Эмма больше не расслабилась. Не смогла. Что она за женщина? Едва ушла от одного, а ее уже влечет к другому. Она не хотела об этом думать. Решение принято. Она больше никогда не позволит чувствам овладеть ею. Ни за что не позволит себе опять попасть в капкан любви и брака. Теперь ей хотелось вернуться в гостиницу, запереть двери и на несколько часов ощутить себя в безопасности.

Однако, невзирая на его потрясающий талант, кое-что все же было Чарли не по силам: например, когда они поднялись на верхнюю палубу винъярдского парома, ему никак не удавалось подыскать слова, которые он хотел бы сказать Грейс на прощанье. Майлз видел, как их провожатый мучается, не сознавая в ту пору, что его собственное присутствие лишает Чарли половины слов, а другая половина не годится для того, чтобы выразить желаемое. Грейс, столь блистательная накануне вечером – в белом платье, при искусственном освещении, – в резком утреннем свете выглядела бледной и усталой, да и сам Чарли казался изможденным и неуверенным в себе, и впервые его одежда намекала на несуразно впалую грудь, скрывавшуюся под ней. Он выглядит, подумал Майлз, попросту стариком. Что было странно, поскольку именно таким было его первое впечатление двое суток назад, прежде чем он присмотрелся к Чарли повнимательнее.

— Уже поздно. Можно вызвать такси?

Внизу последние пассажиры поднимались гуськом по трапу, последние автомобили загружали в брюхо судна. Совсем чуть-чуть осталось, волновался Майлз, и трап отсоединят, а паром отчалит. В конце концов Чарли Мэйн взял Грейс за руку и сказал:

— Я отвезу тебя.

– Послушайте. Дело в том, что придется подождать.

— Это необязательно. Я могу…

– Понимаю, – ответила Грейс, отворачиваясь от него и устремляя взгляд на винъярдскую бухту.

– Помните о Пуэрто Валларта.

— Эмма, я отвезу тебя.

– Буду помнить.

«Прекрати. Прекрати», — велела она себе и разжала стиснутые пальцы.

– Обещайте, что не разуверитесь.

— Благодарю.

– Вам пора, – указала Грейс на рабочих внизу, принявшихся отсоединять трап.

— Расслабься. Если ты не готова к нашей будущей романтической связи, я могу подождать. Ждал же я восемнадцать лет.

Он и сам это видел, но задержался на секунду, чтобы попрощаться с Майлзом.

Эмма не знала, смеяться ей или сердиться.

— Связь подразумевает двоих, — весело заметила она. — А я дала зарок.

– Может, еще увидимся, – сказал он, протягивая мальчику руку, и когда Майлз пожимал его руку, то заметил огромное пятно от ядовитого плюща под локтем Чарли.

— Ты же слышала: я готов подождать. — Майкл взял ключи, пес с лаем подпрыгнул. — Он любит кататься в машине. Конрой, заткнись.

– Чарли, – сказала Грейс.

Чувствуя в Эмме союзницу, пес кинулся к ней.

Трап уже отодвигали. Они посмотрели друг на друга.

— Можно он поедет? — спросила она, когда тот положил голову ей на ногу.

– Грейс.

– Знаю, – сказала Грейс. – Знаю. Идите.

— У меня «МГ».

И он ушел – подавая знаки и крича рабочим, спустился бегом на нижнюю палубу. Без каких-либо возражений рабочие придвинули трап обратно, и, благополучно сойдя на берег, Чарли пожал руку каждому из них, будто сообща они совершили некий удивительный подвиг. Потом, когда раздался свисток и паром отдал швартовы, Чарли Мэйн стоял у самого края причала и махал им вслед. Он продолжал махать, пока не стал совсем маленьким, делая паузы лишь для того, догадался Майлз, чтобы почесать руку. Майлз не мог не пожалеть его, оставшегося на острове без мази, без всяких средств, способных облегчить его страдания. И вдруг Майлз обнаружил, что матери рядом нет.

— Я не возражаю против тесноты.

Остров полностью скрылся из виду и на горизонте проступила тонкая береговая линия Кейп-Кода, когда Грейс наконец вернулась на палубу. Майлз понял, что ее опять тошнило, и когда мать, измученная, нетвердо ступая, приблизилась к нему, она настолько не походила на фигуру, что материализовалась в утренней дымке, что Майлз подумал, не приснилось ли ему все это. На тот случай, если не приснилось, Майлз, усевшись рядом с матерью, сообщил:

— Он тебя испачкает.

– Я не расскажу папе. Честное слово.

Он был уверен, что она услышала его, но будто бы и не слышала. Она взяла его за руку, и оба не промолвили ни слова, пока паром не зашел в бухту Вудс-Хоула, сильно ударившись о причал, прежде чем замереть на месте.

— Ничего.

Они стояли у борта, Грейс вцепилась в перила побелевшими пальцами, потом глубоко вздохнула и сказала:

Конрой следил за разговором, навострив уши, и Майкл готов был поклясться, что наглец ухмыляется.

– Я ошиблась. – Майлз попытался что-то сказать, но мать помотала головой, останавливая его. – Я ошиблась, сказав, что все пойдет по-другому, когда мы вернемся домой… Ничего не изменится. Ничегошеньки.

—Ты победил.

Он надеялся, что так и будет, но боялся, а вдруг нет. По причалу расхаживал мужчина в бейсболке с эмблемой “Ред Соке”, и Майлз вспомнил, что забыл свою перчатку на тумбочке рядом с кроватью в коттедже. Там, где положил вчера вечером.

Конрой бросился на улицу, полпути смахнув хвостом сумочку Эммы.

Часть

Майкл нагнулся за ней, застежка расстегнулась, содержимое вывалилось наружу. Он увидел пистолет тридцать восьмого калибра. Эмма молча наблюдала, как Майкл разглядывает оружие. Высший класс, лучший автоматический пистолет такого калибра из всех предложенных фирмой «Смит и Вессон». Его чувствуешь в руке, это не дамская игрушка. Он предназначен для серьезного дела. Майкл вынул обойму, убедился, что она полная, и вставил на место.

Вторая

— Зачем он тебе?

— У меня есть разрешение.

Глава 9

— Я не о том.

