— 20 лет ему. Он тоже здесь сидит. За угон машины.

— Как? Он тоже здесь? Вы в разных камерах, что ли?

— Да. Он во взрослом режиме, а я малолетка.

— А… Ты малолетка. Двое вас у матери?

— Да.

— И оба в «Крестах»? Тяжело…

— Конечно, — слышен вздох.

— Ты куришь? — спрашиваю.

— Нет.

— А как же курить-то не научился?

— Вредную привычку не хотел иметь. Да и деньги еще на это тратить…

К «Крестам», на набережную, каждый день, словно на работу, приходят женщины.

Подхожу к одной:

— Здравствуйте, девушка. Если не секрет, кто у вас там сидит? Муж? Жених?

— Муж.

— Давно его арестовали?

— Год уже сидит.

— Сколько дали?

— Восемь. 146-я.

— Ага… 146-я! Это значит — разбойное нападение? Ну и на кого же он напал?

— Ну, остановил какую-то, значит, женщину. Попросил ее снять золото.

— Сколько ему лет?

— Ему — 26.

— А тебе?

— Мне 19.

— Ты его любишь?

— Да.

— А то, что он совершил разбойное нападение, тебя не смущает?

— Про это я узнала только…

— Ну а после того, как узнала? Ты изменила свое отношение к нему?

— Осадок какой-то есть. Но вообще — нет, не изменила.

— Так что, будешь ждать его?

— Да, буду.

— Все восемь лет?

— Уже не восемь, — отвечает радостно, — уже семь с половиной. — При этом она выбегает на дорогу перед забором тюрьмы, поднимает записку.

— Вот ты приходишь, — спрашиваю я, — а он знает день и час?

— Я ему говорю, когда прихожу. Если милиция бывает — нельзя кричать. А так мы разговариваем. Он все слышит.

— А как же они записки передают? — интересуюсь я.

— Ну, они там делают из газет такие трубки, как детские «плевательницы» — горошком плевать. Потом еще хлебный мякиш наворачивают, долго перетирают и наворачивают. Потом дуют, и она долетает. — Девушка разворачивает записку и начинает читать.

Мешать ей я не решаюсь.

Женщина всегда остается женщиной. Даже если она — представительница «древнейшей» профессии. Общество все равно в чем-то виновато перед ней. А она подвергается нешуточной опасности — за примерами далеко ходить не надо.

Во время съемок мы поручаем своим молодым актрисам сыграть роль «подсадных уток», проституток. Эксперимент затевается, чтобы узнать, каковы цены на рынке таких услуг, какой контингент вращается вокруг таких девиц.

Вот стоят, переговариваются две девушки (наши) и два парня. Спор идет о ценах.

Глава 4

— Какие цены в Москве? — старается не отвечать прямо на вопрос первая девушка. — В Москве большие цены.



— У каждого — свои, — вторит ей подружка.

«Когда вы не можете заснуть, лучшее, что можно сделать, — просто встать». Так говорила себе Кики, сидя за кухонным столом, наблюдая восход солнца и выпивая вторую чашку кофе.

— А ваши? — настаивает парень.

Слишком много мыслей крутится в голове, вот и все. Счета, ремонт Олдсмобиля, который стоял первым в ее списке этим утром, счет за посещение стоматолога. Больше всего счета. Трентон Сент-Джеймс числился в самом низу списка ее проблем. Где-то между потенциальной ямой на дороге и дефектом выхлопной трубы.

— Наши цены? — не сдается первая девушка. — Вы сначала свои предложите, а потом мы свои скажем.

Она, конечно, потеряла сон совсем не из-за него. И поцелуй, просто смешной несчастный случай — лучшее определение, которое она смогла подобрать для описания произошедшего, — не стоил даже мгновения раздумий.

Парни предложили вроде бы подходящую цену. Девушки все равно продолжают торговаться:

— Может еще пятерочку (долларов) набросите?

И все же она вспоминала его всю долгую бессонную ночь.

Те соглашаются. Один из них вдруг заявляет:

Она ведет себя так, словно ее никогда не целовали раньше, ругала себя Кики. Конечно, целовали, начиная с Дэнни Динсмора, который первым приложил к ее губам мокрый рот в восьмом классе после вечеринки в честь дня святого Валентина.

— Нас — четверо.

Естественно, не было никакого сравнения между неуклюжей, но искренней попыткой Дэнни и ошеломляющей опытностью Трента. Которая только доказывала, решила Кики, хмурясь в свой кофе, что Трент провел большую часть жизни, шлепая губами по каким-нибудь женщинам. По многим женщинам.

