— Да, это сделано хорошо, очень хорошо, но ведь все равно, дядюшка Ретиф, я настаиваю на своей победе, поскольку я подстрелил шесть гусей против его пяти.
— Ханс, — сказал я, — принеси моих гусей, — и они были принесены, каждый с аккуратной сквозной раной, и положены рядом с гусями Перейры.
— Теперь, — обратился и я к Ретифу, — проверьте раны у этих птиц, а затем у той, второй птицы, которую убил хеер Перейра, когда подбил двух одновременно. Я полагаю, вы обнаружите, что его пуля была разрывная.
Ретиф пошел и внимательно осмотрел всех птиц. Затем он с проклятием отшвырнул последнюю и воскликнул громовым голосом:
— Минхеер Перейра, почему вы опозорили нас перед этими двумя англичанами? Я утверждаю, что вы пользовались луперами или другими надрезанными пулями… Смотрите, смотрите!.. — и он указал на раны убитых Перейрой птиц.
— А почему же мне было не пользоваться ими? — холодно ответил Перейра. — Соглашение было о том, что мы должны использовать пули, но не предусматривалось, что их нельзя надрезать. Несомненно, хеер Аллан поступил так же.
— Нет, — ответил я, — когда я говорил, что буду стрелять пулей, то имел в виду целую пулю, а не разрезанную в куски и составленную снова вместе таким образом, чтобы после вылета из дула она смогла сама развернуться подобно второму выстрелу. Но я не хочу говорить на эту тему. Все в руках хеера Ретифа, который и даст свое заключение, если ему угодно.
Этот убедительный аргумент подействовал на буров, а Мари зашептала мне:
— О, я довольна, Аллан, ибо какое бы они не вынесли решение, все равно победил ты, а это хорошее предзнаменование.
– Можете говорить мне «дорогая», когда хотите, – вставила Пибоди.
Рорк развеселился.
— Я не улавливаю, каким предзнаменованием могут служить гуси, любимая, — ответил я, — хотя, пожалуй, это тянется со времен древних римлян. Так или иначе, мне кажется, что предсказания плохие, так как собирается какая-то шумиха…
– Мне нужно кое-что подготовить, отдать кое-какие распоряжения. Увидимся в конференц-зале, дорогая. – Ева открыла рот, но Рорк добавил с самым невинным видом: – В чем дело? Я разговариваю с Пибоди.
И как раз в этот момент Ретиф поднял руку и провозгласил:
— Тише! Я принял решение. В условиях состязания не было сказано, чтобы пули не нарезались, и поэтому птицы Перейры все должны засчитываться. Однако, эти же условия говорят о том, что любая случайно убитая птица не засчитывается, следовательно, один гусь должен быть вычтен из общего числа гусей Перейры, которое остается равным для обоих стрелков. Так что состязание закончилось… вничью и, поскольку сегодня гуси уже пролетели, оно должно быть проведено в другой день.
— О! Если здесь возникают какие-то проблемы, — сказал Ретифу Перейра, почувствовавший, видимо, что общественное мнение складывается в основном против него, — пусть англичанин берет себе деньги. Я полагаю, что он в них нуждается, поскольку сыновья миссионеров, как правило, не богаты.
16
— Проблем никаких нет, — возразил я, — бедный или богатый, я даже за тысячу фунтов не стал бы снова состязаться в стрельбе с тем, кто выкидывает такие грязные штучки. Оставьте себе деньги, минхеер Перейра, а я возьму свою кобылу. Рефери сказал, что состязание закончилось вничью, так что на этом все…
Рорк быстро отдал все нужные распоряжения. Но в конечном счете он работал не только для камуфляжа. Ему действительно нужно было уделить время своей основной работе, и он собирался заняться этим дома, у себя в кабинете. Вот только добраться бы этого кабинета, а там уж он сумеет сочетать финансовые сделки с поисками убийцы.
— Не совсем, — перебил Ретиф, — ибо я должен сказать еще кое-что. Друг Аллан, ты играл честно и я уверен, что нет никого в Африке, кто смог бы стрелять подобно тебе.
Ну а пока он направился обратно в конференц-зал, где его тоже ждали неотложные электронные дела, и заметил Еву, выходившую из своего кабинета. Рорк даже приостановился, любуясь ее свободным, стремительным, широким шагом. «Мне некогда, – говорила ее походка. – Всюду надо поспеть, всех убийц переловить».
— Это так, — хором сказали стоявшие здесь буры.
Рорк взял в автомате по бутылке воды для себя и для нее и вошел в конференц-зал. Она направилась прямо к рабочей станции Фини. Коп, с которым работал Фини, – Рорк вспомнил, что это отец молодого Ньюкирка, человек, помнящий детали, – кивнул, собрал несколько дисков и отошел к другой станции.
— Минхеер Перейра, — продолжал Ретиф, — хотя вы, также, отличный стрелок, что достаточно хорошо известно, но я уверен, что, играй вы честно, вас победили бы, но так, как произошло, вы спасли свои сто фунтов. Минхеер Перейра, — добавил он звучно и громко, — вы мошенник, который навлек позор на нас, буров, а что касается лично меня, то я никогда больше не подам вам руки.
Значит, ей нужно переговорить с Фини с глазу на глаз, подумал Рорк. Он подошел к своей рабочей станции. Ему было над чем поработать, к тому же хотелось понаблюдать общую динамику.
Теперь, когда Ретиф выразил свое негодование, яркое лицо Перейры стало белым, как рубаха.
Он видел, как Фини впитывает информацию, видел, как глаза Фини задумчиво щурятся. Его брови озабоченно сдвинулись. Они обменялись несколькими быстрыми репликами, потом Фини что-то сказал, почесал ухо и сунул руку в карман. Рука вынырнула с пакетиком. Рорк знал, что в пакете орешки. Фини опустил руку в пакет, потом протянул его Еве. Значит, теперь они вместе обдумывают стратегию. Рорк встал и подошел к ним. Ему тоже хотелось поучаствовать.
– На этот раз он здорово поднял ставки, – сказал Фини Рорку.
— Мой бог, минхеер, — сказал он, — я боюсь, что мне придется ответить вам за такие слова, — и его рука потянулась к висящему на поясе ножу.
– Похоже на то, – согласился Рорк.
— Что? — воскликнул Ретиф. — Вы хотите второго состязания в стрельбе? Прекрасно!.. Если так, то я готов: с целыми пулями или с распиленными. Никто не скажет, что Питер Ретиф побоялся любого человека, тем более такого, кто не постеснялся попытаться украсть награду, как гиена крадет кость у льва. Ну же, нападайте, Эрнан Перейра, нападайте!
Фини рассеянно поворачивался в крутящемся кресле. Слева направо. Справа налево.
