— Они ненавидят китайцев.
— Я знаю. И все же…
— Да.
Они погрузились в сон, и разбудил их телефон. Наталья взяла трубку и назвала себя. Некоторое время она слушала, а потом сказала: «Черт!» Прошла еще одна минута, и она повесила трубку.
— Новость из Южного Вьетнама, — нахмурилась она. — Ночью Вьетконг атаковал американскую базу.
— Ночью? Через несколько часов после прибытия Косыгина в Ханой? Это не случайно. И где же?
— Местечко называется Плейку. Восемь американцев убиты и около сотни ранены. Десять американских самолетов уничтожены на земле.
— Какие потери у Вьетконга?
— Обнаружено тело одного солдата на территории жилого городка.
Димка в изумлении покачал головой.
— Нужно отдать должное вьетнамцам. Они отличные бойцы.
— Те, кто сражается на юге, особенно. Южновьетнамская армия беспомощна. Вот почему им нужно, чтобы американцы воевали за них.
Димка нахмурился.
— Нет ли сейчас в Южном Вьетнаме какой-нибудь американской шишки?
— Макджордж Банди, советник по национальной безопасности, один из самых оголтелых на Западе поджигателей войны.
— Он сейчас, наверное, будет звонить президенту Джонсону.
— Да, — согласилась Наталья. — Интересно, что он ему скажет.
Ответ на этот вопрос стал известен немного позже в тот же день.
Американские самолеты, базирующиеся на авианосце «Рейнджер», подвергли бомбардировке военный лагерь Донгхой на побережье Северного Вьетнама. Это была первая американская бомбардировка Северного Вьетнама, положившая начало эскалации конфликта.
Димка в отчаянии наблюдал, как в течение дня постепенно ослабевает позиция Косыгина.
После этой бомбардировки американскую агрессию осудили коммунистические и неприсоединившиеся страны во всем мире.
Лидеры третьего мира ожидали, что Москва придет на помощь Вьетнаму, поскольку коммунистическая страна подверглась прямому нападению со стороны американского империализма.
Косыгин не хотел эскалации вьетнамской войны, и Кремль был не в состоянии оказать массивную военную помощь Хо Ши Мину, но сейчас как раз это он и делал.
Выбора у Советского Союза не было. Если он отступит, то вмешаются китайцы, желающие вытеснить его как могущественного друга маленьких коммунистических стран. Позиция Советского Союза как защитника мирового коммунизма оказалась под угрозой, и все знали это.
Разговоры о мирном сосуществовании были забыты.
Настроение Димки и Натальи, как и всей советской делегации, омрачилось. Их позиция на переговорах с вьетнамцами была роковым образом подорвана. Косыгину нечем было крыть: ему пришлось предоставить все, что просил Хо Ши Мин.
Они остались в Ханое еще на три дня. Димка и Наталья всю ночь занимались любовью, а днем они составляли детальный список того, что просил Фам Ань. И уже до их отъезда советские ракеты класса «земля — воздух» находились в пути.
Димка и Наталья сидели рядом в самолете, летевшем домой. Димка дремал, с наслаждением вспоминая четыре влажные ночи любви под ленивым потолочным вентилятором.
— Чему ты улыбаешься? — спросила Наталья.
Он открыл глаза:
— Ты знаешь.
Она засмеялась.
— А кроме этого…
— Что?
— Когда ты мысленно подводишь итоги нашей поездки, у тебя нет ли ощущения того…
— Что нас ловко обвели вокруг пальца и использовали? Да, с первого же дня.
— Что Хо Ши Мин, в сущности, ловко манипулировал двумя наиболее сильными державами в мире и в конце концов добился всего, чего хотел.
— Да, — сказал Димка, — вот такое чувство я и испытываю.
* * *
Таня поехала в аэропорт с чемоданом, в котором лежал отпечатанный на машинке антисоветский текст Василия. Ей было страшно.
Она и раньше занималась рискованными делами. Она издавала подстрекательскую газету; ее арестовывали на площади Маяковского и заключали в пресловутый подвал здания КГБ на Лубянке; она установила контакт с диссидентом в Сибири. Но то, что она собиралась сделать сейчас, больше всего пугало ее.
Связь с Западом считалась тяжким преступлением. Она везла машинописный текст Василия в Лейпциг, где надеялась передать его западному издательству.