Майлз еще не пересек железный мост, направляясь к миссис Уайтинг, а настроение у него уже испортилось. Последние несколько дней выдались пасмурными, дождливыми, и к Св. Кэт он даже близко не подходил. Но этим утром небеса наконец прояснились, суля долгий ослепительный день под высоким, пронзительно-голубым небом. В такой день, думалось Майлзу, человек, боящийся высоты, смог бы, к собственному изумлению, бесстрашно покрасить колокольную остроконечную башню. И покрасил бы, наверное, не позвони ему работодательница с известием, что она приготовила ему сюрприз, и по такому случаю не заедет ли Майлз к ней сегодня днем. Хотя опыт научил его не воспламеняться надеждами, Майлз, въехав между каменными столбами на подъездную дорожку, наскоро прикинул, что за сюрприз его ждет. Старуха передумала насчет алкогольной лицензии? Либо она все еще прочит его в мэры и намерена объявить, что готова спонсировать его избирательную кампанию?

Эмма начала собирать с пола свои вещи.

Но стоило ему припарковаться напротив особняка, выйти из “джетты” и шагнуть к парадной двери, как стало ясно, чем таким особенным решила порадовать его миссис Уайтинг, и он встал как вкопанный. Дальние ворота гаража, обычно запертые, ныне были распахнуты настежь, являя миру старый бежевый “линкольн” с номерами, помеченными значком “Инвалид”. Это зрелище вынудило Майлза Роби, взрослого мужчину, собраться с силами, всеми, какие у него имелись, чтобы подняться по ступенькам и позвонить в звонок, а не метнуться обратно к своей машине и не рвануть с места, оставив на асфальте след от задымившейся резины. Именно таким образом повел бы себя Макс в данной ситуации, и Майлз, покорно стоя у двери, в который раз за свою самостоятельную жизнь спрашивал себя, какая черта его характера мешает ему перенять у отца жизнелюбивую здравую трусость перед лицом неприятностей. Макс категорически не желал страдать, а сочувствовать страданиям других людей тем более. По его разумению, эта позиция не требовала ни оправданий, ни объяснений. Объясняться должны те, кто упивается страданиями.

— Ты не забыл, что я живу в Нью-Йорке? — Она произнесла это легко, но в желудке у нее все перевернулось. Так случалось, когда она лгала. — В Манхэттене большинство женщин носит оружие для самообороны.

Майлз не успел выявить причину, по каковой отцовский блестяще развитый инстинкт самосохранения обошел его стороной, – дверь отперли, и вот она, Синди Уайтинг, с самого детства старавшаяся не путаться у себя под ногами, добиваясь послушания от своего искореженного тела, что так жестоко насмехалось над ней. С костылями, сразу отметил Майлз, она покончила, с теми костылями, на которые опиралась в прошлую их встречу – лет пять назад? – перейдя на следующий уровень, к устойчивым четырехногим алюминиевым ходункам. Должно быть, эта перемена произошла совсем недавно, потому что Синди явно не вполне освоила новое приспособление. Либо отпереть дверь, передвигаясь в ходунках, задача не из легких, и понадобится целая жизнь, чтобы приноровиться. Видимо, нужно прижать ходунки к дверной раме, иначе не дотянешься до ручки, но тогда дверь не откроешь, разве что короткими, неуклюжими, унизительными рывками, по одному на каждый шаг назад.

— Значит, он у тебя давно?

– Синди, – произнес Майлз в полуоткрытую дверь, изображая удивление и восторг. – Я понятия не имел, что ты дома.

— Много лет.

На ее глаза мигом навернулись слезы.

— Очень интересно, так как эта модель появилась в продаже месяцев шесть назад. А, судя по его виду, пистолет находится в сумочке дня два.

– О, Майлз! – воскликнула Синди, прикрывая рот свободной рукой, эмоции переполняли ее. – Я так хотела сделать тебе сюрприз. И мне удалось, правда?

Когда Эмма поднялась, она дрожала всем телом.

— Если ты собираешься устроить мне допрос, почему бы не сообщить о моих правах?

– Прекрасно выглядишь, – сказал Майлз, преувеличив, наверное, хотя она и впрямь выглядела неожиданно здоровой. Поправилась фунтов на десять, отчего цвет лица сделался много свежее. Синди Уайтинг никогда не была красавицей, но симпатичной могла бы быть, если бы кто-нибудь уговорил ее не наряжаться в старомодные платья и сменить прическу, добавлявшую ей по меньшей мере лет десять. В двадцать она уже походила на старую деву, к тридцати уверенно вошла в эту роль. Теперь же, в сорок два года, – Майлз помнил, сколько ей лет, ведь они родились в один день в больнице Эмпайр Фоллз – в ней вдруг заговорила, пусть и шепотом, женственность и даже давно забытая юность.

— Перестань лгать, Эмма. Такое оружие покупают не для того, чтобы отпугивать бродяг.

– Входи, – пригласила Синди, – и дай мне поглядеть на тебя. – Но, шагнув вперед, Майлз споткнулся о ходунки, и Синди судорожно схватилась за них обеими руками. – Я по-прежнему воплощенное изящество. – Акцентируя свою шутку, она нарочно покачнулась, будто теряя равновесие, и Майлз, всю жизнь тренировавшийся в необходимой бесчувственности по отношению к ней, дрогнул.

Эмма ощутила паническую дрожь, в горле пересохло, в животе забурлило. Майкл в ярости. Она видела это по тому, как потемнели его глаза.

Еще подростком она пробовала обратить свою катастрофическую неуклюжесть в клоунаду, то плюхаясь на попу, то причудливо изгибаясь и не понимая, что это было совсем не смешно. Во-первых, ее притворные спазмы ничем не отличались от подлинных, и окружающие всякий раз бросались ей на помощь. Хуже того, нарочно спотыкаясь, она иногда падала по-настоящему, и порою с более тяжкими последствиями, чем при естественном падении. Ее запястья держались на хирургических штифтах, о чем Майлзу было хорошо известно, и однако потребность в самоиронии затмевала ее страх перед очередным переломом.

— Это мое дело. Если ты собираешься проводить меня до гостиницы…

— Сначала мне хочется узнать, зачем ты носишь с собой оружие, почему солгала мне и почему сегодня в аэропорту выглядела такой напуганной.

В подобных обстоятельствах любую другую женщину Майлз обнял бы, но любая другая поняла бы, что за этим ничего не кроется и, кроме “Привет, давно не виделись”, это объятие ничего не значит. Эта же конкретная женщина не упустила бы возможности вцепиться в Майлза мертвой хваткой и порыдать у него на груди: “Ох, Майлз. Милый, милый Майлз”, а ее тушь текла бы ему за шиворот. В их последнюю встречу она, воздев оба костыля, словно телевизионный калека, излечившийся благодаря истинной евангелической вере, ринулась в его объятья, и он прижимал ее к себе не менее крепко, чем жалась к нему она, опасаясь, как бы женщина не рухнула на пол. Вот почему он обрадовался – господи прости! – этим новым алюминиевым ходункам, не предполагавшим вольностей, и, подавшись вперед, Майлз целомудренно чмокнул Синди в щеку. О более удачном приветствии он и мечтать не мог, учитывая, что Синди была влюблена в него со школьной скамьи и дважды пыталась покончить с собой якобы из-за Майлза.