Я не уверен, что смог бы сказать, чем все это кончится, хоть и убежден, что у Перейры не хватило бы духу пойти на дуэль с доблестным Ретифом, человеком, храбрость которого вошла в поговорку. Во всяком случае, видя, как осложнилась ситуация, Анри Марэ вышел вперед.
– Мы можем поставить ее на прослушку, с этим проблем нет, – заговорил он. – Можно было бы и камерой ее снабдить. Это даст нам глаза, а не только уши. В любой нужный нам момент.
— Минхеер Ретиф и племянник Эрнан, оба вы мои гости и я не позволю ссориться из-за этой глупости, в особенности потому, что Эрнан никогда не намеревался мошенничать, а только делал то, что показалось ему дозволенным. Зачем ему делать это, ему, являющемуся одним из лучших стрелков в колонии, хотя, возможно, юный Аллан Квотермейн здесь самый лучший стрелок. Разве и вы не скажете это также, друг Ретиф, особенно сейчас, когда это необходимо, когда все мы должны быть как братья? — добавил Марэ умоляюще.
– Не хочу, чтобы он заметил камеру, – начала Ева.
— Нет, — прогремел Ретиф, — я не солгу, чтобы сделать приятное вам или другим!
– У меня кое-что есть. – Рорк взглянул на Фини. – Электронный «крот» последнего поколения. Икс-Ти Микро. Обычно маскируется под брошку или булавку, но, поскольку она не использует аксессуары и это известно всем, его можно с легкостью переделать в пуговицу – на рубашке или жакете, все равно. Имеется опция с образцом голоса. Она сможет сама включать или отключать камеру любым кодовым словом или фразой.
Тогда, видя его непреклонность, Марэ подошел к племяннику и что-то горячо зашептал ему на ухо. Что он говорил, не знаю. Результатом этого было то, однако, что одарив и Ретифа и меня мрачным взглядом, Перейра круто повернулся к нам спиной и пошел туда, где стояла его лошадь. Вскочив в седло, он быстро уехал, сопровождаемый двумя готтентотами.
– «Она» стоит прямо здесь, – с обидой напомнила Ева.
Последний раз за долгое время я видел Перейру и охотно бы не видел его никогда. Но, к сожалению, это было не так…
– В предыдущем поколении была пара «блох», – сказал Фини, не обращая на нее внимания.
– Больше нет, – заверил его Рорк, – они уничтожены. Там есть и аудио, и видео, а модель Икс-Ти практически невозможно засечь. Разве что она будет иметь дело с оборудованием экстра-класса.
Фини кивнул, жуя орешки.
ГЛАВА VI
– Что ж, это нам сгодится. Но мне бы хотелось сперва самому взглянуть.
Расставание
Буры, прибывшие к ущелью под предлогом увидеть состязание, хотя цель у них была совсем другая, теперь разъезжались. Мне приятно сказать, что перед отъездом многие подходили ко мне и поздравляли как с удачной обороной Марэсфонтейна, так и с меткой стрельбой. Некоторые также выражали недовольство Перейрой, причем весьма откровенными словами.
– Сейчас мне один комплект доставят. Я посадил на ее машину многоцелевой «маячок» военного образца.
Существовала договоренность, что мы с отцом переспим эту ночь в имении Марэ, а утром вернемся домой. Однако, отец, который был безмолвным, но внимательным свидетелем происшедшей сцены, пришел к заключению, что после случившегося едва ли мы будем желанными гостями и компании Перейры лучше избегать, в связи с чем подошел к Марэ и попрощался с ним, сказав при этом, что нужно послать кого-нибудь за моей кобылой.
Фини восторженно и тихо присвистнул от восхищения новой техникой. Улыбка расплылась по его лицу.
– Теперь мы ее точно не потеряем, даже если ей взбредет в голову двинуться в Аргентину. Приемники установим здесь и в передвижке. Группа слежения может отстать от нее на пять-шесть кварталов.
— Нет, нет, — возразил Марэ, — на эту ночь вы мои гости. Можете ничего не опасаться: Эрнана дома не будет. Он уехал по делам.
– Как насчет воздуха?
Поскольку отец колебался, Марэ добавил:
– Можем мобилизовать группу воздушной поддержки, если понадобится.
— Друг, я умоляю вас побыть у меня дома, потому что я должен сказать вам кое-что важное, о чем я не могу говорить здесь.
– Это же не путч, черт бы его побрал, – пробормотала Ева. – Это всего лишь один ненормальный старикашка.
Тогда, к моему удовольствию, а также успокоению, отец согласился: ведь не согласись он, был ли бы еще для меня такой удобный случай переброситься несколькими нежными словами с Мари?.. Итак, собрав гусей и двух соколов, из которых я предложил сделать чучела для Мари, с помощью близких я взобрался в повозку и мы отправились, прибыв в Марэсфонтейн к ночи.
– Который похитил, замучил и убил больше двадцати женщин.
После ужина хеер Марэ пригласил отца и меня побеседовать в гостиной. После некоторого раздумья, или мне это только показалось, он сказал мывшей посуду дочери, с которой мне еще не посчастливилось поговорить, следовать за нами.
Ева бросила хмурый взгляд на Рорка.
Когда все уселись и мы, мужчины, раскурили трубки, хотя сознание того, что последует, отбило у меня вкус к курению, Марэ заговорил по-английски: этот язык он до некоторой степени знал. Он сделал это в угоду моему отцу, который считал делом чести не понимать по-голландски, хотя, бывало, он отвечал Марэ на этом языке, когда тот делал вид, что не понимает по-английски.
– Если он пролезет в эту чертову форточку, я сумею с ним справиться. Вы двое готовьте все электронные игрушки, какие хотите. Но давайте не будем забывать: наша задача не в том, чтобы его выкурить, мы должны проникнуть внутрь. Если мы хотим дать шанс Росси и Гринфельд, надо до них добраться. Я должна забраться внутрь. Пусть думает, что это он меня заманил. Если мы возьмем его вне дома, нет гарантии, что мы найдем место, где он их держит.
Ко мне он обращался по-голландски, а к Мари — по-французски. Это был ужасно курьезный и, так сказать, полиглотский разговор.
Ей удалось добиться их безраздельного внимания. Теперь все глаза были устремлены на нее. Ева выдержала паузу.
— Слушай, Аллан, — сказал он, — и ты, Мари, я услышал касающуюся вас историю, хоть я никогда и не давал вам разрешения на «опсит» (согласно бурскому обычаю посиделки помолвленных ночью со свечами), а вы завели друг с другом любовь.
– Я не позволю этим двум женщинам истечь кровью или умереть с голоду только потому, что вы боитесь за мою шкуру. Я не позволю взять его или свалить, пока мы не узнаем, где они. Их безопасность важнее всего. Считайте, что это приказ ведущего следователя.
— Это правда, минхеер, — сказал я, — только я ожидал подходящего случая поставить вас в известность, что мы дали друг другу слово жениться, причем это произошло, когда кафры напали на этот дом.