Слава Богу! Есть повод отказаться. Но беседа на этом не заканчивается. Первая девушка уводит разговор в сторону:

Он поступил просто отвратительно, размышляла она. Особенно рассчитывая на то, что поцелуй станет очень убедительным аргументом. Мужчины, такие как Трент, не знают, как бороться по правилам: словами, остроумием и хорошей честной яростью. Их учили подавлять, любыми способами добиваться своего.

— А не страшно на улице знакомиться? Мало ли что? Болезни разные и вообще…

«Хорошо, это сработало», — подумала она, проводя кончиком пальца по губам. Черт бы побрал и его, и машину, на которой он приехал. Он пустил в ход все свое обаяние, и на одно мгновение, очень короткое трепещущее мгновение, она почувствовала что-то прекрасное и восхитительное, что-то большее, чем захватывающее давление его рта на свой рот, большее, чем собственническая власть его рук.

— А есть такие штучки, — парирует парень. — Не знаю только, для чего их придумали, — пытается он пошутить и навязать свой тон.

Что-то зародилось в ней под паникой и удовольствием, вне водоворота головокружительных чувств, что-то горячее, манящее и драгоценное, как лампа в окне ночью во время бури.

— Да? Чего только не придумают! — деланно удивляется одна из подружек.

Потом он выключил эту лампу одним быстрым небрежным щелчком, снова оставив ее в темноте.

— А у вас деньги-то есть вообще? Или так — разговоры? — вдруг «спохватывается» другая.

За одно это его можно возненавидеть, несчастно подумала Кики, если бы уже не было достаточно причин для ненависти.

Извлекается пачка купюр.

— Эй, детка.

— Давайте посмотрим сначала на ваших друзей, а потом решим, садиться к вам, извините, в машину или нет, — не сдаются «ночные бабочки».

Лила просочилась через дверной проем, очень аккуратная в рабочем комбинезоне цвета хаки. Грива волос заплетена в опрятную косу, спускающуюся по спине. В каждом ухе покачивалось три перевитых кристалла янтаря.

Конечно, «друзья» были забракованы. «Сделка» не состоялась.

— Ты рано встала.

К одной из актрис подваливает настоящий кидала. Смысл этой воровской профессии в том, чтобы «кинуть», ограбить клиента. То есть девушке не надо грешить, осквернять свое тело. Ей достаточно заманить клиента в машину. Дальше — работа «кидалы».

— Да? — Кики забыла — и достаточно надолго — собственное настроение, разглядывая Лилу. — Ты моя сестра или какой-то умный самозванец?

Наша девушка долго прикидывается недогадливой:

— Тебе решать.

— Что значит «кидала», я не понимаю, объясни.

— Должно быть, самозванец. Лила Мэв Калхоун никогда не встает раньше восьми часов, ровно за двадцать минут до того, как должна вылететь из дома, чтобы на пять минут опоздать на работу.

— Не знаешь, что ли?

— Боже, ненавижу быть настолько предсказуемой. Мой гороскоп, — ответила Лила, углубляясь в холодильник, — подсказал, что сегодня я должна подняться рано и увидеть восход солнца.

— Нет, ну расскажи.

— И как тебе это зрелище? — спросила Кики, пока сестра ставила на стол ледяную банку содовой и огромный кусок торта.

— Ну, бизнес такой хороший. Занимаешься таким делом, а не знаешь… — удивляется парень.

— Довольно захватывающе наблюдать восход солнца. — Лила отправила в рот кусок торта. — А почему ты встала так рано?

— Ну а вдруг мы говорим об одних и тех же вещах?

— Не могу спать.

— Что-нибудь, связанное с гостем в конце коридора?

— Да, вообще… — начинает объяснять «кидала», но тут замечает человека с камерой в укрытии: — Мусора, что ли, снимают?

Кики сморщила нос и стащила вишню с тарелки Лилы.

— Что? Какие мусора? — опять будто не понимает ничего девушка.

— Такие парни меня не волнуют.

— Снимают, что ли? — повторяет парень. С этими словами он прикрывает лицо воротником и ныряет в подземный переход.

— Такие парни созданы для того, чтобы волновать женщин, и поблагодарим за это Бога. Итак… — Лила положила ноги на пустой стул. Кран на кухне снова начал капать, но ей нравился этот звук. — Что за история?