– Ну, – начал он, решая в уме риторическую головоломку, с которой наверняка не многие сталкивались, – что говорить женщине, пытавшейся лишить себя жизни по причине безответной любви к тебе, – как ты, Синди?

Эмма молчала. Просто смотрела на него безучастным, отрешенным взглядом. Так на Майкла однажды смотрела собака, приползшая к краю их газона. Его мать тогда испугалась, вдруг собака бешеная. Но когда ее отнесли к ветеринару, выяснилось, что она избита. Причем били пса часто и жестоко. Поэтому ветеринару даже пришлось его усыпить.

– Хорошо, Майлз, – ответила она. – Очень, очень хорошо. Врачи потрясены. – И добавила, видимо сообразив, насколько трудно верить ее словам: – Они говорят, это чудо. Моя душа вдруг решила выздороветь. Срывов не было уже…

Майкл шагнул к Эмме, охваченный бессильной яростью, и молодая женщина отступила.

— Что он с тобой сделал?

Она умолкла, подсчитывая в уме, но какие числа она складывала или вычитала – большие или маленькие, дни, недели, месяцы или годы – Майлз представления не имел. Пока она вычисляла, Майлз оглядывал прихожую и гостиную в семейном гнезде Уайтингов и, как обычно, чувствовал себя не слишком уютно. Помещения были просторными, но потолки низкими, что вызывало у Майлза, мужчины крупного, не то чтобы клаустрофобию, но ощущение, будто на него давит тяжелый груз. Миссис Уайтинг коллекционировала живопись, и стены были увешаны подлинниками, но большинство картин, на взгляд Майлза, не выигрывали от развески. Большие полотна главенствовали над своими соседями. Даже его любимые вещицы Джона Марина[4] выглядели здесь чужеродными – пейзажи штата Мэн, запертые в четырех стенах помимо их воли. Показательным было и отсутствие семейных фотографий; весь фотоархив миссис Уайтинг отправила в качестве пожертвования в старый особняк Уайтингов, высившийся в центре города. На этих стенах ни Уайтингам, ни Робидо места не нашлось.

Майкл хотел выкрикнуть это, но получилось какое-то шипение сквозь зубы. Конрой перестал царапать дверь и с непонимающим видом уселся перед ней.

— Эмма, что он с тобой сделал?

– В общем, – сдалась Синди, очевидно запутавшись в подсчетах, – похоже, я начинаю жить заново, как нормальный человек, в возрасте тридцати девяти лет. Можешь меня поздравить.

— Мне… пора ехать.

– Это же замечательно, Синди, – откликнулся Майлз, проглотив ее наглую ложь и не подавившись.

— Черт побери, Эмма. — Майкл протянул к ней руку, но она прижалась к стене, и ее глаза расширились от ужаса.

Родившись с ней в один день, Майлз вряд ли мог бы запамятовать, сколько ей на самом деле лет. С другой стороны, ее желание помолодеть на три года, возможно, доказывало, что в целом она говорила правду и что ее психика стала более здоровой. В конце концов, нормальным женщинам свойственно преуменьшать свой возраст. Может, Синди научилась заменять большую ложь – например, Майлз Роби любит ее либо полюбит со временем, – ставившую под сомнение ее душевное равновесие, на ложь маленькую, безобидную и оптимистичную. Это все равно что воображать, как в один прекрасный солнечный день ты проснешься способным забраться на высоченную приставную лестницу и прямо посреди синего неба выкрасишь церковную башню.

— Нет. Пожалуйста.

– Где ты будешь жить? – поинтересовался Майлз и тут же понял, что, хотя и непреднамеренно, вопрос он задал обидный.

— Я не прикоснусь к тебе. Хорошо? — Его голос был спокойным и тихим, лицо совершенно бесстрастным. — Я не причиню тебе боли. — Не отводя от нее взгляда, он сунул пистолет в сумочку и пододвинул ее Эмме. — Тебе нечего меня бояться.

– Здесь, конечно, в родном городе. Где же еще?

— Я не боюсь, — ответила она, не в силах унять дрожь.

— Ты боишься Латимера?

– Конечно. Но я не это имел в виду, – соврал он. – Просто захотелось узнать, будешь ли ты жить с матерью либо…

— Я не хочу говорить о нем.

– Только пока не найду себе жилье, – мечтательно улыбнулась Синди. – Взрослой женщине подобает распоряжаться собой, уходить и приходить когда вздумается, так ведь? И принимать гостей, тех, что ей нравятся.

— Я могу тебе помочь, Эмма.

— Нет, не можешь.

Майлз не успел поддержать разговор о том, что подобает или не подобает взрослым женщинам; позади раздалось громкое шипение, и ему не нужно было оборачиваться, он и так знал: его заклятый враг тут как тут. Кошку в младенчестве назвали Тимми, когда, не разобравшись с ее полом, сочли мальчиком по причине ее агрессивной зловредности. Крошечное животное – промокшее до костей, со свалявшейся шерстью, с вытаращенными от ужаса и ярости желтыми глазами – объявилось однажды утром в патио Уайтингов и орало столь душераздирающе, что Синди Уайтинг, выпущенная ненадолго из государственной психушки в Огасте, взяла его в дом, подлечила и откормила. Предположительно, котенком Тимми бросили в реку где-то выше по течению, где ей было суждено либо утонуть, либо разбиться о скалы под водопадом. Клочок рогожи застрял у нее в когтях – вероятно, Тимми начала свое плавание в мешке и, судя по разветвленности ее психоза, в компании с братьями и сестрами. Как бы то ни было, окрепнув, кошка мигом превратилась в мерзкую тварь, задавшуюся великой целью разодрать на клочки окружающий мир. Тогда решили прибегнуть к кастрации, но ветеринар, к которому привезли Тимми, с порога объявил затею неисполнимой по причине пола животного.

— Могу. Он угрожал тебе? — Не получив ответа, Майкл шаг нул к ней. — Он ударил тебя?

По мнению Майлза, пол Тимми отвечал за ее поведение куда в меньшей степени, нежели ее метафизическая природа, представлявшаяся не столько кошачьей, сколько демонической. Хорас Веймаут, не раз бравший интервью у миссис Уайтинг в ее резиденции для “Имперской газеты”, уверял, что в Тимми перевоплотился некий покойный родственник, оберегающий старуху, и Майлз склонен был с ним согласиться, учитывая, что кошка частенько возникала ниоткуда при упоминании либо появлении миссис Уайтинг.

— Я развожусь с ним. Какая разница?