Вестник, который она издавала с Василием, распространялся только в СССР. Власти будут недовольны гораздо больше, что диссидентский материал нашел дорогу на Запад. Ответственных в этом сочтут не просто смутьянами, а изменниками.
Когда она думала об опасности, сидя на заднем сиденье такси, то чувствована, как от страха тошнота подступает к горлу, и зажимала рот рукой, пока это ощущение не пропало.
Приехав в аэропорт, она уже собиралась сказать таксисту, чтобы он повернул назад и отвез ее домой. Но вспомнила о Василии в Сибири, голодном и холодном, взяла себя в руки и вошла с чемоданом в терминал.
Поездка в Сибирь изменила ее. Прежде она воспринимала коммунизм как эксперимент в благих целях, который не удался и поэтому должен быть прекращен. Сейчас он представлялся ей зверской тиранией во главе со злодеями. Каждый раз, когда она вспоминала о Василии, ее сердце наполнялось ненавистью к тем, кто сделал его таким. Ей даже было трудно говорить с братом-близнецом, который все еще считал, что коммунизм можно улучшить и что его не надо ликвидировать. Она любила Димку, но он закрывал глаза на действительность. Таня поняла: там, где существует жестокое угнетение, — в штатах Глубокого Юга США, в Северной Ирландии и Восточном Берлине, — вероятно, есть много хороших простых людей, таких как ее семья, которые стараются не замечать ужасную правду. Но она не станет одной из них, а будет бороться до конца.
Каким бы ни был риск.
У стойки регистрации она подала билет и паспорт и поставила чемодан на весы. Если бы она верила в бога, она сейчас начала бы молиться.
Все работники контроля были из КГБ. У того, кто ее проверял, мужчины тридцати с лишним лет, лежала синева на лице от густой бороды. Таня иногда оценивала людей, представляя, как бы они вели себя во время интервью. Этот, подумала она, вероятно с напористым до агрессивности характером, отвечал бы на нейтральные вопросы так, будто бы они враждебные, был бы постоянно настороже, не содержат ли они скрытого подвоха или завуалированного обвинения.
Он посмотрел на нее тяжелым взглядом, сравнивая ее лицо с фотографией. Она пыталась не показывать свой страх, зная, что даже ни в чем не повинные советские люди начинали трястись от страха, когда на них смотрели люди из КГБ.
Он отложил ее паспорт и сказал:
— Откройте чемодан.
По какой причине, известно не было. Они могли заставить сделать это, потому что вы показались подозрительными, или от нечего делать, или потому, что им нравилось дотрагиваться до женского белья. Причину они не объясняли.
Таня открыла свой чемодан. Сердце у нее бешено колотилось.
Службист наклонился и начал шарить среди ее вещей. Не прошло и минуты, как он нашел рукопись Василия. Он вынул ее и прочитал название на титульном листе: «Шталаг: роман о нацистских концентрационных лагерях», Клаус Голштайн.
Название не соответствовало содержанию, как и оглавление, предисловие и пролог.
— Что это? — спросил он.
— Часть перевода восточногерманского произведения. Я еду на Лейпцигскую книжную ярмарку.
— Это одобрено?
— В Восточной Германии, конечно, одобрено, иначе не было бы издано.
— А в Советском Союзе?
— Еще нет. Работы не могут быть представлены на утверждение, пока они не написаны до конца.
Она пыталась дышать нормально, пока он листал страницы.
— У этих людей русские имена, — сказал он.
— В нацистских лагерях, как вы знаете, было много русских.
Она знала, что ее объяснение не имело бы никакого успеха, задайся они целью проверить его. Если бы службист прочитал дальше первых нескольких страниц, он понял бы, что речь идет не о нацистах, а о ГУЛАГе, и КГБ понадобилось бы всего несколько часов, чтобы выяснить, выходила ли такая книга в Восточной Германии. Тогда Таню вернули бы в подвал Лубянки.
Он лениво перелистывал страницы, словно раздумывая, стоит ли раздувать это дело. В этот момент у соседней стойки поднялся шум: какой-то пассажир возражал, что у него конфисковали икону. Танин проверяющий вернул ей паспорт и посадочный талон, пренебрежительно махнул рукой, чтобы она проходила, и пошел помогать своему коллеге.