Разговоры проституток с клиентами всегда ведутся словно на каком-то чужом, не русском языке. И без взаимной теплоты и доверия, как говорится.

— Я не сказала, что была какая-то история.

Вот стоят девушка и парень.

— Тебе и говорить ничего не надо, все написано у тебя на лице.

— Тут — триста ($30), — говорит он.

— Мне просто не нравится, что он здесь, вот и все. — Уклоняясь от неприятной темы, Кики поднялась, чтобы поставить чашку в раковину. — Похоже, нас уже выживают из собственного дома. Я знаю, мы обсуждали продажу, но все было настолько расплывчатым, как спуск по длинной темной дороге.

— А я не верю…

Она оглянулась на сестру.

— Лапуль!..

— Лила, что мы собираемся делать?

— Рваные! Рваные сейчас на доллары не меняют!

— Не знаю. — У Лилы помрачнели глаза. Это одна из немногих вещей, о которых она не могла не волноваться. Дом и семья были ее слабостями. — Думаю, мы могли бы продать еще часть хрусталя, и есть еще серебро.

— Ну ладно, выбрось их, — с деланным равнодушием предлагает парень.

— Продажа серебра разобьет сердце тети Коко.

— Выбросить?

— Знаю. Но, вероятно, придется продавать его по частям… или все сразу. — Она взяла еще кусок торта. — И, как ни противно мне говорить это, нам придется основательно все обдумать, практично и серьезно.

— Брось туда, в грязь, пусть валяются.

— Нет, надо, чтобы их списали.

— Но, Лила, как же быть с гостиницей?

— Ну где они рваные, где, покажи, — возмущается парень. — А если рваные — выбрось их подальше.

Лила просто пожала плечами.

— Ты мне скажи, откуда у тебя такие деньги, — тянет время девушка.

— По этому поводу для меня не существует какой-то глубокой моральной проблемы. Дом был построен сумасшедшим старым Фергусом, чтобы развлекать толпы гостей, самых разных людей, шныряющих вокруг в надежде получить вкусную еду и чистое постельное белье. И мне кажется, что гостиница примерно соответствует первоначальному назначению этого дома. — Она издала длинный вздох, увидев выражение лица Кики. — Ты же знаешь, я люблю это место так же, как и ты.

— Какая тебе разница?

— Знаю.

— Ты случайно не кооператор? Сколько денег! С ума сойти!

Чего Лила не добавила, так это то, что продажа разобьет ей сердце, но она была готова сделать все, чтобы улучшить положение семьи.

— Нет, я не кооператор.

— Мы дадим великолепному мистеру Сент-Джеймсу пару дней, затем устроим семейный совет. — Она сочувственно улыбнулась Кики. — Все вместе мы не сможем принять неправильное решение.

— А кто? Рэкетир?

— Надеюсь, ты права.

— У меня после зоны неустоечки были, — усмехается парень. — Вот сейчас и собираю.

— Милая, я всегда права — это мой маленький крест, который я вынуждена нести. — Она сделала большой глоток содовой. — Ну, а теперь, почему бы тебе не рассказать, что мучило тебя всю ночь?

— Я уже сказала.

— А, ты после зоны…

— Нет. — Подняв голову, она указала вилкой в сторону Кики. — Не забудь, что Лила все знает и все видит, а чего не знает — все равно узнает. Так что излагай.

— Да. Проблемы с пропиской.

— Тетя заставила меня показать ему сад.

Настоящий вор-рецидивист. С таким надо держать ухо востро.

— Да уж, — усмехнулась Лила. — Коварная старая ведьма. Полагаю, что она надеется на какой-нибудь роман. Лунный свет, цветы, далекий грохот воды о камни. Сработало?

— А золотишко у тебя есть? — спрашивает девушка.

— Мы почти подрались.

— Да.

Лила кивнула, махнув рукой, потягивая напиток.

— А много у тебя золотишка?

— Хорошее начало. Из-за дома?

— Да поехали, хватит.

— Из-за… — Кики начала срывать высохшие листья с филодендрона. — Разных вещей.

— Например?

— Нет, я одна не езжу. Вдвоем не так страшно.

— Имена его женщин, — пробормотала Кики, — видные бостонские семейства. Его ботинки.

— А тебе со мной страшно, что ли?

— Разнообразный спор. Мой любимый вид. И затем?

— Ас тобой страшно.

Кики запихнула руки в карманы.