— Чертовски большая. Мы можем получить ордер.

Поскольку отрезать у Тимми было нечего, ее привезли домой целехонькой и водворили в погреб вместе с кошачьим сортиром и недельным запасом еды в расчете на то, что заточение в темном погребе заставит кошку осознать наконец: нынешние хозяева абсолютно не причастны к бесчеловечному обращению, которому ее подвергли на заре жизни. Не осознала. Напротив, заключение животное восприняло в штыки; возможно, погреб напомнил ей о мешке из рогожи. Между дверью погреба и полом на кухне имелась щель, и Тимми с верхней ступеньки удавалось просовывать лапы в этот узкий проем и трясти плохо прилегающую дверь с неимоверным грохотом; казалось, будто дверь трясет взрослый мужчина. Поначалу никто не верил, что маленькое злобное животное способно производить такой шум, но грохот не смолкал, и каждый вечер приходилось выпускать кошку из погреба; празднуя освобождение, она начинала драть чехлы на стульях в столовой. В конце недели миссис Уайтинг отправила домработницу в аптеку купить для всех обитателей дома беруши. Качественные беруши.

— Нет, я хочу, чтобы все скорее закончилось, Майкл. Я не могу говорить с тобой об этом.

Он молчал, буквально ощущая, как ужас постепенно покидает Эмму, и не хотел снова пугать ее.

Тем вечером, несмотря на беруши, они слышали, как Тимми вопит и расшатывает дверь в погреб, но вскоре после полуночи шум стих, и все трое поздравили друг друга: дух животного наконец сломлен. Наутро домработница, войдя на кухню, чтобы отпустить на волю укрощенное – как она полагала – и вразумленное животное, была потрясена и напугана как никогда в жизни. Сперва она не могла поверить своим глазам. Из-под двери торчала кошачья голова окровавленными клыками вверх, рядом на плиточном полу виднелись передние лапы, прижатые упавшей сверху дверью. Эта картина сложилась в голове домработницы по подсказке органов чувств. Умом она, конечно, понимала, что дверь не могла упасть. Обычная дверь на двух медных петлях открывалась и закрывалась по горизонтали. Но окровавленная голова и обездвиженные лапы под ней наводили на мысль, будто дверь сработала как гаражные ворота: поднялась и опустилась с потолка. И когда Тимми рванула к порогу, дверь разрубила ее на манер гильотины. Столь убедительной была эта оптическая иллюзия, что разум бедной женщины не мог с нею справиться, пока Тимми не зашевелилась. Увы, задергавшаяся, отделенная от тела, вся в крови, но не мертвая кошачья голова доконала домработницу, с диким воплем она выбежала из дома.

— Хорошо. Я знаю, куда ты можешь пойти и поговорить об этом. Поговорить с людьми, которым известно, что это такое.

Неужели есть люди, которые знают, что это такое?

Позже методом умозаключений пришли к выводу, что бедная женщина помешала Тимми сбежать из тюрьмы. Начиная с полуночи кошка, игнорируя кровоточащие десны, методично грызла дверь снизу, увеличивая просвет. Когда домработница вошла на кухню, отверстие было уже достаточно большим, чтобы Тимми, извиваясь на спине, просунула наружу свою жуткую голову и частично передние лапы. При неожиданном появлении домработницы она настороженно застыла.

— Я не хочу, ни с кем говорить и не допущу, чтобы об этом читали посторонние. Это тебя не касается.

Зрелище было, несомненно, страшным, но ненамного страшнее, чем то, которое наблюдал в данный момент Майлз. Клыки Тимми не были перепачканы кровью, накануне она ничего твердого не грызла, но, растянув пасть, она наглядно продемонстрировала Майлзу острые, как лезвия, зубы. Шерсть у нее стояла дыбом, спина выгнулась, она походила на кошек из фильмов категории “Б”, когда явившийся в дом призрак виден только домашним питомцам, но не людям. Майлз, не веривший в призраков, инстинктивно попятился.

– О, Тимми. – Рискуя потерять и без того хрупкое равновесие, Синди Уайтинг нагнулась и погладила зверюгу. – Перестань. Разве ты не видишь? Это Майлз.

В ответ Тимми зашипела и оскалилась еще красноречивее. Зная по опыту, что владельцы диких животных слабо разбираются в мерах защиты от своих питомцев, Майлз оглядывался в поисках подходящего оружия, когда откуда-то из глубины дома послышался звон колокольчика. Майлз обернулся на Тимми – кошка исчезла.

— Ты так думаешь? — тихо произнес Майкл.

– Это мама, – сказала Синди, кивнув в сторону звона. – Наверное, она услышала, как ты подъехал, и теперь сгорает от нетерпения.

Эмма чувствовала жуткий стыд. В его глазах было нечто такое, в чем она нуждалась, очень нуждалась. Если бы только у нее хватило мужества довериться ему. А Майкл просил лишь о том, чтобы она поверила ему. Но однажды она уже поверила.

— Я знаю. Это мои трудности, и я справлюсь с ними сама.

Майлз по-прежнему рыскал глазами в поисках проклятой кошки.

— Тебе необязательно делать это в одиночку.

– Она ждет тебя в беседке, – продолжила Синди. – Я обещала привести тебя сразу же, так что пойдем. – Она начала медленно, неуклюже разворачиваться на ходунках: – У меня медленно получается.

— Он лишил меня самоуважения, — тихо сказала Эмма. — И если я не сделаю это сама, то уже никогда не смогу уважать себя. Пожалуйста, отвези меня в гостиницу. Я очень устала.

– Все хорошо.

Майлз взял ее за локоть, он был все еще под впечатлением от враждебности кошки и своего постыдного страха перед ней. Колокольчик звонил не переставая, пока они медленно продвигались вперед, а у входа в патио он увидел Тимми, распластавшуюся на внутренней стороне раздвижной сетчатой двери – точно посередке; вонзив когти в сетку, кошка громко урчала. Кое-где сетка была порвана, а значит, Тимми не впервые исполняла этот акробатический номер.

Глава 35

– Она обожает звон маминого колокольчика, – с нежностью произнесла Синди.

Значит, эта сука решила, что может запросто уйти от него? Может выйти за дверь и отправиться куда угодно? Когда он ее найдет, то вправит ей мозги. А найдет он ее обязательно. Дрю горько сожалел, что не избил жену сильнее перед ее отлетом во Флориду.

Снаружи в беседке сидела старуха лицом к реке, спиной к ним и непрерывно звонила в колокольчик, будто ожидая, что рыба выскочит из воды по ее команде. Все прочие же прискакивали. Почему бы и рыбе не последовать их примеру? Грейс Роби говорила, что слышит колокольчик работодательницы даже во сне. Майлз опять растрогался: выбор у Синди был невелик – либо жить дома и подчиняться колокольчику, либо оставаться в больнице Огасты; печальнее участи не придумаешь.