Фини встряхнул свой пакетик с орешками и предложил его Рорку.
— Всемогущий! Аллан, странное время вы выбрали, — ответил Марэ, потянув себя за бороду, — ведь слово, данное в крови, должно и завершиться кровью…
– Мы с Гилом наметили несколько мест и несколько человек. Их стоит проверить.
— Глупое суеверие, с которым я не могу согласиться, — вмешался мой отец.
– Мы с Пибоди это сделаем. Это обычная процедура. Если он следит, его это не вспугнет. Давай мне, что там у тебя есть, – повернулась Ева к Рорку. – И когда твою новую блестящую игрушку сюда доставят?
– Должна быть здесь минут через десять-пятнадцать.
— Может быть, и так, — ответил я. — Но об этом знает один лишь Бог. А я знаю, что мы дали слово друг другу, когда думали, что умрем, и мы будем держать это слово, пока смерть не придет за нами.
– Ладно, годится. Пойду возьму эти дурацкие жилеты. – Ева сделала знак Пибоди. – Рорк, тебе придется самому добираться до дому.
— Да, мой отец, — добавила Мари, наклонившись над столом, опершись подбородком на руку, а ее черные, как у антилопы, глаза смотрели ему прямо в лицо. — Да, мой отец, это именно так, как уже я говорила тебе.
– Я справлюсь. Можно вас на минутку, лейтенант? – Рорк отошел вместе с ней к двери. – Я не меньше, чем ты, хочу вернуть этих женщин живыми. И твоя шкура мне дорога в целом и невредимом виде. Придется нам найти способ совместить одно с другим. Считай, что это приказ человека, который тебя любит. Так что береги свою задницу, а не то я пролезу первым в очередь желающих ее пнуть.
— А я повторяю тебе, Мари, что это не может осуществиться, — повысил голос Марэ, ударив кулаком по столу. — Я ничего не могу сказать против тебя, Аллан, я уважаю тебя, действительно, и ты сослужил мне огромную службу, но это невозможно…
Рорк знал, что ей это не понравится, но он должен был это сделать. Он взял рукой ее подбородок и поцеловал в губы – кратко, но крепко, – а потом ушел.
— Почему невозможно, минхеер? — спросил я.
– Ой, – томно протянула Пибоди, выходя из конференц-зала следом за Евой. – Это так мило.
— По трем причинам, Аллан, каждая из которых решающая. Ты — англичанин, а я не желаю, чтобы моя дочь вышла замуж за англичанина… Это первая причина. Ты беден, что не компрометирует тебя, но с тех пор, как я разорен, моя дочь не может выйти замуж за бедного человека… Это вторая причина. Ты живешь здесь, а мы с дочерью уезжаем отсюда, таким образом не можешь жениться на ней… И это третья причина, — и он замолчал.
— А нет ли и четвертой, — спросил я, — которая является истинной причиной? Именно, что вы желаете выдать свою дочь за кого-либо другого?
– Да уж, пинок в задницу тут у нас считается проявлением нежности. В каптерку, Пибоди. Бронежилеты.
— Да, Аллан, раз уж ты принуждаешь меня к этому, имеется и четвертая причина. Я обручил мою дочь с ее двоюродным братом, Эрнандо Перейрой, человеком с состоянием и в зрелом возрасте; не мальчиком, а мужчиной; имеющим собственную точку зрения и могущим содержать жену.
– Бронежилеты? – переспросила Пибоди. – Больше, чем один?
— Я понимаю, — ответил я спокойно, хотя в моем сердце бушевал настоящий ад. — Но… скажите мне, минхеер, обручилась ли лично Мари, или, быть может, она ответит собственными губами на этот мой вопрос.
– Раз мне придется его надеть, значит, и тебе придется.
— Да, Аллан, — спокойно вмешалась Мари, — я обручилась лично: с тобой и ни с каким другим мужчиной.
– Ой, – повторила Пибоди, но уже совсем другим тоном.
— Вы слышали, минхеер? — обратился я к Марэ.
Через сорок минут они уже были в гараже, снаряженные бронежилетами и прослушкой. Пибоди безуспешно одергивала на себе бронежилет.
– Он меня полнит, верно? Я выгляжу толстой. Я знаю, что выгляжу толстой, а мне еще пару фунтов надо сбросить, я растолстела за зиму.
Как обычно, он легко пришел в возбуждение. Он неистовствовал, спорил, ругал нас обоих. Он говорил, что никогда не разрешит этого, что скорее увидит свою дочь в могиле. Что я злоупотребил его доверием и осквернил его гостеприимство, что он застрелит меня, если я близко подойду к его девочке. Что она еще несовершеннолетняя и по закону только он может распоряжаться ее брачными делами. Что она должна сопровождать его во время переезда, чего, конечно, не смогу сделать я, и еще много другого в этом роде…
Когда, наконец, он утомился и ударил своей любимой трубкой по столу, заговорила Мари:
— Отец мой, ты знаешь, что я тебя горячо люблю, ибо после смерти моей матери мы являлись всем друг для друга, не так ли?
– Наша цель не в том, чтобы поразить сукина сына твоей сногсшибательной фигурой, Пибоди.
— Конечно, Мари, ты — моя жизнь и даже больше чем жизнь!
– Да-а, тебе легко говорить, – обидчиво протянула Пибоди. Она вертелась, пытаясь разглядеть себя в боковом зеркальце. – В этой чертовой штуке у меня вообще никакой талии нет. А с ней у меня и так проблема. Я похожа на бревно.
— Очень хорошо, отец. И поскольку дело обстоит именно так, я признаю твою власть надо мной, что подтверждается и законом. Я допускаю, что ты имеешь право запретить мне выйти замуж за Аллана, и, поскольку я еще несовершеннолетняя, я не выйду за него из-за моего долга по отношению к тебе. Но, — она поднялась и посмотрела ему прямо в глаза, и какой величественной в этот момент была она в своей простой силе и полной грации юности! — имеется одно обстоятельство, отец мой, которое я не признаю… — твое право заставить меня выйти замуж за другого мужчину. Как женщина со своей сильной волей, я отвергаю это право! И как бы мне ни было больно, отец мой, я отказываю тебе во всем, и если ты будешь настаивать, я умру… Я здесь отдала себя Аллану на добро и зло и, если не смогу выйти за него замуж, то уйду в могилу невенчанной. Если мои слова причиняют тебе боль, я умоляю простить меня, но в то же время помнить, что они являются моими словами, которые не могут быть изменены!
– У бревен нет рук и ног, – невозмутимо напомнила Ева.
– У них ветки есть. Хотя нет, если есть ветки, значит, это еще не бревно. Я похожа на карликовое дерево – вот! – Пибоди плюхнулась на пассажирское сиденье. – И теперь у меня появился дополнительный мотив зацапать этого ублюдка. Это из-за него я так изуродовалась.