У Тани ноги стали словно ватными, и она не могла сдвинуться с места.
Она собралась силами и прошла все прочие формальности. Ей предстояло лететь на уже знакомом Ту-104, только в пассажирском варианте с шестью сиденьями в ряд. Полет до Лейпцига на расстояние 1600 километров занял немного более трех часов.
Получив свой чемодан на выдаче багажа, Таня внимательно осмотрела его и не обнаружила признаков того, что его открывали. Но это не значило, что ее трудности позади. Она понесла его на таможенный контроль и в иммиграционную зону, чувствуя себя так, словно несла какой-то источник радиации. Она вспомнила, как ей рассказывали, что власти Восточной Германии суровее, чем советский режим. По вездесущности Штази даже превосходила КГБ.
Она показала документы. Чиновник внимательно изучил их и потом пропустил ее небрежным жестом.
Она направилась к выходу, не глядя на чинов в форме, которые присматривались к пассажирам.
Вдруг один из них возник перед ней.
— Таня Дворкина?
Она чуть не залилась слезами виноватого человека.
— Д-да.
Он обратился к ней по-немецки:
— Пожалуйста, пройдемте со мной.
Вот оно, подумала она, моя жизнь кончена.
Она вышла за ним через боковую дверь. К ее удивлению, она вела к автомобильной стоянке.
— Директор книжной ярмарки прислал за вами машину, — сказал официальный чин.
Водитель ждал. Он представился и положил злополучный чемодан в багажник двухтонного, бело-зеленого «вартбурга 311».
Таня плюхнулась на заднее сиденье обессиленная, словно после попойки.
Она начала приходить в себя, когда машина подъезжала к центральной части города. Расположенный на перекрестке дорог, Лейпциг со Средних веков был местом проведения торговых ярмарок. Его железнодорожная станция была крупнейшей в Европе. В своей статье Таня упомянет о прочных коммунистических традициях города и его борьбе против нацизма, продолжавшейся до 1940-х годов. Она не напишет, как она заметила, что величественные здания XIX века в Лейпциге выглядели даже более изящными рядом с творениями советской эпохи в стиле брутализма.
На машине она доехала до ярмарки. В большом здании наподобие склада издатели из Германии и зарубежных стран организовали павильоны, в которых выставили книги. С ярмаркой Таню познакомил ее директор. Он объяснил, что главным образом здесь покупают и продают не книги как таковые, а лицензии на перевод и издание их в других странах.
К концу дня ей удалось избавиться от него и пройтись по павильонам одной.
Ее поразило громадное количество и разнообразие издательской продукции: руководств по эксплуатации машин, научных журналов, альманахов, книг для детей, альбомов по искусству, атласов, словарей, школьных учебников и полных собраний трудов Маркса и Ленина на всех основных европейских языках.
Она искала кого-нибудь, кто заинтересовался бы переводом и изданием русской литературы на Западе.
Она стала искать на стендах русские романы на иностранных языках.
Таня учила немецкий и английский язык в школе и немецкий — в университете, так что она могла прочитать имена писателей и догадаться о названиях.
Она поговорила с несколькими издателями, сообщила им, что она журналист из агентства ТАСС, и поинтересовалась, какую они получили выгоду от ярмарки. Она записала несколько высказываний для своей статьи. Она даже не намекнула, что могла бы предложить им книгу на русском языке.
В павильоне лондонского издательства «Роули» она взяла со стенда популярный роман советского писателя Александра Фадеева «Молодая гвардия» на английском языке. Она хорошо помнила книгу и с интересом начала читать английский перевод на первой странице, когда к ней обратилась на немецком языке привлекательная женщина примерно ее возраста:
— Могу ли я чем-то помочь вам?
Таня представилась и расспросила женщину о ярмарке. Они быстро обнаружили, что редактор говорила по-русски лучше, чем Таня по-немецки, так что они перешли на русский. Таня спросила о переводе русских романов.
— Мне хотелось бы издать их больше, — сказала редактор. — Но многие советские романы, включая тот, что вы держите в руках, — прокоммунистические.
Таня сделала вид, что это замечание задело ее:
— Вы хотите публиковать антисоветскую пропаганду?
