам не знаешь? Журналисты, вместе с которыми он работал в газете. Потом его знакомые, связанные со спортом. И конечно, все те, кто помогал ему издать книгу.

— Я люблю тебя, Фэйф.

— Но среди них нет настоящих друзей, мам. Это просто его знакомые. Кстати, большинство из них отец попросту недолюбливает.

— Да, наверное, любишь. Ну иди, а то голова у меня еще не в порядке, и я скажу что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

— Как только смогу, приду…

Но она не слушает меня. Она уже приняла решение и теперь приступает к осуществлению своей затеи. Мама надела свою рабочую форму — полосатое платье из какого-то искусственного материала с короткими рукавами и пришитым спереди фальшивым фартуком. Чуть позже она уберет волосы в пучок. Кстати, они у нее до сих пор блестящие и темные, хотя я подозреваю, что уже несколько лет она подкрашивает их. Последний штрих — маленькая белая шапочка из легкой ткани на голову — и мама готова отправиться на работу.

Сначала он проведал Монго. Затем привел в порядок операционную и умылся. Пайни все еще сидел в смотровой, а на коленях у него, свернувшись клубочком, спала Королева.

Моя мама трудится в столовой местной школы. Нет, это не та школа, где в свое время работал я. Она трудится в средней школе имени Нельсона Манделы, порядки и нравы в которой, пожалуй, еще круче. «Девчонки — такое же хулиганье, как и мальчишки, а то и почище будут, — любит говорить моя мама. — Просто беда какая-то!» Но тем не менее не бросает свою «маленькую работу», как она ее называет, даже сейчас, когда семейный бюджет значительно пополнился за счет поступлений от продажи папиной книги. Вот, собственно, почему в нашем доме и появилась прислуга. Потому что моя мама ни за что не оставит свою «маленькую работу».

Уэйд забыл про обоих.

Моя мама обожает школу Нельсона Манделы. Причем совершенно искренне. Ей нравится перебрасываться шутками с другими женщинами, работающими на кухне. Она любит по утрам выходить из дома с чувством, что начинается полный смысла трудовой день. Но больше всего в своей работе мама любит детей.

— Ну, как пес?

Это я назвал их «детьми», хотя многие уже переросли своих родителей и говорят нормальным баритоном. Что касается их моральных устоев, то они родную бабушку продадут за щепотку «травки». По крайней мере, так считаю я сам. А вот моя мама полагает, что плохих детей просто не существует.

— Да вроде бы шансы у него неплохие.

Она обращается к ним «мои деточки» и обожает их, несмотря ни на что. Они отчаянно дерутся и грязно ругаются. Наверное, их вовсе не стоит так обожать. Но мама упорно продолжает называть их «мои деточки».

— Господи, Уэйд! Я так из-за него переживаю. Все думаю, как же это случилось? Ведь это мог быть и ребенок.

Правда, когда они выстраиваются в очередь за котлетами и картошкой, она не позволяет им дерзить. В школьной столовой мама не допускает грубых выражений. Она даже запрещает им задираться между собой (хотя в другое время считает, что уж пусть лучше сами передерутся, чем обидят несчастных учителей с их грошовой зарплатой).

— Но ты не виноват.

Моя мама славится смелым и решительным характером. Она может, например, при помощи своей поварешки (или как там правильно называется этот огромный половник, которым размешивают жидкую овсянку?) разогнать дерущихся на школьной площадке мальчишек. Сколько раз я укорял ее за подобное безумие. Ведь это опасно — ее могут покалечить, не желая того. Но она меня не слушает. Моя мама невысокая, очень серьезная женщина. И очень упрямая.

— Наверное, уже какой-нибудь малец пришел из школы и ищет свою собаку.

Она работает в школе Нельсона Манделы уже почти двадцать лет. А это означает, что существуют мужчины и женщины средних лет, которые помнят ее до сих пор. Когда мы идем по улице, к нам иногда подходит какой-нибудь толстяк с пивным животиком, который обращается к ней: «Здравствуйте, миссис Бадд, вы меня помните?»

— Я знаю хозяйку Монго. Сейчас ей позвоню. И не терзай себя понапрасну, Пайни. Ты принес сюда пса вовремя, иначе он бы истек кровью.