Ему надо было не спускать с нее глаз, ведь ей же нельзя доверять. Мужчины должны верить только проституткам. Те выполняют свою работу, получают за нее деньги, и все. Между честной проституткой и шлюхой целая пропасть. А его женушка с милым лицом — шлюха. Такая же, как и его мать.

Прежде чем выйти наружу, Майлз глубоко вдохнул и взглянул на нее.

– Синди, – ласково сказал он.

И у нее еще хватило духа смыться. Хватило наглости перевести на себя деньги и закрыть кредит. Дрю был опозорен в магазине, когда продавец отобрал у него кашемировый плащ, холодно заметив, что кредитная карточка закрыта.

Это было ошибкой. Удерживая ходунки левой рукой, правой она ухватилась за рукав Майлза, обнаружив недюжинную силу:

Она за это заплатит, будь он проклят.

– Я слышала о тебе и Жанин. О вашем разводе. Мне так жаль, Майлз.

Потом эта дрянь заставила какого-то сопливого адвоката прийти к нему с бумагами на развод. Да он скорее убьет ее, чем согласится.

Он прибег к чистой правде, полагая, что от этого будет больше толку:

Нью-йоркский адвокат ничем не помог. Развел ахинею о профессиональной этике по отношению к другой фирме. Миссис Латимер не желает открывать свое местонахождение. Не беспокойтесь, он найдет ее и вышибет из нее дурь.

– Мне тоже.

Но его интонацию Синди явно пропустила мимо ушей.

Сначала он испугался, что Эмма вернулась к отцу. Учитывая предстоящую благотворительную акцию и его намерения заняться сольной карьерой, Дрю не хотел, чтобы против него выступил такой влиятельный человек. Но тут Брайан позвонил сам, чтобы сообщить о смерти мамаши Эммы. К счастью, Дрю быстро нашелся: Эмма ушла, мол, на весь вечер с подругами, но он обязательно передаст ей. Если Макавой не знает, где находится его сука-дочь, то и другие члены группы не знают. Бев тоже отпадает. Если бы Эмма отправилась в Лондон, папаша был бы в курсе.

– Ты никогда не любил ее, Майлз, – заявила она. – Мне ли не знать.

Или они водят его за нос, хохоча над ним. Если это действительно так, он отплатит Эмме с процентами.

Ее нет уже больше двух недель. Что ж, пусть она хорошо использует это время — ей предстоит заплатить за каждый час.

– Она тоже так говорит, – признался Майлз, взгрустнув от того, что две столь разные женщины пришли к одинаковому печальному выводу.

Дрю поежился, втягивая голову в плечи. Кожаный пиджак защищал от холода ранней весны, но в ушах шумело от ветра. Или, возможно, от бешенства. Эта мысль ему понравилась больше, он даже усмехнулся, направляясь к метро.

Отпустив его рукав, Синди вцепилась в его пальцы, зажав их почти как в тиски.

Пользоваться этим видом транспорта было для него унизительно, но в данных обстоятельствах менее опасно, чем такси. Дрю не терпелось сделать что-нибудь этакое… неприятное Марианне.

– Я солгала, Майлз, – из ее глаз опять покатились слезы, – я не сожалею о вашем разводе. Это дает мне тоненькую ниточку надежды…

Эмма солгала ему. Ее подруга тоже была на похоронах. Дрю видел их на снимке в газете. Несомненно и то, что Марианна стала соучастницей его женушки. Она знает, где прячется Эмма. Но когда он с ней закончит, она с радостью это выложит. Дрю воспользовался ключом, отобранным у Эммы несколько месяцев назад. Войдя в подъезд, он набрал код и, когда двери лифта закрылись за ним, с нетерпением потер костяшки пальцев. Он надеялся, что Марианна еще в постели.

– Синди… – Он попытался вырваться, но так, чтобы не уронить ее. Колокольчик в патио звенел все громче.

– Я все еще люблю тебя, Майлз. Ты это понимаешь, да? Это единственное, чего литию у меня никогда не отнять. Ты ведь в курсе? Лекарства промывают наш мозг, и со многим становится легче мириться, но они не могут затронуть твое сердце! Не могут изменить то, что в нем уже есть, Майлз.

В квартире было тихо. С радостно колотящимся сердцем Дрю бесшумно двинулся по лестнице и поднялся наверх. Там его ждало разочарование: кровать пуста, а постель хоть и смятая, но холодная. Разочарование было столь велико, что Дрю выплеснул его, учинив в квартире погром. Целый час он в ярости разрывал одежду, крушил посуду, вспарывал подушку за подушкой взятым на кухне ножом.

Она прижала его руку к своей груди, чтобы он почувствовал: она говорит правду. Теперь уже Майлзу казалось, что колокольчик в руках миссис Уайтинг звучит как пожарная сирена. Он попытался высвободить руку, но не смог из боязни опрокинуть Синди.

– Я должен идти…

Он вспомнил о картинах в студии, но, когда направился туда, зазвонил телефон. Дрю подскочил от неожиданности. Он тяжело дышал, глаза заливал пот, болела прокушенная при уничтожении дивана губа.

– Нет, Майлз.

– Синди, – сказал он резче, чем намеревался, и наконец вырвался, и она опять сомкнула ладони на ходунках. – Синди, пожалуйста.

На четвертом звонке включился автоответчик:

Ходунки пошатнулись, и он схватил Синди за запястье, то самое, которое она порезала двадцать лет назад.

— Марианна…

– Все нормально, – сказала она, с видимым усилием подавляя эмоции. – Иди.

Услышав голос жены, Дрю скатился по лестнице и чуть было не схватил трубку.

Вряд ли Бог есть, подумал Майлз. Его просто быть не может.

– Синди, – повторил он.

— Наверное, ты еще в постели или у тебя руки в краске, так что перезвони мне. Попробуй все-таки застать меня утром. Я иду брать уроки серфинга. Представляешь, уже могу стоять на доске целых десять секунд. Не завидуй, сегодня в Лос-Анджелесе будет настоящее пекло. Звони.

– Нет, иди. – Она отступала назад, волоча за собой ходунки. – Я в порядке.

В Лос-Анджелесe, значит. Обернувшись, Дрю впился взглядом в портрет жены на оштукатуренной стене.

Майлз тяжело вздохнул, а потом услышал свой голос:

* * *

– Ты не против, если я позвоню тебе на неделе?

Через час, когда Эмма уже выходила, раздался звонок. Она вернулась, заперла за собой дверь и лишь после этого взяла трубку.