— Вовсе нет, — сказала редактор с примирительной улыбкой. — Писателям позволительно с симпатией относиться к правительствам. Мы издаем много книг, в которых прославляется Британская империя и ее победы. Но автор, который не видит никаких пороков в окружающем его обществе, серьезно не воспринимается. Для большей достоверности необходимо добавлять толику критики.
Тане понравилась эта женщина.
— Могли бы мы встретиться снова?
Редактор помедлила.
— У вас что-то есть для меня?
Таня не ответила на вопрос.
— Где вы остановились?
— В гостинице «Европа».
Для Тани забронировали номер в той же гостинице. Это было удобно.
— Как вас зовут?
— Анна Мюррей.
— Еще увидимся, — сказала Таня и отошла от стенда.
Она почувствовала интуитивную тягу к Анне Мюррей. Эта интуитивность вырабатывалась жизнью в Советском Союзе в течение четверти века, но ее чувство основывалось на объективной реальности. Во-первых, Анна была подлинной англичанкой, не русской и не немкой из Восточной Германии, выдающей себя за англичанку. Во-вторых, она не была настроена прокоммунистически и в то же время не усердствовала в демонстрации противоположного. Ее непринужденный нейтралитет едва ли смог сымитировать агент КГБ. В-третьих, ее лексика. Люди, выросшие в советской действительности, не могли не говорить о партии, классах, кадрах, идеологии. Анна не употребляла эти термины.
Бело-зеленый «вартбург» ждал на улице. Водитель отвез ее в гостиницу, где она зарегистрировалась. Из своего номера она почти сразу спустилась в вестибюль.
Она не хотела привлекать к себе внимание даже простым выяснением у администратора, в каком номере остановилась Анна Мюррей. По крайней мере, один из дежурных должен был быть информатором Штази, и он мог взять на заметку советскую журналистку, которая интересуется издателем из Англии.
Позади стойки администратора находились пронумерованные ячейки для ключей от номеров и почты для постояльцев. Таня просто заклеила пустой конверт, написала на нем «Фрау Анна Мюррей» и отдала его дежурной, не говоря ни слова. Та сразу положила его в ячейку номера 305.
В ячейке лежал ключ. Это указывало на то, что Анны Мюррей в данный момент в номере не было.
Таня пошла в бар. Анны там также не было. В течение часа Таня сидела в баре, пила пиво и вчерне набросала статью в своем блокноте. Потом она пошла в ресторан. Там Анну она также не увидела. Та, вероятно, пошла ужинать с коллегами в городской ресторан. Таня посидела некоторое время одна и заказала фирменное блюдо — овощное рагу. За кофе она просидела час и ушла.
Проходя мимо стойки администратора, она посмотрела на ячейки. Ключ от номера 305 забрали.
Таня вернулась в свою комнату, взяла рукопись и пошла в номер 305.
У двери она остановилась. Если она сейчас сделает это, она свяжет себя по рукам и ногам. Никакая легенда не станет оправданием ее поступка. Она занимается распространением антисоветской пропаганды на Западе. Если ее поймают, ее жизнь кончена.
Она постучала.
Дверь открыла Анна. Она стояла босой и держала в руке зубную щетку: очевидно, собиралась лечь спать.
Таня приложила к губам палец, отдала Анне рукопись, прошептав «Я приду через два часа», и ушла.
Она вернулась в свой номер и села на кровать, вся дрожа.
Если Анна просто откажется от книги, это еще полбеды. А если Таня ошиблась в ней, Анна может донести властям, что ей подсунули диссидентскую книгу. Она может перепугаться, если будет молчать, что ее обвинят в соучастии в заговоре. Она может подумать, что самое разумное в этой ситуации — доложить о сделанном ей противозаконном предложении.
Но Таня была убеждена, что большинство жителей Запада так не думают. Вопреки Таниным предосторожностям, Анне не придет в голову, что она совершает преступление, читая рукопись.
Значит, главный вопрос в том, понравится ли Анне произведение Василия. Даниилу понравилось и редакторам «Нового мира» также. Но они единственные, кто читал рассказы, и они все русские. Как среагирует иностранец? Анна должна сразу понять, что рассказ хорошо написан. Таня не сомневалась в этом. Но тронет ли он ее? Растревожит ли ее душу?
В начале двенадцатого Таня снова подошла к номеру 305.
Анна открыла дверь, держа в руках рукопись.