— Он поцеловал меня.

— Значит, я такой страшный, что ли?

— О, интрига углубляется. — Лила, так же как и Коко, любила сплетни и, подавшись вперед, положила подбородок на скрещенные пальцы. — Ну, и как это было? У него потрясающий рот, я сразу заметила.

— Ну и целуйся с ним сама.

— Ну не так чтобы очень страшный, но все же… Мало ли что?

После некоторого раздумья не более мгновения Лила покачала головой… и не без некоторого сожаления.

— Нет, потрясающий у него рот или нет, он — не мой тип. В любом случае раз уж ты попробовала его губы, так расскажи мне. Он и в самом деле хорош?

— Посмотри: я же молодой совсем?

— Да, — неохотно ответила Кики, — думаю, ты могла бы так сказать.

— Молодой? Сколько же тебе лет, молодой?

— Один балл по десятибалльной шкале?

Усмешка вырвалась прежде, чем Кики поняла, что смеется.

— Мне — 28.

— В то время я не думала о системе оценок.

— Все лучше и лучше. — Лила облизнула вилку. — Итак, он тебя поцеловал, и это было довольно хорошо. И что?

— 28? И уже сидел?

Юмор исчез, Кики протяжно выдохнула.

— Два раза.

— Он извинился.

Лила посмотрела на нее, потом медленно и осторожно положила вилку.

— Два раза? И за что?

— Он — что?!

— Ну какая тебе разница, лапуль, — начинает проявлять нетерпение парень. — Ну какая тебе разница?

— Принес извинения — очень вежливые извинения — за непростительное поведение и пообещал, что этого никогда не повторится. Зануда. — Кики крошила в руке мертвые листья. — Что это за мужик, если он думает, что женщина хочет получить извинения после того, как ее поцеловали, — совсем бесхребетный?

— Ну, мне просто интересно. Я понимаю, что ты платишь. Твои деньги — мой товар. Но мне все равно интересно.

Лила только покачала головой.

— Ну, мне представляется три варианта. Он либо зануда, либо обучен быть чрезмерно вежливым, либо потерял способность рационально мыслить.

— Первый раз я сидел за хулиганку.

— Голосую за зануду.

— За хулиганку? А второй?

— М-да… Надо все обдумать. — Лила побарабанила пальцами с вишневым лаком по столу. — Возможно, придется составить его гороскоп.

— Неважно, в какой фазе луны находятся его знаки зодиака, я по-прежнему голосую за зануду. — Кики подошла, чтобы поцеловать Лилу в щеку. — Спасибо. Мне пора.

— А второй — за квартирную.

— Кики. — Она подождала, пока сестра обернется: — У него приятные глаза. Когда он улыбается, у него очень приятные глаза.

— За квартирную кражу?.. Нет, не поеду с тобой.



— Ну почему?

Трент не улыбался, когда наконец сумел убежать из Башен тем днем. Коко настояла на проведении экскурсии по подвалам, по каждому сырому дюйму, затем на два часа заманила в ловушку альбомов с фотографиями.

Было забавно разглядывать снимки маленькой Кики и увидеть по фотографиям ее взросление — от малышки до женщины. Она была невероятно симпатичной — с косичками и отсутствующим зубом.

— Будет валюта — подходи!

На втором часу беседы в его голове зазвучал сигнал тревоги. Коко начала не слишком тонко выпытывать его взгляды на брак, детей и отношения. И тогда он понял, что за мягкими туманными глазами Коко скрывается острый расчетливый ум.

Дальше — возгласы недовольства. И на этом можно закончить съемочный эксперимент.

Она пытается продать не дом, а выставить на аукцион одну из своих племянниц. И, очевидно, Кики была фаворитом, а он отобран, как лицо, предлагающее самую высокую цену. Ладно, но женщины Калхоун испытают горькое разочарование, решил Трент. Им придется обратить взор на какого-нибудь другого подходящего кандидата на брачном рынке — и удачи ему.

Падение нравственности в обществе идет параллельно с нарастанием безжалостности, бессердечности.

И Cент-Джеймсы получат этот дом, пообещал себе Трент. И черта с два это повлечет за собой какие-то обязательства или свадебную фату.

Спрашиваю у отца Питирима, что он думает по этому поводу:

Он зашагал вниз по крутому склону, решив проветриться и справиться с яростью. И когда поймал звук собственного голоса, потому что бормотал сам себе под нос, решил, что предпримет долгую успокаивающую прогулку. Возможно, в национальный парк Акадия[7],  где Лила работает натуралистом. Разделяй и властвуй, подумал он. Он разыщет каждую из женщин на их рабочих местах и заманит в прекрасные сети.