Марэ смотрел на свою дочь, а она на него. В первый момент я подумал, что он близок к тому, чтобы проклясть ее, но, если это и было так, нечто в ее глазах, казалось, изменило ход его мыслей, ибо все, что сказал Анри Марэ, было:
– Да, за это мы поджарим ему задницу. – Ева выехала из гаража. – Включаюсь. Даллас. Следите, нет ли «хвоста», – проговорила Ева, чтобы протестировать прослушку. – Как слышите?
— Непокорная, подобно всем остальным в твоем роду! Хорошо, я передаю это дело в руки Судьбы. Пока ты несовершеннолетняя, а это продлится около двух лет, ты не можешь выйти замуж без моего согласия и должна сейчас же пообещать мне не делать этого. Теперь мы переселяемся из этой страны в отдаленные земли. Кто знает, что может случиться там?
– Слышимость и видимость отличная, – ответил ей голос Фини. – Группа слежения будет держаться позади. Минимум три квартала.
— Да, — сказал мой отец торжественным голосом, — кто знает, за исключением Бога, который управляет всем и разрешит эти вопросы согласно собственной воле, Анри Марэ?.. Слушайте, — продолжал он после небольшой паузы, потому что Марэ не ответил, а уселся и мрачно уставился глазами в стол, — вы не желаете, чтобы мой сын женился на вашей дочери по различным причинам, одной из которых является то, что вы считаете его бедным, а более богатый поклонник изменит ваше бедственное положение, предложив себя в мужья вашей дочери. Но главнейшая причина заключается в его английской крови, которую вы так ненавидите, хотя, благодаря милосердию Бога, он спас ее жизнь, а вы не желаете, чтобы он разделил с нею эту жизнь. Разве не так?..
– Понято. Связь не отключать. До контакта.
— Да, это правда, минхеер Квотермейн. Вы — англичанине — спекулянты и мошенники, — ответил Марэ возбужденно.
Первым делом они навестили бывшего пассажира труповозки. Неплохо устроился, подумала Ева. Солидный кирпичный особняк в тихом районе Гринвич-Виллидж. И жил он там один.
— И поэтому вы отдали бы свою дочь не за скромного и честного человека, а за этого ненавистника англичан и заговорщика против своего короля, Эрнандо Перейру, которого вы любите, ибо он единственный остался от вашего древнего рода.
Дверь открыл робот, смоделированный в виде сногсшибательной красотки, больше пригодной для удовлетворения сексуальных прихотей, чем для работы по дому. Дымчатый взгляд, дымчатый голос, волосы тоже дымчатые. И все это упаковано в тугой черный трикотажный костюм, обтягивающий как вторая кожа.
Марэ, очевидно, вспомнил послеобеденный инцидент и сарказм моего отца заставил его замолчать.
– Прошу вас подождать. Я доложу мистеру Доббинсу, что вы здесь.
Она ушла, точнее было бы сказать, выкралась из прихожей, подумала Ева, подобно гибкой и хищной кошке.
— Ладно, — продолжал мой отец, — хоть и я люблю Мари и знаю ее как ласковую и чистосердечную девушку, я никогда не хотел, чтобы она вышла замуж за моего сына. Я предпочел бы видеть его женатым на какой-нибудь англичанке и не втягиваться в сеть буров и их заговоров. Но совершенно ясно, что эти двое любят друг друга сердцем и душой. И поскольку это так, я говорю вам, что разлучать их и принуждать каждого из них к другому браку, является преступлением перед Богом, о чем, уверен, он подаст вам знак и оплатит сторицей. Странные вещи могут случиться в тех землях, куда вы направляетесь, Анри Марэ. Не желаете ли вы, в таком случае, согласиться оставить вашего ребенка в надежных руках?
– Если она тут работает только пылесосом, – заметила Пибоди, – тогда я балерина.
— Никогда! — воскликнул Марэ. — Она будет сопровождать меня в новое жилище, которое не будет находиться в тени вашего проклятого британского флага…
– Может, она работает пылесосом, после того как начистит старику всю бронзу.
— Тогда мне не о чем больше говорить. И здесь и там все будет на вашей совести, — торжественно ответил мой отец.
– Женщины так вульгарны, – произнес у нее в ухе тихий голос Рорка.
Теперь, не в состоянии больше сдерживаться, вмешался я:
– Заглушить болтовню. – Ева оглядела прихожую.
— Но мне есть что сказать, минхеер. Разлучить Мари и меня — грех и это наверняка разобьет ей сердце. А что касается моей бедности, то у меня есть кое-что, быть может, даже больше, чем вы думаете, а в этой богатой стране состояние зарабатывается теми, кто работает, что я и буду делать ради нее. Человек, которому вы хотите ее отдать, сегодня проявил свою натуру и, раз он смог выкинуть такую низкую штучку, чтобы завоевать приз, он сыграет еще худшие штуки, чтобы завоевать большие ценности. Кроме того, все это должно лопнуть, ибо Мари все равно не выйдет за него замуж.
Нет, это не прихожая, а целый холл, размышляла она. Свет проникал сквозь витражное окно во входной двери. Двери по обеим сторонам холла, кухня, наверно, в задней части дома. Спальни наверху.
— А я говорю, что выйдет, — резко ответил Марэ. — А если даже и не выйдет, она должна сопровождать меня, а не оставаться здесь, чтобы стать женой англичанина.
Места полно. Есть где разгуляться.
— Сопровождать тебя я буду, отец, и разделю твою долю до конца, — спокойно сказала Мари. — Но за Эрнана Перейру замуж не выйду!..
У него была стариковская шаркающая походка. На ногах стоптанные шлепанцы. Тело облачено в мешковатый трикотажный костюм. Волосы, отросшие чуть ли не до плеч, окрашенные в неправдоподобный цвет воронова крыла, были гладко зачесаны назад.
Лицо слишком худое, губы слишком полные, тело тщедушное. Нет, это не тот человек, с которым разговаривали Трина и Лони.
— Быть может, минхеер, — добавил я, — могут наступить дни, когда вы опять будете довольны помощью «английского парня».
– Мистер Доббинс?
– Совершенно верно. Я хотел бы увидеть удостоверения. А не то как вошли, так и уйдете.
Эти слова были сказаны наобум, это было своего рода восклицание сердца, вызванное грубостью Марэ и его оскорблениями, подобно воплю животного от удара. Я тогда не знал, как верны они были, но со временем станет так, что правда неведомыми путями вырвется из родника тайного познания, скрытого в наших душах.
Он изучил жетоны Евы и Пибоди, беззвучно шевеля губами при чтении.
— Когда я захочу твоей помощи, я попрошу тебя об этом! — взревел Марэ, который, зная что он неправ, пытался прикрыть эту неправоту предельной грубостью.
– Ну ладно, все вроде бы в порядке. А в чем дело?