Лицо ее было мокрое от слез.
Шепотом она сказала:
— Это ужасно. Об этом должен знать весь мир.
* * *
Как-то раз поздним вечером в пятницу Дейв узнал, что Лу, барабанщик «Плам Нелли», гомосексуалист.
До этого он думал, что Лу стеснительный. Многие девушки хотели переспать с парнями, которые играли в поп-группах, и артистические уборные иногда превращались в бордели, но Лу ни разу не воспользовался таким случаем. Ничего удивительного в этом не было: кто-то хотел, кто-то не хотел. Валли никогда не гулял с поклонницами рок-ансамблей. Дейв, случалось, гулял, а Баз, бас-гитарист, никогда не отказывался.
У «Плам Нелли» снова появились ангажементы. Песня «Я скучаю по тебе, Алисия» вошла в двадцатку хитов под девятнадцатым номером и поднималась выше. Дейв и Валли вместе сочиняли песни и надеялись выпустить долгоиграющую пластинку. Как-то раз во второй половине дня они отправились на Портлент-плейс в студию Би-би-си, чтобы сделать предвари тельную запись для радиопрограммы. Им заплатили гроши, но это был шанс сделать рекламу песне «Я скучаю по тебе, Алисия». Может быть, она поднимется до номера один. Дейв говорил, что можно пока жить и на гроши.
Они вышли на улицу, щурясь от низкого вечернего солнца, и решили пойти в ближайший паб под названием «Золотой рог».
— Мне не хочется туда идти, — сказал Лу.
— Не глупи, — напустился на него Баз. — Когда ты отказывался от пинты пива?
— Тогда пойдемте в другой паб, — упирался Лу.
— Почему?
— Мне там не нравится.
— Если ты не хочешь, чтобы к тебе приставали, надень темные очки.
Они несколько раз выступали на телевидении, и их иногда узнавали поклонники в ресторанах и барах, но проблемы там возникали редко. Они стали избегать мест, где собирались подростки, таких как кофейни рядом со школами, поскольку толпа юнцов могла повести себя непредсказуемо. Но в пабах, куда ходили взрослые, все было нормально.
Они вошли в «Золотой рог» и направились к барной стойке. Бармен улыбнулся Лу и сказал:
— Привет, милашка Луси. Тебе чего — вод и тон?
Все музыканты с удивлением посмотрели на Лу.
— Ты здесь завсегдатай? — спросил Баз.
— Что такое «вод и тон»? — спросил Валли.
— Луси — это ты? — спросил Дейв.
Бармен занервничал:
— Кто твои дружки, Луси?
Лу посмотрел на троих ребят и сказал:
— Вы раскололи меня, сволочи.
— Так ты педик? — изумился Баз.
Сейчас, когда Лу был разоблачен, он отбросил осторожность.
— Да, я стопроцентный педик. Не будь вы слепцами и болванами, вы догадались бы об этом гораздо раньше. Да, я целуюсь с мужиками и сплю с ними, когда знаю, что меня не застукают. Но, пожалуйста, не беспокойтесь, к вам я приставать не буду, потому что вы уроды. А теперь давайте выпьем.
Дейв восторженно захлопал в ладоши, и после того как прошло потрясение у База и Валли, они последовали его примеру.
Установленный факт заинтриговал Дейва. Он имел представление о голубых лишь понаслышке. У него никогда не было друзей-гомосексуалистов, насколько он мог судить, — большинство из них скрывали это, как Лу, поскольку то, что они делали, было преступлением. Бабушка Дейва, леди Леквиз, проводила кампанию за отмену этого закона, но пока безуспешно.
Дейв поддерживал бабушку главным образом потому, что ему не нравились люди, которые выступали против нее: напыщенные священники, негодующие тори и отставные полковники. Он никогда не думал, что такой закон мог распространяться на его друзей.
Они выпили по второй кружке, потом по третьей. Деньги Дейва таяли, но он питал большие надежды на будущее. В США должна была выйти пластинка с песней «Я скучаю по тебе, Алисия». Если она станет хитом, считай, ансамбль состоялся. И Дейву не нужно будет думать об орфографии.