— Он тоже когда-то был среди моих деточек, — поясняет в таких случаях мама.

— Ладно, док. — И он тяжело вздохнул. — А эта малышка такая умненькая, — сказал Пайни и погладил Королеву по головке.

Я не понимаю, как она может относиться к ним с такой нежностью. Видимо, потому, что в ее душе хранятся неиссякаемые запасы любви. Просто она способна любить гораздо больше и сильнее, чем это требуется нам с отцом.

— Спасибо, что присмотрел за ней.

Пока я рос, матери пришлось пережить несколько выкидышей. Правда, об этом мы никогда не говорили. Однако я хорошо помню, как тяжело переживала эти печальные события моя семья.

Уэйд нагнулся и взял щенка на руки.

Не знаю конкретно, сколько раз это происходило, но уж точно больше одного. Помню, что в детстве нередко слышал о том, что у меня скоро появится маленький братишка или сестренка. Причем узнавал я об этом не от родителей. После первого выкидыша они стали осторожными. Зато тетушки и соседки, увидев меня, загадочно улыбались и заводили туманные разговоры о том, что в скором времени в нашей семье появится некто, за кем я буду ухаживать.

— Ты сам-то в порядке?

Тогда я ничего не понимал. Я не мог разгадать их таинственных взглядов и намеков и не мог себе представить, в каком состоянии должен находиться человек, чтобы за ним приходилось постоянно ухаживать. Нет, мой детский ум не мог этого постичь.

— Ага, только должен чуток выпить. Кейд, наверно, уже послал морских пехотинцев меня искать, но придется ему подождать.

Уже позже, когда я увидел, как мать безутешно плачет на ступеньках нашего маленького домика, где я вырос, да еще без всякой видимой причины, я начал кое о чем догадываться. Особенно после того, как заметил, что мой отец пытается ее утешить. Примерно в то же время загадочные намеки соседок внезапно прекратились. Нет, у меня не появится ни братик, ни сестричка. Мои родители больше не смогут иметь детей. Никогда.

Приемная была пуста. Очевидно, пациенты устали ждать и увели своих хозяев. И Уэйд был горячо им за это благодарен.

Я иногда раздумывал над тем, куда подевались мои нерожденные братики и сестрички. Может, они сейчас находятся на небесах? Я старался мысленно представить их себе, но мне они никогда не виделись реальными детьми. Нет, они совсем не походили на моих одноклассников или на братьев и сестер моих приятелей.

Он спустил Королеву на пол и угостил ее собачьим лакомством, которое Максин всегда держала в ящике своего стола. А затем проверил по записной книжке телефонный номер Шерри Беллоуз и, когда сработал автоответчик, оставил сообщение. Наверное, она уже повсюду ищет собаку. И, конечно, уже узнала о случившемся от кого-нибудь из свидетелей происшествия.

И Уэйд снова поспешил к Монго.

Эти нерожденные дети представляли собой, скорее, некую идею, несбыточное желание, о котором сначала долго думали, а потом отложили в сторонку. Но я хорошо запомнил, как рыдала мама на ступеньках лестницы, как разрывалось от боли и горя ее сердце. Я помню, что она плакала так, будто эти нерожденные дети были такими же реальными, как я сам.



Она очень любила меня. И моего отца. Это ей здорово удавалось. Когда для нас наступали трудные времена — отец писал свою книгу и работал полный рабочий день, я потерял Роуз, — мама всегда утешала и успокаивала нас.

Тори позвонила Шерри Беллоуз и выслушала ее жизнерадостный голос, сожалеющий, что ее нет дома, записанный на автоответчик.

И не важно, сколько любви она отдавала нам с отцом, я всегда чувствовал, что потенциал ее нежности огромен. Нет, я не хочу сказать, что именно по этой причине мама работала в столовой школы Нельсона Манделы. Но из-за неиссякаемого источника любви, который бьет в ее сердце, она и смогла относиться ко всем отвратительным и жутким детишкам этой школы с истинной нежностью и проявлять о них столь искреннюю заботу…

«Шерри, это я, Тори Боден из «Южного комфорта». Пожалуйста, позвоните или зайдите, когда сможете. Если работа вас еще интересует, она ваша», — продиктовала она на автоответчик.