— Прошенный или непрошенный, пока я жив, в будущем я буду делать так, как делал в прошлом, минхеер Марэ. Бог простит вам за то горе, которое вы принесли Мари и мне.
– Мы расследуем убийство женщины в Челси, – начала Ева.
Тут Мари начала тихо плакать, а я закрыл глаза рукой, не в силах вынести это зрелище. Марэ, который, когда не бывал под влиянием своих предубеждений или страстей, обладал мягким сердцем, также был тронут, но пытался скрыть свои чувства. Он обратился к Мари и сказал, чтобы она отправлялась спать, и она, все еще плача, подчинилась.
– Это дело рук Жениха. – Доббинс погрозил пальцем. – Я газеты читаю, новости по телевизору смотрю, думаете, нет? Если бы вы, ребята, делали свое дело, защищали людей, не пришлось бы вам ходить сюда да задавать мне вопросы. Копы уже были здесь тогда, много лет назад, когда убили девчонку с той стороны улицы.
Тогда мой отец поднялся и сказал:
– Вы ее знали, мистер Доббинс? Девушку, убитую девять лет назад?
– Что ж я – слепой? Видел. Уходила, приходила… Никогда с ней не разговаривал. Видел эту новую по телевизору. Фотографию ее показывали. С ней тоже никогда не говорил.
— Анри Марэ, мы не можем уехать отсюда ночью, потому что лошади в краале и их трудно найти в такой темноте, так что мы вынуждены воспользоваться вашим гостеприимством до рассвета.
– Вы когда-нибудь видели эту новую девушку? – спросила Ева.
– По телевизору видел, что ж я, разве вам не сказал? Никогда не бывал в Челси. Все, что надо, у меня здесь есть. Разве нет?
— Я не прошу об этом, — воскликнул я. — Я иду спать в повозку, — и я вышел, прихрамывая, из комнаты, оставляя мужчин вдвоем. Что было между ними потом, я не знаю. По-моему, отец, который, когда разойдется, также проявлял темперамент, а он и в духовном и интеллектуальном отношении был сильным человеком, высказал Марэ свое мнение о его злобном поступке и безрассудстве в таких словах, что тот, вероятно, их никогда не забудет. Я полагаю, что он даже вытянул из него признание, что действия его, Марэ, были бессердечными, извиняя, однако, их в связи с тем, что он поклялся перед Богом, что его дочь никогда не выйдет замуж за англичанина.
– Не сомневаюсь, что так оно и есть. Мистер Доббинс, ваш отец водил фургон для перевозки трупов во время Городских войн?
Также он сказал, что торжественно обещал ее Перейре, своему племяннику, которого он любит и не может нарушить данного ему слова.
– Труповозку, да. Я часто ездил с ним. Почти каждый день. Грузили трупы. Штабелями складывали. Вдоль и поперек. Время от времени попадались живые, принятые за мертвых. Я хочу сесть.
— Нет, — ответил мой отец, — вы обезумели после разорения, вы разобьете сердце Мари и, возможно, будете повинны в том, что прольется ее кровь.
Затем он покинул его.
Он повернулся и прошаркал в дверь направо. Обменявшись взглядами, Ева и Пибоди последовали за ним. Гостиная была забита старой мебелью. Стены некогда, возможно, были белыми, а теперь стали грязно-желтыми, как порченые зубы.
Темнота была сплошная. Когда я ощупью отыскал дорогу к повозке, отверженный и несчастный, я желал в душе, чтобы кафры выбрали эту ночь для нового нападения, которое покончило бы со мной. Дойдя до повозки, я зажег фонарь и с удивлением обнаружил, что она, хоть и примитивно, готова к тому, чтобы в ней спать. Пока я раздумывал, кто бы мог это сделать, Ханс взобрался на подножку, притащив две циновки, и спросил, удобно ли мне.
— О, да! — ответил я. — Но почему ты собираешься спать в повозке?
Доббинс сел, взял сигарету с потускневшего серебряного подноса и раскурил ее.
— Баас, я не собираюсь, я приготовил это для вас. А как я узнал, что вы сюда придете? О, очень просто. Я сидел на веранде и слышал все, что говорили в гостиной… Окно же выбито. Боже на небесах! Что это был за разговор! Я никогда не думал, что белые могут так много говорить о таком простом деле. Вы хотите жениться на дочке бааса Марэ, а баас хочет отдать ее за другого мужчину, у которого много скота. У нас, готтентотов, это сделалось бы быстро, потому что отец взял бы палку и выгнал вас из хижины ее толстым концом. Затем он побил бы девушку тонким концом палки, пока она не пообещала бы выйти замуж за другого мужчину, и все было бы улажено мило. Но вы, белые, вы болтаете и болтаете и ничего не можете уладить. Вы все еще надеетесь жениться на дочке, а дочка все еще имеет в виду не выходить замуж за мужчину со многими коровами. Кроме того, отец ничего не получил, кроме больного сердца и большой неудачи.
– Человек у нас пока еще не лишен права курить в собственном доме. Уж этого вы, ребята у нас пока не отняли. Мой дом – моя крепость, черт меня побери.
— А почему ты говоришь о большой неудаче, Ханс? — лениво спросил я, так как его наивные рассуждения мало меня интересовали.
— О, баас Аллан! По двум причинам… Первая — ваш преподобный отец, который сделал меня верным христианином, говорил ему об этом, а такой хороший проповедник, как он, может вызвать проклятие Бога с неба подобно тому, как молния поражает дерево. Ну, а хеер Марэ сидит под деревом и все мы знаем, что случается с тем, кто сидит под деревом, когда в него попадает молния. Это моя первая, христианская причина. Вторая причина, причина чернокожего человека: девушка является вашей по крови. Вы спасли ее жизнь вашей кровью, — он ткнул пальцем в сторону моей раненой ноги, — и таким образом купили ее навсегда, ибо кровь — больше, чем скот. Таким образом, тот, кто разлучит вас с нею, принесет кровь на нее и на себя самого и на другого мужчину, который пытается похитить ее, кровь, кровь! — и он замахал желтыми руками, уставившись вверх на меня своими маленькими черными глазками, выглядевшими в этот момент сверхъестественно.
– У вас прекрасный дом, мистер Доббинс, – заметила Пибоди. – Мне очень нравятся кирпичные особняки в этом районе. Нам повезло, что многие из них уцелели в Городских войнах. Должно быть, это было ужасное время.
— Нелепость! — сказал я. — Зачем ты говоришь такие плохие слова?
– Все было не так уж плохо. Я выжил. Меня это закалило. – Доббинс проткнул воздух сигаретой, чтобы это доказать. – Я за первые двадцать лет жизни больше повидал, чем иные за сто двадцать.