Паб быстро наполнился людьми. Большинство мужчин имели что-то общее: их походка и манера говорить были несколько театральными. Они называли друг друга «мой любимый» и «мой милый». Скоро стало понятно, кто из них гей, а кто нет. Может быть, с этой целью они и вели себя так. Среди посетителей были и женские пары, преимущественно с короткими прическами и в брюках. Дейву показалось, что он увидел новый мир.
Но они были не единственными в своем роде посетителями в пабе и прекрасно чувствовали себя здесь вместе с мужчинами и женщинами традиционной ориентации. Примерно половина завсегдатаев знала Лу, и музыканты оказались в центре внимания. Педики своеобразно шутили, и их юмор заставлял Дейва смеяться. Мужчина в одинаковой с Лу рубашке заметил:
— Луси, ты в такой же рубашке, как и я. Как здорово!
Потом он добавил сценическим шепотом:
— Косишь под меня, сучка?
Все засмеялись и Лу тоже.
К Дейву подошел высокий мужчина и тихо спросил:
— Слушай, приятель, не знаешь, у кого можно купить пилюльки?
Дейв знал, о чем он ведет речь. Многие музыканты принимали их. Они в ассортименте продавались в таких местах, как «Джамп-клуб». Дейв пробовал их, но эффект ему не понравился.
Он пристально посмотрел на незнакомца. Коротко, по-военному подстриженный, он был в дешевых джинсах, которые не сочетались с его полосатым свитером. Дейву стало неспокойно.
— Нет, — коротко сказал он и отвернулся.
В одном углу находилась небольшая сцена с микрофоном. В девять часов под оживленные аплодисменты на сцену вышел комик в женском платье и с такой хорошей прической и макияжем, что в другой обстановке Дейв не подумал бы, что это мужчина.
— Прошу внимания, — сказал комик. — Я должен сделать важное сообщение. Джерри Робертсон получил ВЗ.
Все засмеялись.
Валли спросил у Дейва:
— Что такое ВЗ?
— Венерическое заболевание, — ответил Дейв. — Пятнышки на члене.
Комик сделал паузу и добавил:
— Я знаю, потому что я наградил его.
Это вызвало новый взрыв смеха. Потом у дверей возникла какая-то суматоха. Дейв посмотрел туда и увидел, что в паб входят несколько полицейских, расталкивая перед собой людей.
— А, представители закона, — воскликнул комик. — Мне нравятся люди в форме. Вы заметили, что полиция часто заходит сюда. Интересно, что привлекает их?
Он пытался шутить, но полиция была настроена на пугающе серьезный лад. Они расталкивали толпу с довольным видом оттого, что действовали без надобности грубо. Четверо из них двинулись в направлении мужского туалета.
— Наверное, они зашли сюда пописать, — сказал комик.
Офицер поднялся на сцену.
— Вы инспектор, не так ли? — игриво спросил комик. — Вы хотите проинспектировать меня?
Еще двое полицейских стащили комика со сцены.
— Не утруждайте себя, — выкрикнул он. — Я буду хорошо себя вести.
Инспектор схватил микрофон.
— Ну так вот, грязные педики, — сказал он. — У меня есть информация, что здесь продаются незаконные наркотики. Если не хотите неприятностей, встаньте лицом к стене и приготовьтесь к обыску.
В паб вошли еще несколько полицейских. Дейв стал искать глазами выход, но у всех дверей стояли синие формы. Некоторые посетители стали продвигаться к стенам и становиться к ним лицом с равнодушным видом, словно такое с ними случалось и раньше. Полиция никогда не устраивала облаву в «Джамп-клубе», хотя там почти открыто продавали наркотики.
Полицейские, которые вошли в туалет, вывели оттуда с заломленными за спину руками двух человек. У одного из них из носа текла кровь. Один из полицейских сказал инспектору:
— Они были в одной кабинке, сэр.
— Составьте на них протокол за совершение непристойного действия в общественном месте.
— Есть, сэр.
Дейв получил удар в спину и вскрикнул. Полицейский, показав на стену резиновой дубинкой, сказал:
— Встань к стене.
— Зачем вы меня ударили? — спросил Дейв.
Полицейский подставил Дейву под нос дубинку.
— Заткни рот, педик, или я заткну его своей дубинкой.
— Я не… — Дейв запнулся.
«Пусть они считают, что хотят, — подумал он. — Уж лучше я буду с педиками, чем с полицейскими». Он подошел к стене, встал, как ему приказали, и потер спину.