— Мы устроим ему настоящий день рождения, — решительно произносит мама, надевая пальто. — Только ничего не рассказывай бабушке. И Лене тоже. И разумеется, ему самому.

Приятно будет несколько часов в неделю видеть в магазине ее смеющееся лицо. И ее умелые руки очень пригодятся.

— Ну, я даже не знаю, мам…

Когда раздался звон дверного колокольчика, сердце у нее подпрыгнуло, и уже не первый раз за день, но это была Абигейл Лоренс. Тори улыбнулась.

— Такой праздник обязательно пойдет ему на пользу, — уверенно говорит она, и на секунду передо мной предстает отважная женщина, которая в свои пятьдесят четыре года еще способна усмирять на школьной площадке разбуянившихся подростков-хулиганов.

— Какой приятный сюрприз.



— Я говорила, что найду возможность навестить тебя. Тори, как чудесно. Какие у тебя красивые вещи! Приятно будет здесь потратить деньги.

У моего старика, видимо, работа идет плохо.

— Не стану тебя останавливать. Что тебе предложить? Чашку чаю, что-нибудь прохладительное?

Когда дела отца шли на лад, дверь в его кабинет была закрыта, а из его стереосистемы доносилась громкая музыка. Причем всегда одна и та же — музыка его школьных времен, полная одновременно и глубокой меланхолии, и необузданной энергии. Именно это слушала молодежь Америки тридцать лет назад.

— Нет, ничего, спасибо. Ой, какая прелесть! Абигейл коснулась пальцем лакированной поверхности резной шкатулки.

Если работа у отца шла гладко, он заводил любовные песни того времени, когда ему самому было двадцать с небольшим. Он любил слушать «Фор Топс», Дайану Росс и «Сьюпримс», «Темптейшнс», Смоки Робинсона, «Мираклз» и Стиви Уандера. Но теперь что-то у него там застопорилось, а может, работа и вовсе встала, поскольку из комнаты не доносится ни звука. Полная тишина.

— И есть еще другие работы той же мастерицы.

Иногда у меня появляется возможность посмотреть на то, как отец сидит за своим столом с включенным компьютером и пачкой писем. Читатели продолжают писать автору о том, как им понравились «Апельсины к Рождеству», как они смеялись и плакали над книгой, которая напомнила им историю собственных семей. Казалось бы, что письма, которые отцу передает издатель, должны вдохновить его на новые творческие подвиги. Но нет, почему-то от них он начинает еще больше испытывать тяжесть бремени, которое лежит на его плечах, и ему становится еще труднее писать свою следующую книгу.

— Обязательно взгляну. Я вообще все посмотрю, но эту вещь непременно куплю. Мой муж с удовольствием подарит ее мне в честь нашей годовщины.

В последние дни отец почти не бывает дома. По утрам он отправляется в тренажерный зал, где накачивает грудные мышцы, тренирует брюшной пресс и укрепляет тонус ягодиц до тех пор, пока пот не начинает заливать ему глаза. По вечерам он вынужден присутствовать на всевозможных званых обедах, ужинах и презентациях, устраиваемых по поводу круглых дат, получения наград и званий, выхода в свет книг и так далее. Его часто можно видеть в компании деятелей радио и телевидения. Таким образом, только дневное время становится для него проблемой. Он долго пялится на экран компьютера, а диски с песнями Смоки Робинсона, Дайаны Росс и Стиви Уандера по-прежнему томятся в своих футлярах. Потом компьютер выключается, и отец отправляется в Уэст-Энд.

— Ты давно замужем?

Подобным образом мой папа проводит день за днем. Он посещает книжные магазины на Ковент-гарден, Черинг-Кросс-роуд и Оксфорд-стрит, где подписывает большое количество экземпляров «Апельсинов к Рождеству». Так книга лучше продается, поэтому владельцы книжных лавок всегда рады видеть отца, хотя он появляется без приглашения и, как правило, именно тогда, когда они заняты более важными делами. Тогда кто-нибудь из младшего персонала выдает ему стопку книг, и, усевшись за столик с чашечкой кофе, отец принимается за работу.