Лицо Синди мгновенно прояснилось, и Майлз заподозрил на секунду, что до сих пор она ловко притворялась, заманивая его в ловушку.

— Эй, привет. — Голос Марианны был сонный и довольный.

– Правда, Майлз? Ты мне позвонишь?

— И тебе привет. Только что встала? В Нью-Йорке, должно быть, полдень.

Теперь главное не выдать своего раздражения.

— Я еще в кровати. Кровати дантиста.

– Почему нет? – спросил Майлз, у которого причин не звонить было больше, чем он мог сосчитать.

— Ставишь коронку?

– О, Майлз, – она снова прикрыла ладонью рот, – милый, милый Майлз.

— Давай скажем так: его таланты выходят за рамки зубной гигиены. Я позвонила домой, и автоответчик выдал мне твое послание. Ну, как ты?

Милый, милый Бог.

Он едва успел добраться до раздвижной двери в патио, как она окликнула его. Ее лицо потемнело, это выражение Майлз помнил еще с тех пор, когда они были детьми, и означало оно некую страшную догадку.

— У меня все в порядке.

– Майлз?

– Да, Синди?

— Рада слышать. Майкл идет с гобой?

– Там, во дворе? Когда ты вышел из машины? Ты остановился и с минуту стоял неподвижно. Будто… тебе хотелось убежать.

На сей раз Майлз прибег ко лжи, причем наиболее правдоподобной:

— Нет, он работает.

– Я вспомнил, что забыл кое-что, предназначавшееся для твоей мамы. Ты же знаешь ее – квитанции на все расходы.

Марианна поморщилась. Раз уж она сама не могла присматривать за Эммой, то рассчитывала, что это сделает полицейский. Услышав шум душа, она лениво подумала о любовнике, которому следовало бы вернуться к ней в кровать, а не бежать сражаться с кариесом.

Синди не спускала с него глаз.

— Больные зубы или плохие люди… наверное, мужчина должен выполнять то, что ему предназначено. Слушай, я надеюсь через пару недель приехать к тебе.

– У меня возникла ужасная мысль, – медленно произнесла она. – Ты, заметив мою машину, понял, что я дома.

— Чтобы меня проверить?

– Синди… – начал Майлз.

— Точно. И наконец познакомиться с Майклом, которого ты столько лет скрываешь. Ладно, Эмма, развлекайся. Я позвоню тебе завтра.

– Я могу смириться с тем, что ты меня не любишь, – оборвала его Синди. – Я мирюсь с этим всю мою жизнь. Но если я пойму, что ты не хочешь меня видеть…

* * *

– Мы старые друзья, – заверил Майлз. – Никуда я от тебя не убегу.

Майклу нравилась оперативная работа. Конечно, он не возражал против работы с бумагами, телефонных переговоров или хождения от двери к двери. Но больше он любил действовать на улице.

Она улыбнулась, и видно было, как борются в ней надежда и опыт, бьются на кулаках, и им вовек не одолеть друг друга. Нет, все-таки Бог есть, подумал Майлз, прощаясь. Кто бы еще сумел наслать на нас такую беду.

В первые годы Майклу как сыну капитана пришлось выслушать много подначек, и добродушных, и не очень, но он их игнорировал. Золотой значок достался ему потом и кровью. Вернувшись в участок и стащив у кого-то пончик, он умял его, стоя у кофеварки и листая газету.

Вместо того чтобы размышлять о Боге, Майлзу следовало бы сосредоточиться на кошатине Тимми. Когда он приблизился к раздвижной двери, колокольчик миссис Уайтинг прекратил звонить. Это вывело Тимми из транса, ее раскатистое урчание смолкло, и в тот же миг она вытянула лапу и цапнула Майлза за тыльную сторону ладони.

Майкл начал с комиксов. После такой ночи ему требовалось нечто веселое. Затем он захотел перейти к спортивному разделу. Перелистывая страницы одной рукой, другой наливая кофе, он наткнулся на знакомое имя.

– Ох, Тимми, – воскликнула Синди Уайтинг, увидев, что сделала кошка, – какая же ты таблеточка!

«ДЖЕЙН ПАЛМЕР УМЕРЛА ОТ ПЕРЕДОЗИРОВКИ НАРКОТИКОВ.

Джейн Палмер, сорока шести лет, бывшая возлюбленная Брайана Макавоя из «Опустошения» и мать его дочери Эммы, была найдена мертвой у себя дома в Лондоне. Видимо, смерть наступила от передозировки наркотиков. Тело обнаружил в воскресенье вечером Стенли Хитчмэн».

* * *

Майкл дочитал заметку до конца. В ней были только сухие факты. Однако просматривался и намек на самоубийство. Выругавшись, он отбросил газету и сказал напарнику:

– Вам когда-нибудь приходило в голову, дорогой мой, что жизнь – это река? – спросила миссис Уайтинг, когда Майлз сел напротив нее в беседке.

— Отлучусь на час. Я должен кое-что уточнить об одном деле.

— У нас же трое задержанных, — недовольно отозвался Маккарти, прикрыв ладонью телефонную трубку.

Как обычно, задаваясь отвлеченными вопросами, старуха брала тон, предполагавший, что из ответа Майлза она не узнает ничего нового. Случается, люди думают, что им известно нечто, неведомое тебе; миссис Уайтинг же давала понять: она знает всё, чего не знаешь ты. Лишь она одна улавливала смыслы и нюансы бытия и поэтому считала своим долгом хотя бы чуть-чуть подтянуть собеседника до своего уровня.

— Вот и держи их. Один час, — повторил Майкл и вышел.

Одета она была элегантно и даже более того, учитывая, что сидела она во дворе своего дома. Если Синди уже выглядела старообразной, то миссис Уайтинг – волосы подстрижены и уложены мастером своего дела, покрой твидового жакета и молескиновых брюк идеален, запястья сверкают украшениями, а не шрамами – выглядела как женщина достаточно любезная, чтобы пустить старость на порог, но затем все же выпроводить, предпочтя молодость. Конечно, это избавление от непрошеной гостьи совершалось медленно, постепенно; минута за минутой, час за часом, день за днем стрелки часов отсчитывали обратное время, пока результат – блистательный, разумеется – не удовлетворил миссис Уайтинг. Но в настоящую оторопь вгоняло то, что старуха излучала сексуальность, неподдельную, игривую, и Майлз понятия не имел, как ей это удается. Ее снисходительная улыбка намекала, что партнеры по сексу у нее не переводятся, не в пример Майлзу с тех пор, как от него ушла жена, о чем миссис Уайтинг было отлично известно. Словно она специально наводила справки, подумывая, а не уложить ли Майлза в свою постель, но потом отказалась от этой идеи.