Он оказался рядом с Лу. Тот спросил его:
— Ты как?
— Спина побаливает. А ты?
— Так, ничего особенного.
Дейву становилось понятно, почему его бабушка боролась за отмену закона. Ему стало стыдно, что он все время жил в неведении.
— По крайней мере, полицейские не узнали наш ансамбль, — негромко проговорил Лу.
Дейв кивнул:
— Они не из тех, кто знает поп-звезд в лицо.
Краем глаза он заметил, что инспектор разговаривает с плохо одетым мужчиной, который спрашивал, где купить «пилюльки».
Теперь ему стало понятно, как можно объяснить дешевые джинсы и военную стрижку: это был неудачно одетый тайный детектив. Он пожимал плечами и беспомощно разводил руками, и Дейв понял, что ему не удалось засечь никого, кто продавал бы наркотики.
Полицейские обыскали всех, заставляя их выворачивать карманы. Тот, который обыскивал Дейва, ощупывал его промежность дольше, чем нужно. Эти полицейские тоже педики, подумал Дейв. Не потому ли они делают свое дело с таким пристрастием?
Тех, кто возражал против такого интимного обыска, били дубинками и арестовывали за сопротивление полиции. У одного человека нашли коробку с таблетками, которые, как он объяснил, были выписаны врачом, но его все равно арестовали.
Наконец полицейские ушли. Бармен предложил всем выпивку за счет заведения, но не многие приняли предложение. Музыканты группы «Плам Нелли» ушли из паба. Дейв решил пойти домой, хотя еще только-только стемнело.
— Такое с вами часто случается? — спросил он у Лу, когда они прощались.
— Каждый раз, дружище, — ответил Лу. — Каждый раз.
***
Джаспер поехал повидаться со своей сестрой Анной на квартире Хэнка Ремингтона в Челси. Он подгадал приехать в семь часов вечера, когда Анна должна была вернуться домой с работы, но они еще никуда не ушли. Он нервничал, поскольку ему нужно было поговорить с ними кое о чем, что представляло большую важность для его будущего.
Он сидел на кухне и наблюдал, как Анна готовила ужин Хэнку, — его любимые сэндвичи с жареной картошкой.
— Как у тебя на работе? — спросил он, начав с пустяков, не относящихся к делу.
— Замечательно, — ответила она, и в ее глазах вспыхнули восторженные огоньки. — Я нашла нового автора, русского диссидента. Я даже не знаю его настоящего имени, но он большой талант. Я буду печатать его рассказы, написанные в лагере в Сибири. Называется «Во власти стужи».
— Судя по названию, веселого в них мало.
— Есть немного, но повествование не оставляет читателя равнодушным. Я отдала книгу в перевод.
— Кто захочет читать о заключенных в лагере, — скептически заметил Джаспер.
— Все в мире, — сказала Анна. — Вот увидишь. А что у тебя? Куда ты пойдешь работать после окончания университета?
— Мне предложили работу младшего репортера в «Уэстерн мейл», но я не хочу соглашаться. Ведь я был редактором и издателем своей собственной газеты.
— Из Америки пришли какие-нибудь ответы?
— Один, — сказал Джаспер.
— Только один? Что они говорят?
Джаспер вынул из кармана письмо и дал его ей. Оно пришло от новостной телепрограммы, называемой «Сегодня».
Анна прочитала его.
— Они сообщают, что не берут на работу людей без предварительного собеседования. Очень жаль.
— Я поймаю их на слове.
— Что ты имеешь в виду?
Джаспер показал печатный бланк с адресом.
— Я появлюсь в их офисе с этим письмом и скажу: «Я приехал на собеседование».
Анна засмеялась:
— Ты восхитишь их своей наглостью.
— Есть одна загвоздка. — Джаспер глотнул. — Мне нужно девяносто фунтов на билет. А у меня только двадцать.
Она сняла сковородку с плиты и взглянула на Джаспера.
— Ты за этим пришел?
Он кивнул.
— Ты можешь дать мне взаймы семьдесят фунтов?
— Конечно, нет, — ответила она. — У меня нет семидесяти фунтов. Я редактор книг. Это почти месячная зарплата.
Джаспер знал, что ответ будет таким. Но это еще не конец разговора. Он заскрипел зубами и спросил:
— Ты можешь попросить их у Хэнка?