— Двадцать шесть лет.

Я как-то раз видел его в магазине, где продаются пластинки, журналы и дорогие сорта кофе. Это новый тип магазинов, и книги тут являются лишь одним из товаров. Отец не заметил меня, да и я не стал подходить к нему. Мне показалось нечестным вторгаться в его личное горе. Он показался мне одиноким и всеми забытым.

— Ты что же, вышла замуж в десять лет?

Возможно, у отца есть и другие занятия в Уэст-Энде. Но лично мне врезался в память именно такой его образ, который никак не выходит у меня из головы. Отец сидит в углу заполненного посетителями книжного магазина, проводя час за часом в полном одиночестве и подписывая одну книгу за другой, а рядом с ним стынет чашечка кофе с молоком.

Абигейл лучезарно улыбнулась.

_____

— Работа в магазине идет тебе на пользу.

И она понесла понравившуюся ей шкатулку к прилавку.

В пятницу вечером ученики приглашают меня сходить вместе с ними в паб.

— И жизнь в этом городе тоже. Ты здесь у себя дома.

— Да. Дома. Абигейл, неужели ты приехала из Чарлстона только за покупками?

Поначалу я пытаюсь отвертеться от приглашения, заявляю, что практически не пью и вообще редко посещаю подобные заведения. Но мои подопечные, похоже, обижены, разочарованы, да и не слишком-то верят мне.

— За этим тоже. И чтобы повидаться с тобой. И поговорить.

Что это за англичанин, который не посещает пабы? Видимо, с этим парнем что-то не так.

Тогда я соглашаюсь пойти с ними по-быстренькому выпить кружечку пива. Причем только одну, не больше. Они рады, потому что у них тоже нет времени подолгу рассиживаться, ведь каждого ждет работа. Кто-то отправится в бар, кто-то в ресторан или в закусочную. Одним словом, нужно зарабатывать на пропитание и жилье.

— Но если ты узнала подробности о той убитой девушке, то нет необходимости меня в них посвящать.

Их любимое питейное заведение — ирландский пивной бар под названием «Эймон де Валера». Хотя еще нет и шести вечера, здесь уже собралось достаточное количество молодых мужчин и женщин со всего света. Есть и местные любители пива и других прохладительных напитков, лихо опрокидывающие кружки с «Гиннесом» и стаканчики с кока-колой.

— Нет, больше я ничего не узнала, но я попросила одного приятеля составить список убийств, что были совершены в разные годы в августе месяце.

— Это ирландский бар, — поясняет Цзэн. — Тут очень дружелюбная атмосфера.

— Три аналогичных убийства. В августе 1975 года исчезла двенадцатилетняя девочка во время поездки семьи в Хилтон-Хед. В августе 1982 погибла студентка девятнадцати лет, она училась в летних классах в Чарлстоне, и двадцатишестилетняя женщина, которая поехала вместе с друзьями на туристическую базу в Самтеровский национальный лесопарк. Это было в августе 1989-го. Все были изнасилованы, а потом задушены. Спермы не обнаружено. Остались следы ударов. Главным образом на лице. И с каждым разом избиение ужесточалось.

Мы выбираем уголок и сдвигаем вместе два столика. Мои ученики начинают доставать деньги, но я объявляю, что сегодня угощаю я. Мне просто захотелось побаловать их. Вкусы моих подопечных расходятся: кто-то выбирает крепкий портер, а кто-то — кока-колу.

— Потому что их лица его не удовлетворяли. Они были не похожи на Хоуп, — помертвевшими губами выговорила Тори.

Нас пятеро: я, Цзэн, Витольд, Джен и Аструд, молодая женщина с Кубы, вышедшая замуж за англичанина. Правда, Йуми и Имран уже находятся в баре. Они о чем-то беседуют у стойки и, завидев нашу компанию, тут же присоединяются к нам. Вскоре в баре возникает Ванесса со второй девушкой-француженкой, посещающей курсы Черчилля. За ними подтягивается какой-то чернокожий юноша со множеством косичек на голове, а потом молодежь начинает то подсаживаться к нам, то покидать наше шумное общество. Первой уходит Аструд, поблагодарив меня за бокал кока-колы. Ей нужно встретить мужа с работы. А мне уже становится трудно определить, где начинается, а где заканчивается наша вечеринка.