Он отыскал Эмму на пляже. Она вернулась в его жизнь лишь несколько дней назад, а Майкл уже изучил ее привычки. Эмма приходила каждый день на одно и то же место, но не для серфинга. Для исцеления. Она лежала на солнце и глядела на воду или читала в тени бело-голубого зонтика.

Эмма всегда устраивалась подальше от других. Она не искала общества, находя утешение в одиночестве. На ней был простой закрытый купальник. Однако именно эта скромность привлекала внимание мужчин. У большинства из них возникала мысль познакомиться с Эммой, но хватало одного ее взгляда, чтобы они проходили мимо.

Миссис Уайтинг расположилась в той части беседки, куда падали лучи слабеющего сентябрьского солнца, предоставив Майлзу ежиться в прохладной тени. И ему вспомнилось высказывание брата: старуха не только не умирает, но жива-живехонька, вытеснив окружающих ее людей в нечто вроде чистилища. Сидя спиной к реке, Майлз глядел на покатую лужайку и гравиевую дорожку с бордюром из белого кирпича. Дорожка вела к дому, и если бы миссис Уайтинг расширила ее, а то и заасфальтировала, ее дочь-калека получила бы доступ к беседке. В конце концов, с архитектурной точки зрения беседка была наиболее приятным строением на всем участке, особенно в солнечный день, хотя Майлзу и показалось, что сегодня воздух слегка подванивает.

– Не исключено, миссис Уайтинг, что подобная мысль приходила в голову любому, видевшему реку, – ответил Майлз.

Майклу казалось, будто она окружена стеклянными стенами: прозрачными, холодными и непроницаемыми. Интересно, чувствует ли Эмма запах кокосового масла, слышит ли разноголосую музыку радиоприемников?

После разговора с Синди он не был расположен к абстрактному философствованию. На столе между ними лежал серебряный колокольчик, и Майлз подавил внезапный порыв швырнуть его в реку. Но не в Реку Жизни. Старуха, должно быть, прочла его мысли и подвинула колокольчик ближе к себе, чтобы Майлз не смог до него дотянуться.

Он подошел к ней ближе других. Но Эмма возвела еще одну линию обороны, удерживающую на расстоянии даже близких друзей.

– Мой покойный муж… – начала миссис Уайтинг и затем, помолчав: – Вы его когда-нибудь видели?

— Эмма.

– Не думаю.

С невыносимой болью он увидел, как она вздрогнула (непроизвольное паническое движение) и выронила книгу, которую читала. Потом ее губы чуть дрогнули в улыбке, тело расслабилось. Переход от спокойствия к панике и снова к расслаблению произошел за какие-то секунды. Майкл подумал, что Эмма привыкает жить в страхе.

— Я не ожидала увидеть тебя сегодня. Прогуливаешь?

Майлз учился в колледже, когда Ч. Б. Уайтинг пустил себе пулю в лоб. В этой самой беседке, по слухам. На самом деле, встречаясь здесь с миссис Уайтинг, он каждый раз делал над собой усилие, чтобы не искать глазами следов выстрела – щербинку на решетке беседки или вмятину на балке.

— — Нет. У меня всего несколько минут.

Старуха пристально поглядела на него и пожала плечами. Легкость, с которой она предавалась воспоминаниям о человеке, лишившем себя жизни, – собственном муже, кстати, – всегда поражала Майлза. Она будто делала это нарочно, понимая, что у ее слушателей подобные воспоминания вызывают неловкость, но только не у самой миссис Уайтинг.

Он сел рядом с ней. Ветерок с моря распахнул его куртку, и Эмма успела заметить кобуру. Ее всегда потрясало сознание того, чем Майкл зарабатывает себе на жизнь. Он абсолютно не соответствовал сложившемуся у нее образу полицейского. Даже сейчас она не верила, что Майкл способен воспользоваться оружием.

– Скорее всего, видели, но не знали, кто это. Он был из тех мужчин, которых и не заметишь, если не знаешь, сколько у них денег.

— Ты выглядишь усталым.

– Вы же его заметили, – не удержался Майлз.

— Тяжелая ночь.

– Верно, – усмехнулась старуха, – и я только что объяснила почему. В принципе, он был не глупее большинства мужчин, и, однако, вы ни за что не догадаетесь, чем он был занят, когда я с ним познакомилась. Он задумал изменить течение вот этой самой реки, не более и не менее. Истратил кучу денег, прокладывая каналы с помощью динамита, возводя заграждения и дамбы выше по течению, не говоря уж о взятках чиновникам, чтобы получить разрешение на свои затеи, и все это лишь для того, чтобы мусор не прибивало к нашему берегу. Он умер, веря, что победил реку, – каков сумасброд, а?

Эмма улыбнулась. Наверное, решила, что он говорит о свидании. Да, большую часть ночи Майкл провел, общаясь с четырьмя трупами.

Майлз пожал плечами, он был слишком зол на старуху, чтобы притворяться, будто его увлек рассказ о самонадеянности богачей.

—Эмма, ты читала сегодня газеты?

– Но сейчас река опять делает что хочет, а хочет она прибивать трупы животных и всякую иную дрянь к моей очаровательной лужайке. Отсюда и аромат, который вы ощутили, придя сюда. Что и требовалось доказать. Жизнь как река. Мы воображаем, будто можем изменить ее течение, хотя конечный пункт назначения всегда один и тот же, и поскольку у нас нет реального выбора, мы остаемся верны своим прихотям. Люди твердят об эгоизме, но это лишь очередная блажь, ибо эгоизма не существует в природе. Ваша дорогая матушка никак не могла смириться с этим, сколько я ее ни убеждала. В определенном смысле она была похожа на моего покойного мужа, разве что ей всегда хотелось перенаправить человеческие реки.

— Нет.

Майлз сделал вид, будто изучает царапину на руке, оставленную Тимми, рваный порез, уже начинавший распухать, кровоточа; кожу пощипывало. Может, Грейс Роби и вправду была настолько сумасбродна, что верила в свою способность изменить чужую жизнь. Несомненно, за Макса она вышла, имея в виду именно это. Однако разница все же имелась: Грейс никогда бы не задалась целью изменить русло реки, для того чтобы всякий мусор не оседал на ее берегу. Он собрался было указать миссис Уайтинг на это различие, но тут же передумал.

Беды этого мира, как и живущие в нем люди, находились по другую сторону возведенной стены, но Эмма поняла, что ей нужно подготовиться к чем-то неприятному.

– Могли бы сказать мне, что Синди дома, – попытался он сменить тему.

— Что случилось? — Когда Майкл взял ее руку, она забеспокоилась. — Папа?