— Потому что они правдивые, баас Аллан. О, вы смеетесь над бедным Тотти, но я их узнал от своего отца, а он — от своего и так из поколения в поколение, аминь, и вы увидите… Вы увидите, как вижу я, как увидит хеер Марэ, который, если великий Бог не сделает его безумным, мог бы жить в своем доме, пока не стал бы стариком, и у него был бы хороший зять, чтобы похоронить его в одеяле…
– У меня такое даже в голове не укладывается. А это правда, что кое-где мертвецов было так много, что их приходилось учитывать, вырезая идентификационный номер прямо на теле?
Теперь я решил, что сыт по горло этим мрачным разговором. Конечно, легко смеяться над туземцами и их суевериями, но на основании многолетнего опыта я обязан признать, что они не всегда отступали от правды. Африканский туземец обладает неким шестым чувством, которое отсутствует у цивилизованного человека, хотя, может быть, мне это только кажется.
– Так оно и было. – Он выпустил струю дыма и опять погрозил пальцем. – Если первыми до них добирались мародеры, они все снимали, раздевали до нитки. Я записывал прямо на теле сектор обнаружения, только так мы и вели учет. Грузили их, везли в морг, тамошний доктор дописывал на теле порядковый номер, записывал в книгу. Да все это была пустая трата времени. Это был уже отработанный материал и больше ничего.
— Кстати об одеялах, — сказал я, чтобы переменить тему разговора, — у кого ты достал эти циновки?
– Вы поддерживаете связь с кем-нибудь с тех времен? С теми, кто с вами вместе работал, с докторами, с санитарами?
— У кого? Конечно у мисси, баас. Когда я услышал, что вы собираетесь спать в повозке, я пошел к ней и одолжил их, чтобы укрыть вас. Она также дала, а я совсем забыл, записку для вас, — и он пошарил поначалу в своей грязной рубашке, затем в карманах и, наконец, в пушистых волосах, откуда вытащил маленький клочок бумаги, скатанный в шарик. Я развернул его, разгладил и прочитал слова, написанные карандашом по-французски:
– Это еще зачем? Стоит им узнать, что у тебя денежки водятся, тут же начинают просить в долг без отдачи. – Доббинс пожал плечами. – Видел Эрла Уоллеса пару лет назад. Он иногда ездил с нами охранником. Лет пять-шесть назад заставил себя сходить на похороны доктора Умецки. Отдал последний долг. Его было за что уважать, таких, как он, мало. Хорошие были похороны. Внук устроил. Отпевали в гостиной, а не в церкви, но все равно, похороны были хорошие. Душевные.
«Я буду в персиковом саду за полчаса до восхода солнца. Будь там, если хочешь проститься со мною. М.».
– Вы знаете, как связаться с мистером Уоллесом и с внуком доктора Умецки?
— Будет ли какой-нибудь ответ, баас? — спросил Ханс, когда я спрятал записку в карман. — Если будет, то я могу взять его, не откладывая…
– Откуда мне знать? Я читаю некрологи. Вижу кого-то из тех, кого знал, иду на похороны, если они того стоили. Я ж им тогда обещал. Что ж мне еще остается делать?
Затем, казалось, вдохновение осенило его, и он добавил:
– Что вы тогда обещали? – спросила Ева.
— А почему бы вам самому не отнести его? Окно мисси открыть легко и я уверен, что она будет рада увидеть вас.
– Всюду мертвецы. – Его глаза затуманились. Ева догадалась, что он все это видит – все еще видит. До сих пор. – Без похорон. Без отпевания. Их сжигали или закапывали, да не по одному, если вы меня понимаете. И вот мы – те, что их собирали, нумеровали и избавлялись от тел, – мы между собой толковали и решили: когда придет наше время, нас будут отпевать, и кто останется жив, придет на похороны к тому, кто раньше умрет. Ну, вот я и хожу.
— Помолчи, — сказал я. — Я хочу спать. Разбуди меня за час до утренних петухов и смотри, чтобы лошади были выведены из крааля с таким расчетом, чтобы тебе не удалось их слишком быстро и легко отыскать, а то еще наш преподобный отец захочет отправиться слишком рано… Но не позволяй лошадям далеко уходить, потому что здесь мы нежеланные гости.
– А кто еще ходит? Из тех времен? Городских войн?
Доббинс в последний раз, причмокивая, присосался к сигарете и загасил окурок.
— Хорошо, баас! Между прочим, баас, тот хеер Перейра спит в пустом доме в каких-нибудь двух милях отсюда. Он пьет утром кофе, а готовит его слуга, мой хороший друг. Может подсыпать ему чего-нибудь в кофе? Не яду, так как это против законов Священной Книги, а только чтобы сделать его совершенно безумным, ибо Книга ничего об этом не говорит. Если согласны, то у меня есть очень хорошее лекарство, о котором вы, белые люди, не знаете, которое улучшит вкус кофе и сможет спасти вас от многих неприятностей. Видите ли, если он придет сюда танцевать вокруг дома, совершенно голый, как обыкновенный пьяный кафр, хеер Марэ, хоть он и сам безумен, сможет не пожелать иметь его своим зятем…
– Имен не помню. Кое-кого видел.
— Тьфу! Убирайся к черту, если ты уже не находишься у самого дьявола, — ответил я и повернулся, начав укладываться.
– Как насчет вот этого? – Ева вынула фоторобот. – Вы когда-нибудь видели этого человека?
У меня не было необходимости инструктировать это преданное существо, хитрого, но безнравственного Ханса, чтобы он рано разбудил меня, потому что всю эту ночь я даже не сомкнул глаз. Я сдерживал свои мысли, а то они могли бы далеко завести парня с горячей натурой, потерявшего свою первую любовь…
– Нет. Вроде немного похож на Приемщика. Чуть-чуть.
– Приемщика?
Задолго до рассвета я уже стоял в персиковом саду, том саду, где мы впервые встретились, и ожидал. Наконец Мари пришла, проскользнув между деревьями, подобно серой тени: она была завернута в какое-то одеяние серого цвета. О! Еще раз мы были вместе! Одни в совершенно уединенном местечке и тишине, которая обычно предшествует африканскому рассвету, когда ночные существа убегают в свои логовища, а те, что любят день, еще досыпают свой сладкий сон.
– Мы подбирали трупы и сдавали. Скидывали ему. Он их принимал, стало быть, он Приемщик. Пошел на его похороны двадцать лет назад, а может, и больше. Вот у Приемщика были шикарные похороны. – Доббинс раскурил новую сигарету. – Поминки богатые. Жратва хорошая. Давно это было.
Она увидела меня и стояла некоторое время неподвижно, затем раскрыла объятия и прижала меня к своей груди, не произнося ни слова. Немного позже она заговорила шепотом:
Вернувшись в машину, Ева с минуту просидела в задумчивости.
— Аллан, я не должна долго здесь оставаться, так как думаю, что если мой отец обнаружит нас вместе, то в приступе бешенства он способен застрелить тебя.