Анна положила поджаренную картошку на белый хлеб с маслом. Она побрызгала ее уксусом и посолила. Сверху положила еще кусок хлеба и разрезала сэндвич пополам.
Вошел Хэнк, заправляя рубашку в оранжевые вельветовые обтягивающие брюки с поясом ниже талии. Его длинные рыжие волосы были мокрыми после душа.
— Привет, Джаспер, — сказал он как всегда радушно. Потом он поцеловал Анну и воскликнул: — Ух ты! Как вкусно пахнет.
— Хэнк, — проговорила Анна, — это, наверное, будет самый дорогой сэндвич в твоей жизни.
Глава тридцать восьмая
Дейв Уильямс с нетерпением ждал встречи со своим пресловутым дедом Львом Пешковым.
Осенью 1965 года группа «Плам Нелли» совершала турне в Штатах. Туристическая компания «Олл-стар туринг», спонсировавшая рок-ревю, предоставляла артистам гостиницу через день для ночевки. В другие дни они спали в автобусе.
Они давали представление, садились в автобус в полночь и ехали в следующий город. Дейв плохо спал в автобусе. Кресла были неудобные, и сзади находился дурно пахнущий туалет. Единственным прохладительным напитком была сладкая содовая вода, бесплатно предоставляемая спонсором турне. Бутылками с этой водой был забит кулер, стоявший в автобусе. Группа из Филадельфии «Топспинс», исполнявшая лирическую негритянскую музыку, в автобусе играла в покер. За одну ночь Дейв проиграл десять долларов и больше не садился в их компанию.
Утром они прибывали в отель. Если им везло, они сразу занимали комнаты. А если нет, то им приходилось слоняться в вестибюле в плохом настроении и неумытыми в ожидании, когда съедут вчерашние гости и освободят номера. Вечером они выступали, ночевали в гостинице и наутро снова садились в автобус.
Ребятам из «Плам Нелли» это нравилось.
Деньги были небольшие, но они путешествовали по Америке: они готовы были совершить такую поездку даже задаром.
И еще были девушки.
Бас-гитарист Баз часто за одни сутки приводил в свой номер несколько поклонниц. Лу с энтузиазмом осваивал гомосексуальную сферу Америки. Валли оставался верным Каролин, но даже он был счастлив, упиваясь своей мечтой быть поп-звездой.
Дейву не очень нравилось заниматься любовью с поклонницами, но за время турне ему попались несколько сногсшибательных девушек. Он старался завлечь блондинку Джолин Джонсон, которая отказала ему, сказав, что она замужем с тринадцати лет и счастлива. Потом он обхаживал Лулу Смол, которая флиртовала с ним, но отказывалась идти к нему в номер. Наконец он стал уговаривать Мэнди Лов из «Фабрики любви», ансамбля темнокожих девушек из Чикаго. У нее были большие карие глаза, большой рот и гладкая как шелк светло-коричневая кожа. Она познакомила его с марихуаной, понравившейся ему больше, чем пиво. Они проводили каждую ночь вместе в гостиницах после Индианаполиса, хотя им приходилось осторожничать: межрасовый секс считался преступлением в некоторых штатах.
В среду утром автобус прикатил в Вашингтон, округ Колумбия. Дейв получил возможность пообедать с дедушкой Пешковым. Эту встречу организовала его мать Дейзи.
По такому случаю он оделся, как подобает поп-звезде: в красную рубашку, синие брюки в обтяжку, серый твидовый пиджак в красную клетку и узконосые ботинки на высоком каблуке. На такси он доехал от дешевого отеля, в котором остановилась группа, до фешенебельной гостиницы, где у его деда был номер-люкс.
Дейв сгорал от нетерпения. Он слышал столько плохого об этом старике. Если верить семейной легенде, Лев застрелил полицейского в Петербурге и бежал из России, бросив беременную подружку. В Буффало он сделал беременной дочь своего босса, женился на ней и унаследовал состояние. Его подозревали в убийстве своего тестя, но предъявить ему обвинение не удалось. Во время сухого закона он занимался незаконной торговлей спиртными напитками. В период брака с матерью Дейзи он имел многочисленных любовниц, в том числе кинозвезду Глэдис Анджелес. И это продолжалось всю жизнь.