— Не поняла.

— Они все были блондинками, да? Хорошенькие, худенькие блондинки?

Наша маленькая группа удивительно трогательно демонстрирует преимущества демократии в современном обществе. И не только потому, что мои ученики съехались в Лондон со всего света. Дело в том, что невозможно себе представить, как могли бы дружить эти люди или даже просто скоротать вместе вечерок, если бы остались жить у себя на родине. Виту около сорока лет, а Йуми нет и двадцати. У Вита постоянно не хватает денег, он считает каждый пенс и при первой возможности отсылает деньги домой, своей семье, а у Ванессы, похоже, имеется какой-то свой персональный источник доходов. Во всяком случае, одевается она от Тиффани и Картье, о чем свидетельствуют ее многочисленные фирменные пакеты. Кроме этих интересных людей, есть еще Имран, симпатичный юноша в костюме от Армани, и Цзэн, надевший разные носки и самостоятельно починивший себе очки с помощью липкой ленты. У них нет ничего общего, кроме того, что все они учатся в школе иностранных языков Черчилля. Однако учеба сблизила и связала их вместе, и теперь я чувствую себя так, как уже не чувствовал довольно длительное время. Мне хорошо.

— Да.

Мы делаем второй заказ. Мои ученики перебивают друг друга, делая ошибки в английском языке. В баре гремит музыка, и певец настойчиво спрашивает кого-то, что нужно человеку для счастья. Рядом со мной сидит Цзэн. Я вовремя успеваю выхватить у него кружку с пивом, в которую он, кажется, вцепился изо всех сил, и он тут же засыпает, склонив голову набок.

— Таким образом он все продолжает ее убивать. Одного раза оказалось недостаточно. Все эти жертвы — дело его рук.

— Ну вот! Он везде умудряется заснуть, — недовольно ворчит Йуми.

— Но промежутки между убийствами разные, — возразила Абигейл. — Это нетипично для серийного убийцы. Промежутки слишком большие, в несколько лет. Не соответствует стандартам серийных преступлений и возраст жертв.

— Ой! — восклицает Цзэн, тряся головой, чтобы побыстрее проснуться. Он виновато улыбается и пытается забрать у меня свое пиво. — Простите меня, простите. Прошлой ночью мне вообще не удалось поспать. Семья, у которой я снимаю комнату, очень громко ссорилась. Я теперь какой-то… трахающийся.

— Здесь дело не в стандарте, Абигейл. Это преступление нетипичное.

За столиком раздаются возгласы удивления и неодобрения. Кто-то невольно хихикнул.

— Но должна же быть какая-то общая основа. Твоя подруга и двенадцатилетняя девочка погибли от рук педофила.

— Не надо ругаться! — хмурится Йуми.

— Но остальные жертвы были бы сейчас в возрасте Хоуп, если бы она осталась в живых.

— Простите меня, — бормочет смущенный Цзэн, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Этим делом заинтересовалось ФБР. И, знаешь, мой знакомый хотел бы узнать, каким образом я, то есть на самом деле ты, узнала насчет Элис.

— Все в порядке, — успокаиваю я его. — Такие слова тоже являются частью языка, который вы все сейчас изучаете. Многие великие писатели использовали в своих сочинениях вульгарные просторечные слова и выражения. Кстати, это очень интересная тема. Что вы хотели нам сказать? Наверное, то, что вы очень устали?

— Но я не могу опять углубляться в это. Очень тяжело. Я ведь все переживаю как наяву. И далеко не уверена, что выйду из очередного транса целой и невредимой. Пожалуйста, даже не проси меня. С меня достаточно одной Хоуп.

Цзэн тяжело вздыхает:

«Трусиха», — шептал ей внутренний голос весь остаток дня. И она принимала упрек. Она уже знает, что тот, кто убил Хоуп, жив и продолжает убивать. И это долг полиции или ФБР выследить его и поймать.