— Меня очень волнует и пугает эта растущая жестокость, — отвечает отец Питирим. — Это национальная трагедия. И причина — в потере духовности, потере человечности, в потере гуманности.

Лила кажется более восприимчивой, подумал он, да любая из них понимает больше, чем Кики. Аманда представляется здравомыслящим человеком. Он уверен, что и Сюзанна разумная женщина.

— А Бог?

Что пошло не так, как надо, с сестрой номер четыре?

Трент направился к деревне мимо незаконченной работы Сюзанны по созданию ландшафта, мимо отеля «Страж залива». Когда он добрался до гаража Кики, то сказал себе, что именно сюда и хотел попасть.

— А Бог? Бога — упразднили.

Трент собирался начать с нее — с самого непримиримого противника. И когда он закончит, у нее не останется никаких иллюзий насчет поимки его в ловушку брака.

Да, это так. А вместе с ним — насильственно лишили жизни тысячи ни в чем не повинных священнослужителей. Десятки, сотни тысяч служащих, представителей интеллигенции, просто порядочных людей.

Хэнк поднимался в эвакуатор, когда Трент вылез из БМВ.

Чтобы казнить миллионы жертв, понадобилась целая армия палачей. Ее удалось без труда собрать. Многие из них еще живы. Мы, дети погибших, платим им пенсию.

— Заходите. — Усмехаясь, Хэнк натянул серую кепку. — Босс внутри. Мы получили хорошее приспособление для правки крыльев в сервисном центре.

— Поздравляю.

Чьими же руками были осуществлены массовые репрессии в нашей стране? Что тут гадать? Все у нас делалось руками рабочих. Вот еще одно гнусное преступление режима: «авангарду» общества вместе с незаконно присвоенным титулом, как бы в нагрузку, была навязана роль тупого исполнителя преступных приказов.

— Спасибо, у нас не так много кузовного ремонта, но, как только начнется сезон, будет много работы.

Хэнк хлопнул дверью, потом высунул голову из окна, настроенный поболтать.

Страшная история не могла не отразиться на судьбе класса пролетариев. Существует область уголовной статистики, которую тщательно скрывали от общества, поскольку такой статистики как бы не существовало. Попробуем произвести кое-какие расчеты сами. Разумеется, наши данные несовершенны, мы смогли проанализировать только одну четверть года, изучили только одну криминальную область — тяжкие преступления. Но и эти несовершенные данные рисуют необычную картину. Стоит лишь взглянуть на таблицу.



По каким-то причинам Трент вдруг обратил внимание на парня, по-настоящему разглядел его. Тот был молод, вероятно, около двадцати лет, с круглым открытым лицом, густым северо-восточным акцентом и копной соломенных волос, которые торчали в разные стороны.

Социальный портрет преступника

— Давно вы работаете на Кики?

(ноябрь, декабрь, январь — 1989–1990 гг.)

— С тех пор, как она купила это место у старого Пита. Это было, ох, три года назад. Да. Почти три года назад. Она не хотела нанимать меня, пока я не закончу среднюю школу. Забавный способ.

Рабочие — 47%

— Вот как?

Неработающие — 42%

— Если уж ей в голову взбрела навязчивая идея, она без колебаний добьется своего. — Он кивнул на гараж. — Она очень раздражительная сегодня.

Учащиеся — 4%

— Это необычно?

Колхозники — 3%

Хэнк усмехнулся и включил радио.

Служащие — 1%

— Нельзя сказать, что она готова лаять и кусать по любому поводу, хотя раз или два я видел, как она кусается. До скорого.

Остальные — 3%



Итак, 47 % тяжких преступлений совершены рабочими. 42 % — неработающими, тоже в большинстве своем бывшими рабочими, как показывает изучение уголовных дел. Вот он — «авангард» общества, и здесь — впереди!

Среди миллионов жертв преступности, жертв безвинных, есть особая категория — те, чьих имен мы не знаем и никогда не узнаем. Причем относится это не только ко временам сталинщины, но и к совсем-совсем недавнему прошлому. По сути — к нашей современности.

Мы с Александром Невзоровым в машине, на лесной дороге. Приближаемся к кладбищу. Я прошу:

— Непременно.

— Напомни, Саша, в чем суть проблемы.