И сейчас, как всегда, это обо мне она подумала, а не о себе…
– Может, он притворялся? Озлобленный, слегка тронувшийся умом старикашка. Но это натяжка.
— А тебя, моя дорогая? — спросил я.
— О, — ответила она, — это не имеет значения. Если бы я согрешила, тогда мне было бы больно. Я говорила тебе, Аллан, тогда, когда на нас напали кафры, что лучше было бы умереть, и посмотри, мое сердце сказало правильно.
– Может, он был в гриме, когда Трина его видела, – предположила Пибоди.
— Неужели нет никакой надежды? — прошептал я. — Он действительно разлучит нас и заберет тебя в дикие края?
— Конечно, ничто не может отвратить его от этого… Однако, Аллан, еще есть надежда. Через два года, если я буду жива, я стану совершеннолетней и смогу выйти замуж за того, за кого пожелаю. И я клянусь, что не выйду ни за кого, кроме тебя, даже в том случае, если бы ты завтра умер.
– Может, – согласилась Ева, – но я бы сказала, Трина распознала бы любой грим. Это же ее профессия. Давай прокачаем тех двоих, которых он упомянул.
— Я благословляю тебя за эти слова, — сказал я.
Следующей остановкой был дом некоего Хью Клока на Вашингтон-сквер. Тело убитой женщины, которую видел Доббинс, когда она «уходила и приходила», было обнаружено именно на Вашингтон-сквер. В записях Гила Ньюкирка говорилось, что Клок был допрошен, как и все его соседи. Ньюкирк указал, что Клок – торговец антиквариатом. Свой дом он приобрел и отремонтировал за несколько лет до первой серии убийств.
— Зачем? — сказала она просто. — Что же другое могла я еще сказать? А ты разве хотел бы, чтобы я надругалась над своим собственным сердцем и прошла через всю жизнь неверной и бесстыдной?
В записях имелась пометка о том, что он охотно сотрудничал со следствием, но толку от него было мало.
— Тогда и я принесу такую же клятву, как и ты, — перебил ее я.
«Антиквариат приносит неплохие деньги, если знаешь, с какого конца за него взяться», – предположила Ева, потому что дом был весьма внушителен. Изначально это были два городских особняка, соединенные в один большой дом, отделенный от улицы широким огороженным двором.
– Очень элегантно, – заметила Пибоди, пока они подходили к ажурным воротам кованого железа.
Ева нажала на кнопку звонка, и механический голос предложил ей представиться и изложить свое дело.
— Нет, не клянись ни в чем. Пока я живу, я уверена, что ты будешь любить меня, но, если мне суждено быть взятой на тот свет, то мое желание заключается в том, чтобы ты женился на какой-нибудь хорошей женщине, ибо это плохо и неправильно, чтобы мужчина жил сам. С нами, девушками, дело другое… Но слушай, Аллан, ведь уже начали кукарекать петухи и скоро станет светло. Вы должны встретиться здесь с твоим отцом. Если представится возможность, я буду тебе время от времени писать, сообщая, где мы находимся, и как обстоят у нас дела. Но, если я не буду писать, то знай, что это только потому, что я не могу, или в связи с тем, что нет посланца, или потому, что письмо не дошло до адресата, так как мы едем в неизвестные края, в окружение дикарей.
– Полиция. Мы хотели бы поговорить с мистером Хью Клоком. – Она поднесла к сканеру свой жетон.
В настоящий момент мистера Клока нет дома. Можете оставить сообщение на данном охранном пункте или, если предпочитаете, войти и оставить сообщение у одного из домашних слуг.
— И куда вы собираетесь ехать? — спросил я.
– Вторая опция. Раз уж мы здесь, можем заодно оглядеться по сторонам, – пояснила Ева, обернувшись к Пибоди.
— Я полагаю, что по направлению к большому порту, называемому Делагоа Бей, где управляют португальцы. Мой кузен Эрнан, сопровождающий нас, — она слегка задрожала в моих объятиях, — наполовину португалец. Он сказал бурам, что у него там есть родственники, написавшие ему массу прекрасных обещаний, утверждая, что они предоставят нам прекрасную землю для жительства, куда за нами уже не смогут потянуться англичане, которых он, Перейра, и мой отец страшно ненавидят.
Ворота с лязгом открылись. Они пересекли мощеный кирпичом двор, поднялись по невысокой лестнице на основной уровень. Дверь открылась мгновенно. Открыл ее робот, но на этот раз робот, имеющий вид солидного мужчины средних лет.
– Я уполномочен принять у вас сообщение для мистера Клока.
— Я слышал, что там малярийный вельд и что вся страна кишит свирепыми кафрами, — сказал я со стоном.
– Где мистер Клок?
– Мистер Клок уехал по делам.
— Вполне вероятно. Я этого не знаю и не опасаюсь. В конце концов, эта идея зародилась в голове моего отца, хотя, конечно, обстоятельства еще могут все изменить. Я попытаюсь уведомить тебя, Аллан, если же я не смогу, то, быть может, ты сам сможешь это разведать. Потом, потом, если мы оба будем живы, и ты будешь еще питать любовь ко мне, когда я стану совершеннолетней, ты присоединишься к нам и, что бы они не говорили и не делали, я выйду за тебя замуж и ни за какого другого мужчину. Если же я умру, что свободно может случиться, о… Тогда моя душа будет охранять тебя и ожидать до тех пор, пока ты не присоединишься ко мне под крыльями Всевышнего. Смотри, уже рассветает. Я должна идти… Прощай, моя любовь, моя первая и единственная любовь, пока в жизни или в смерти мы не встретимся снова, а встретимся мы обязательно…
– Куда?
Мы еще раз прильнули друг к другу и поцеловались, шепча какие-то ласковые слова, а затем она вырвалась из моих объятий и убежала. О! Когда я услышал звук ее шагов, замиравший на росистой траве, я ощутил, что мое сердце как будто вырывается из груди. Я много страдал в жизни, но я не думаю, чтобы когда бы то ни было я испытал более горькую боль, чем в тот час моего расставания с Мари.
– Я не уполномочен разглашать такую информацию. Если речь идет о крайнем случае, о деле чрезвычайной важности, я немедленно свяжусь с мистером Клоком, а он в свою очередь свяжется с вами. Однако должен вас предупредить, что он вернется домой через день или два.
Ибо, когда все сказано и сделано, какая еще может быть радость сильнее радости чистой первой любви и какая горечь бывает сильнее горечи ее потери?..
За спиной у солидного электронного слуги открывался столь же солидный просторный холл, но Ева почувствовала, что позади холла простирается пустое, необитаемое пространство.
Через полчаса цветущие деревья Марэсфонтейна уже остались позади нас, а впереди замаячил выжженный вельд, черный, как ставшая для меня жизнь…
– Передайте мистеру Клоку, чтобы по возвращении он немедленно связался с лейтенантом Евой Даллас из Центрального полицейского управления Нью-йоркского департамента полиции и безопасности.