— Да. Вчера мои хозяева очень сильно ругались. Напились и кричали друг на друга.

Это дело не для нее.

— Он снимает комнату в квартире, где люди сами ее снимают у кого-то еще, — поясняет Йуми. — Это противозаконно. И эти люди очень грубые и необразованные.

Но если окажется, что убийца — ее отец, как ей жить с этим дальше?

— Ну, не такие уж они и плохие, — вступается за своих хозяев Цзэн. — Но теперь я все равно какой-то… трахающий.

После работы, заперев дверь магазина, Тори решила побродить по городу. Например, можно пройти через парк, заглянуть к Шерри.

— Неправильно, — вступает в спор Вит. — Ты трахнутый.

Движение было не частое. Большинство уже отдыхает дома после работы. Детей уже зовут с улицы мыться и ужинать, и долго будет тянуться теплый светлый вечер с телевизором, разговорами на крыльце, рукоделием и грязной посудой. Все нормально. И так каждый день. И она отчаянно пожелала себе такого же времяпрепровождения.

— Нет, это означает, что он глупый и с большими причудами, — поясняю я.

Тори наслаждалась тишиной и безмятежностью, царившими в маленьком городке. В парке цвели розы, белая и пурпурная бегония. Деревья отбрасывали на дорожки длинные тени. Группки молодых людей устроились на траве, влюбленные парочки искали уединения.

— Тогда, может быть, он… затраханный? — высказывает очередное предположение Вит.

Одно время, совсем недолго, она тоже вела подобный образ жизни. Неужели это была она? Флиртовала, танцевала, смеялась? Была молодой?

— Можно сказать и так, — киваю я. — А можно и проще: «Я затрахался».

Все это утрачено. Но то, что есть сейчас, она не хочет терять.

Цзэн неуверенно смеется:

Глубоко задумавшись, Тори вышла из парка и направилась к дому с отдельными квартирами.

— Совершенно верно. Я и в самом деле здорово затрахался.

Навстречу ей со скоростью пули подлетела Королева, заходясь от лая.

— Как много грубых слов в английском языке, — качает головой Вит. — А вот в немецком, например, полно слов, которые означают «вы». А в английском всего-навсего одно, зато полным-полно ругательств.

— Она почти весь день не гуляла, — объяснила подошедшая Фэйф. На ней была слишком большая по размеру тенниска. — Вот, испачкала блузку. Пришлось напялить тенниску Уэйда.

— Ну, не так уж и много, — заступаюсь я за родной язык. — Но только они имеют множество различных значений.

— Понятно.

— Да-да, — подхватывает Джен. — Например, можно сказать: «Трахать я его хотел».

— А ты устала от своего болотного одиночества? Решила снять квартиру?

Йуми чуть не задохнулась от возмущения. Ванесса тихонько хихикнула. Вит пытается догадаться о скрытом смысле выражения, задумчиво потирая подбородок.

— Нет, мне нравится мой дом. Я просто заглянула сюда, чтобы повидаться с Шерри Беллоуз. Возможно, она станет моей помощницей.

— Это означает полное безразличие говорящего к тому, к кому обращены эти слова, — победно произносит Джен.

— Какое совпадение! Мне тоже ее нужно увидеть. Уэйд целый день не мог ей дозвониться. Ее собака сегодня утром попала под машину.

— А еще есть хорошее слово «зае…ись», — предлагаю я.

— Ой! — И сдержанность Тори моментально улетучилась. — Она этого не переживет.

— Значит, вы советуете кому-то почаще заниматься сексом? — пробует догадаться Йуми.

— Нет-нет, — отмахиваюсь я, чувствуя, что начинаю краснеть. — Это просто выражение удовольствия. Так говорят о чем-то таком, что вам очень понравилось.

— Ничего, он поправится. Уэйд сразу сделал ему операцию. И спас Монго жизнь, — с гордостью сказала Фэйф.

— А у эскимосов есть целых пятьдесят разных слов, обозначающих снег, — продолжает Вит. — А у англичан, наверное, столько же для траханья.

— Есть и очень грубые выражения. Что значит, если я скажу: «е…анный в рот»?