Войдя, Трент увидел, что Кики до талии погрузилась под капот седана последнего образца. Снова орало радио, но на сей раз в ритме покачивались бедра, а не ботинки.

— Извините, — начал Трент, затем вспомнил, что уже проходил все это. Он приблизился и энергично похлопал ее по плечу. — Не могли бы вы…

— Здесь, — начинает рассказ популярный ленинградский телеведущий, — на Ковалевском кладбище вблизи города обнаружено 900 таинственных могил. Гробы в них есть, мы щупом проверяли. Но неизвестно, кто в них находится. Более того, неизвестно, кем были захоронены эти люди: все документы абсолютно липовые. Произошло это с 1984 по 1988 годы.

Она повернула голову ровно настолько, чтобы увидеть галстук. Сегодня тот был не бордовым, а темно-синим. Однако не было никаких сомнений в личности его владельца.

— Что вы хотите?

— А как тебе удалось раскопать это дело? Каким образом ты на него вышел? — спрашиваю я.

— Полагаю, что вы заменили машинное масло.

— Самое главное — инженер кладбищенской конторы затеял расследование, задумал выйти на прессу, но за три часа до встречи со мной был арестован по предельно нелепому, по дикому совершенно обвинению. Спустя некоторое время этот человек погиб в «Крестах», повесился при весьма загадочных обстоятельствах.

— Ага. — Она вернулась к свечам зажигания. — Хорошо, выйдите наружу, положите ключи на скамью, я потом заберу их. В шесть все должно быть готово.

— Вы всегда так небрежно занимаетесь делами?

— Ну а что сейчас происходит? Как продвигается расследование?

— Да.

— Господь с вами, Станислав Сергеевич! Какое расследование! Никакого расследования нет. Всем глубочайшим образом наплевать на это.

— Твоя версия?

— Если не возражаете, думаю, что подержу ключи у себя, пока вы не освободитесь.

— Версии, я думаю, две. Или это какая-то грандиозная кладбищенская липа, что маловероятно. Но скорее всего сюда, в землю Ковалевского кладбища, спрятаны тела тех людей, нахождение которых вызвало бы возбуждение нежелательных для кого-то уголовных дел. Ведь нет ничего проще, чем спрятать труп именно на кладбище…

— Да ради Бога. — Две минуты прошли в жужжащем молчании, нарушенным только предсказанием по радио грозы этим вечером. — Послушайте, если вы собираетесь просто стоять рядом, почему бы не сделать что-нибудь полезное? Сядьте и запустите ее.

— Запустить?

Слушая Невзорова, я думаю вот о чем. Какая бы версия ни оказалось правильной — детектив ли это, привычное ли наше безумство — все равно ужасно. Вот жили люди. 900 человек. Голодали, мучились, надеялись. Умерли, не дождавшись светлого будущего. И как при жизни были ничто, так и после смерти — не заслужили даже таблички на могиле…

— Ага, запустить. Поверните ключ и нажмите на газ. — Она подняла голову и подула на челку. — Как думаете, сможете справиться?

Трагическое и страшное соседствует в нашей жизни с комическим. Но таким же диким, не сразу поддающимся осмыслению. Снова А. Невзоров, выступает по телевидению:

— Постараюсь.

— В Васкелове, под Ленинградом, шестеро неизвестных в военной форме украли, изнасиловали, а затем убили козу хозяина дачного участка N 14.

Не совсем ясно, что он имел в виду, но Трент пошел вокруг к двери водителя. Он отметил, что переднее автомобильное сиденье скреплено ремнем и что-то липкое и розовое прилипло к коврику. Затем вставил и повернул ключ. Двигатель ожил и замурлыкал в нормальном режиме, решил он. Очевидно, Кики думала по-другому. Подтягивая регулятор зажигания, она начала что-то менять.

Как говорится, «любовь зла — полюбишь и… козу»! В этой связи вспоминается М. Жванецкий, одна его реприза:

— Звучит прекрасно, — заметил Трент.

— Вот я думаю, а может нас для примера держат? Весь мир смотрит и пальцем показывает — видите, дети, ТАК ЖИТЬ НЕЛЬЗЯ!

— Нет, слышу перебои.



— Как вы можете что-то расслышать через орущее радио?

РОССИЯ, КОТОРУЮ МЫ ПОТЕРЯЛИ

— А как вы можете не слышать? Лучше, — пробормотала она, — лучше.

(литературная запись фильма)