– Будет сделано.
ГЛАВА VII
– Когда он уехал?
Призыв к Аллану
– Мистер Клок покинул свою резиденцию две недели назад.
Двумя неделями позднее Марэ, Перейра и их компаньоны — небольшой отряд примерно до двадцати мужчин, тридцати женщин и детей, а также человек пятьдесят полукровок и готтентотов в качестве эскорта, отправились в переселение из своих домов в дикие края. Я ехал верхом до гребня Столовой горы и наблюдал за длинной колонной фургонов, один из которых скрывал Мари, двигавшуюся на север по вельду, на расстоянии около мили от меня, внизу.
– Мистер Клок живет один?
– Да.
В тоске я хотел бы броситься галопом за ними, чтобы в последний раз увидеться с Мари и ее отцом. Но гордость запретила мне это. Ведь Анри Марэ объявил, что, если я подойду к его дочери, то он изобьет меня чамбоком — кожаным бичом. Может быть, до него дошли слухи о нашем последнем прощании в персиковом саду. Я этого точно не знал. Но я наверняка знал, что, если кто-нибудь поднимет на меня чамбок, я должен буду ответить пулей. Тогда кровь легла бы между нами, что хуже, чем преграды их всех этих рек ярости и ревности. Поэтому теперь я и следил взглядом за фургонами, пока они не исчезли, а потом помчался вниз по скалистой тропе, желая, чтобы лошадь оступилась и сломала мне шею.
Однако, когда я приехал домой, я был рад, что этого не случилось, увидев отца, сидящего на веранде и читающего письмо, доставленное прискакавшим на лошади готтентотом. Письмо было от Анри Марэ и звучало так:
– В его отсутствие в доме есть гости?
«Преподобный хеер и друг Квотермейн!
Я посылаю это письмо, чтобы проститься с вами, ибо, хоть вы и англичанин и временами мы ссорились, в глубине моего сердца я чувствую к вам уважение. Друг… теперь, когда мы отправляемся, ваши слова предостережения лежат на мне, как свинец, я сам не знаю почему. Но то, что сделано, не может быть не сделано и я верю в то, что все пойдет хорошо. А если нет, то потому что Всевышний пожелает, чтобы это случилось иначе».
– В резиденции нет гостей.
Тут отец опустил письмо и сказал.
– Ладно.
— Когда люди страдают из-за своей собственной страсти и недомыслия, они всегда сваливают вину на Провидение. — Затем он продолжал читать, выговаривая каждую букву:
Еве хотелось бы войти, порыскать по дому, но без ордера или обоснованного подозрения переступить порог было невозможно. Они покинули дом Клока и направились в оживленный район Маленькой Италии.
Одной из жертв девять лет назад была официантка ресторана, владельцем которого являлся некий Томас Пелла. В период Городских войн Пелла служил во внутренних войсках, потерял брата, сестру и молодую жену, служившую сестрой милосердия. Они были женаты всего два месяца. После ее смерти Пелла так больше и не женился. Вместо этого он открыл три процветающих ресторана. Продал их восемь лет назад.
— «Я боюсь, что ваш Аллан, парень смелый и честный, может подумать, что я поступил с ним жестоко и неблагородно… Но я сделал лишь то, что должен был сделать. Правда, Мари, как и ее мать, очень сильная духом и неподатливая, клянется, что не выйдет замуж ни за кого другого, однако, сама природа скоро заставит ее забыть все это, в особенности, когда ее руку просит такой замечательный мужчина. Поэтому попросите Аллана забыть о ней, и, когда он достаточно вырастет, пусть выберет себе какую-нибудь английскую девушку. Я дал великую клятву перед Богом, что он, по моему согласию, никогда не будет мужем моей дочери…
Друг, я пишу вам также, чтобы попросить кое о чем, так как доверяю вам больше, нежели этим хитрым агентам. Половина цены, весьма скудной, которая полагается мне за мою ферму, еще не уплачена Якобусом ван дер Мерве, который остается там и скупает все наши земли. Это составляет 100 английских фунтов и я прилагаю расписку и доверенность на получение этой суммы. Также имеются причитавшиеся мне от Британского правительства 253 фунта за освобожденных рабов, которые стоили по меньшей мере 1000 фунтов. Тут также есть бумага, дающая вам право получить их. Что касается моих претензий к вышеуказанному проклятому правительству из-за принесенных мне кафрами Кваби потерь, оно, правительство, не признает их, утверждая, что нападение было вызвано французом Лебланом, одним из моих домочадцев».
– Согласно запискам Ньюкирка, он замкнут, – сказала Ева. – А также вспыльчив и агрессивен.
Он жил в аккуратном домике в «пределах слышимости» от пекарен, магазинов, кафе.
— И совершенно справедливо, — прокомментировал это место в письме мой отец.
Когда и здесь ее встретил робот – опять в виде женщины, но типа домашней прислуги, – Еве пришло в голову, что мужчины того поколения почему-то предпочитают электронную прислугу.
«Когда вы получите эти деньги, если получите их, то я умоляю вас выбрать какую-нибудь возможность переслать их мне, где бы я ни находился, о чем вы безусловно услышите в свое время, хотя я тогда надеюсь снова стать богатым и не буду остро нуждаться в деньгах.
Прощайте, и да пребудет с вами Бог, как надеюсь, пребудет он со мною, и с Мари и с остальными нами, бурами-переселенцами. Податель сего догонит нас с вашим ответом на нашей первой остановке.
Анри Марэ».
– Лейтенант Даллас, детектив Пибоди. Мы хотели бы поговорить с мистером Томасом Пеллой.
– Мне очень жаль. Мистер Пелла тяжело болен.
— Хорошо, — сказал отец со вздохом, — я полагаю, что мне нужно оправдать его доверие, хотя почему это он выбрал «проклятого англичанина», с которым всегда жестоко спорил, для того, чтобы собрать свои долги, вместо одного из его собственных возлюбленных буров, я, конечно, не знаю. Я кивнул головой и подошел к посланцу Марэ, одному из тех, кто вместе со мной защищал Марэсфонтейн. Это был хороший парень, хотя и пьяница.
– Вот как? А что с ним такое?
— Хеер Аллан, — сказал он, оглянувшись вокруг, — у меня есть и для вас маленькая записка, — и он вытащил из сумки записку, на которой адресат указан не был. Я жадно развернул ее. Она была написана по-французски, чего не понял бы ни один бур, если бы она попала в их руки…
– Боюсь, я не могу обсуждать с вами состояние здоровья мистера Пеллы без его разрешения. Я еще чем-то могу вам помочь?
«Будь смелым и верным и помни, как буду помнить я. О! Любовь моего сердца… прощай, прощай!».