– Она хотела сделать вам сюрприз, – отвечала старуха, наклоняясь и заглядывая под стол.

— Нет. — Он выругал себя за то, что не перешел сразу к делу. Ее рука превратилась в лед. — Джейн Палмер. Она умерла.

А когда она выпрямилась, Майлз вытаращил глаза – на руках у нее была кошатина Тимми. Временами Майлз подозревал, что кошек на самом деле две, одинаково пакостных; он никогда не видел, чтобы Тимми перемещалась из одного места в другое, она просто материализовалась внезапно и где угодно. Раздвижная дверь была по-прежнему закрыта. Как Тимми выбралась наружу, а затем пересекла просторную, аккуратно подстриженную лужайку так, чтобы он ее не заметил?

Эмма уставилась на него, словно он говорил на непонятном языке.

Майлз вытер кровь носовым платком, с опаской поглядывая на кошку и недоумевая в который раз, зачем держать столь кровожадного питомца, когда прямо за домом течет полноводная река. Предыдущий хозяин Тимми принял единственно верное решение. Сейчас, однако, Тимми совершенно не походила на серийного убийцу. Прильнув к груди хозяйки, она громко заурчала и уставилась на Майлза со свойственной кошкам индифферентностью; ее веки медленно смыкались, словно Тимми клонило ко сну, а затем снова раскрывались, являя зрачки цвета мочи.

— Умерла? Как?

– Кто из них вас оцарапал, моя дочь или эта девочка?

— Видимо, передозировка наркотиков.

– Господи, усыпите ее наконец, – сказал Майлз, неоднократно предлагавший свои услуги в этом деле. – И не на полчаса.

— Ясно.

– Дорогой мой, – улыбнулась старуха, – когда вы расстроены, трудно понять, о ком вы говорите. Полагаю, о кошке, но поправьте меня, если я ошибаюсь.

Высвободив руку, она повернулась к морю. Вода, бледно-голубая у берега, темнела и менялась, уходя к горизонту переливчатой драгоценной синевой. Эмма подумала, каково быть там, вдали от всего, одиноко качаясь на волнах.

– Боюсь, – вздохнул Майлз, – это я расстроил ее. Я не хотел…

— Мне полагается что-нибудь чувствовать? — пробормотала она.

– Бедный Майлз. У вас чересчур развитое чувство ответственности. Уверена, вы понимаете, что не несете ответственности за грустное существование моей дочери. Вы были ребенком, когда с ней произошел несчастный случай.

Майкл понял, что Эмма обращается к себе, но все же ответил:

На самом деле то ужасное событие было одним из его наиболее ранних и ярких воспоминаний. Майлз не видел, как девочка попала под машину, но о происшествии в городе говорили долго, обстоятельно, и жуткие картины застревали в его детском сознании. Автомобиль сшиб девочку, а потом протащил по дороге, сломав ей обе ноги и повредив таз. Вдобавок она получила серьезную травму головы и в больнице почти сразу впала в кому, и надежда на то, что она выживет, таяла с каждым днем.

— Нельзя чувствовать то, чего нет.

— Да, нельзя. Я никогда не любила ее, даже в детстве. Мне жаль, что она умерла. Хотя это безличная скорбь, какую испытываешь, прочтя в газете о погибших в автокатастрофе или при пожаре.

Власти развернули лихорадочные и упорные поиски светло-зеленого “понтиака”, рванувшего, согласно показаниям свидетелей, с места происшествия. Майлз до сих пор помнил, как все владельцы “понтиаков” в Эмпайр Фоллз попали под подозрение. Сперва решили, что водитель был из местных, поскольку происшествие случилось по другую сторону Железного моста – там, где обитали Уайтинги. В ту пору за мостом особо ничего и не было, кроме усадьбы Уайтингов и загородного клуба. Отец Джимми Минти ездил на старом побитом красном “понтиаке” и всегда оставлял его в проулке между своим домом и домом Роби, как бы напоминая, что у него имеется машина, а у них нет; по крайней мере, далеко не всегда имеется. Макс постоянно покупал автомобили, но редко вносил за них платежи, и поэтому машины у них каждый раз изымали. В детстве Майлз решил, что изъятия напрямую связаны с исчезновениями отца, и однажды спросил у матери, правда ли, что Макса изъяли вместе с автомобилем; вопрос рассмешил мать, а Майлз почувствовал себя дурачком, потому что не понял собственной шутки.

— Этого достаточно. — Майкл снова взял ее руку (у него уже выработалась такая привычка). — Слушай, мне пора возвращаться, но к семи я освобожусь. Почему бы нам не прокатиться? Тебе, мне и Конрою.

Из своей комнаты на втором этаже Майлз смотрел на красный “понтиак” Минти в полной уверенности, невзирая на несовпадение цвета, что именно эта машина сбила девочку Уайтингов. Мистер Минти был мужчиной наглым и злющим, и Майлз думал, что именно такие люди сбивают маленьких богатых девочек. Минти вечно возникал у их задней двери – впрочем, не тогда, когда Макс был дома, – предлагая мясо из своей морозилки. Грейс обычно приглашала людей в дом, но только не мистера Минти, который смотрел на нее так, что Майлзу делалось не по себе. Мало того, завидев приближающегося Минти, Грейс всегда запирала дверь во двор. И вот автомобиль-убийца стоит прямо у дома Майлза, будто поджидая, когда мальчик выбежит поиграть в проулок позади машины. Но даже ребенком Майлз интуитивно понимал, что если он попадет под колеса, то шума в городе будет много меньше, чем после ДТП с Синди Уайтинг.

— С удовольствием.

Когда Майкл встал, она протянула ему руку. Мимолетное прикосновение, и вот уже Эмма отвернулась, снова глядя на море.

И был прав. Более всего графство Декстер взбудоражила фамилия пострадавшей девочки – Уайтинг. Тот факт, что столь страшная беда способна обрушиться на семью, с давних лет неуязвимую для всяких напастей, породил философские настроения, особенно в районах, населенных фабричными рабочими. Это лишь доказывает, говорили люди, что у Господа нет любимчиков. Богатых он любит не больше, чем бедных, нет, не больше, и нужно случиться вот такому, чтобы наконец уверовать в эту истину, часто подвергаемую сомнению.

* * *

Грейс подобных умозаключений не разделяла – к удивлению Майлза, потому что мать всегда говорила: рука Господня видна во всем, что происходит вокруг. Но на сей раз она была тверда: за рулем “понтиака” сидел не Господь Бог, и у Майлза мелькала мысль, не заделалась ли она адвокатом Бога в надежде на то, что когда он снова вздумает обрушить на людей толику новых бед, то припомнит, кто был ему всегда предан.