МакНаб кое-как сдержал зевок и посмотрел на доску.
– Это и есть жертва?
Ева просто кивнула, когда парень подошел ближе, чтобы изучить данные. Она знала, что МакНаб работает лучше и усерднее, если он в курсе происходящего.
– Паршивое дело, – произнес он через некоторое время. – И даже хуже, чем просто паршивое. Убийца был явно не один. – МакНаб положил диски в один из карманов своих штанов. – Если на них есть нужная картинка, мы её найдем.
«А если там не будет картинки», - подумала Ева после ухода МакНаба, то это значит, что система безопасности была взломана изнутри. А, зная, как хорошо Рорк оберегал свое имущество, то для этого требовалось сотворить настоящее чудо. Ева повернулась к своему устройству связи, чтобы узнать, где сейчас находится Рорк. Но не успела она набрать его номер, так как он уже вошел в её кабинет с сумкой в руках.
– Ты быстро добрался.
– Я торопился. – Рорк поставил сумку на стул для посетителей. – Где диски?
– Я только что отдала их МакНабу, – ответила Ева, но, увидев, что Рорк сразу же направился к двери, она вытянула вперед руку, делая ему знак остановиться. – Подожди одну минуту. Если допустить, что систему безопасности взломали изнутри, как это можно было бы сделать?
– Как я могу тебе ответить, если я еще не видел этих дисков?
– Давай, ты потом будешь злиться. Как это могли сделать?
Рорк огромным усилием воли заставил себя успокоиться, подошел к автоповару и заказал себе чашку кофе.
– Это можно сделать, если привлечь сотрудников охраны или электронщиков, и здесь нужны были менеджеры высокого уровня. Скорее всего, здесь замешаны оба подразделения, и они работали в паре. Никто из сотрудников такого уровня не прельстился бы на взятку любого вида, зная, что потеряет свою должность.
– Угрозы или шантаж?
– Конечно, все возможно, но и это сомнительно. Для них было бы куда выгоднее прийти ко мне со своими проблемами, нежели взламывать систему безопасности.
– Но мне все равно будут нужны имена.
Рорк поставил чашку с кофе на стол и достал свой карманный компьютер. После недолгих манипуляций, он кивком головы указал на её компьютер.
– Они уже у тебя. И если кто-то из моих людей замешан в убийстве этой женщины, то я хочу узнать об этом в тот же момент, когда это узнаешь ты.
Затем Рорк поднялся и вышел из кабинета, оставляя за собой шлейф едва сдерживаемой ярости. Ева шумно выдохнула, взяла забытую им чашку кофе и выпила его сама.
Глава 4
Ева не сомневалась, что проверка кадров у Рорка была еще строже, чем в Пентагоне, но она все равно просмотреть имена, которые значились в его списке. Все работники были абсолютно чисты. Стало очевидно, что, если ОЭС подтвердит, будто систему безопасности взломали все же изнутри, то ей придется проверить супругов, если таковые имеются, и членов семей.
Но сейчас ей необходимо было известить ближайших родственников жертвы.
Поговорив с ними, Ева какое-то время размышляла о том, что ей потребовалось всего тридцать секунд, чтобы разрушить мир этих обычных людей с самой обычной жизнью. Повернувшись к рабочей доске, Ева подумала, что убийце потребовалось больше времени, чтобы свести с ума Аву Марстерсон и перерезать ей горло. Пусть не так уж и много, но все равно больше.
Ева потерла ладонями глаза, покрасневшие от усталости, затем посмотрела на часы. У нее есть еще пара часов до того, как можно начинать звонить в лабораторию с требованием результатов исследований или же ехать в морг для изучения данных вскрытия жертвы. А пока можно принять душ, чтобы освежиться, прежде чем торопить ОЭС. Ева взяла сумку, которую привез Рорк.
– У тебя есть два часа, чтобы поспать, – сказала она Пибоди, войдя в «загон». – А я собираюсь принять душ.
Александр Степанович Грин
– Хорошо. Я проверила группу «Асанта» по всем мыслимым параметрам. Судя по нулевому результату, ее вообще не существует.
Собрание сочинений в шести томах
– Это просто прикрытие.
Том 6. Дорога никуда. Автобиографическая повесть
– А еще я просмотрела оккультные праздники или важные даты, которые могли бы совпадать с сегодняшним числом, вернее, уже со вчерашним. И тоже ничего не нашла.
– Что ж, это была хорошая мысль. По крайней мере, стоило попробовать. Это точно была сатанинская вечеринка. Может, им и повод был не нужен. Хотя вряд ли, – рассудила Ева. – Все было слишком тщательно продумано и явно спланировано заранее, навряд ли это действо было чем-то спонтанным.
Дорога никуда
*
– Ага, вот просто взяли и устроили ритуальную вечеринку. Ха-ха. О, Господи, – Пибоди потерла глаза, – как мне нужны эти два часа сна.
Часть I
– Ну, так иди. В ближайшем будущем возможность выспаться тебе вряд ли представится.
Сказав так, Ева направилась в душевую. В раздевалке она проверила содержимое сумки и отметила, что Рорк ничего не упустил. Теперь у нее было новое белье, ботинки, брюки, рубашка, куртка, кобура, парализатор, коммуникатор, наручники, новый диктофон, карманный компьютер и наличные деньги. Наличных было намного больше, чем она обычно имела при себе. Ева убрала вещи в шкаф, затем разделась и завернулась в полотенце.
Глава I
Стоя в крохотной душевой кабинке, Ева приказала встроенному компьютеру включить воду температурой в тридцать девять градусов на полную мощность. Из лейки на нее хлынули тонкие тепловатые струйки воды, поэтому Ева закрыла глаза и представила, будто она сейчас находится в своей домашней ванной и по ее телу бьют тугие струи горячей воды, наполняя его восхитительным жаром. Через несколько мгновений она резко обернулась, почувствовав присутствие Рорка, который стоял в узком дверном проеме, засунув руки в карманы.
– Если это все, что может предложить Департамент полиции Нью-Йорка, то я теперь понимаю, почему дома ты принимаешь душ по нескольку часов кряду.
Лет двадцать назад в Покете существовал небольшой ресторан, такой небольшой, что посетителей обслуживали хозяин и один слуга. Всего было там десять столиков, могущих единовременно питать человек тридцать, но даже половины сего числа никогда не сидело за ними. Между тем помещение отличалось безукоризненной чистотой. Скатерти были так белы, что голубые тени их складок напоминали фарфор, посуда мылась и вытиралась тщательно, ножи и ложки никогда не пахли салом, кушанья, приготовляемые из отличной провизии, по количеству и цене должны были бы обеспечить заведению полчища едоков. Кроме того, на окнах и столах были цветы. Четыре картины в золоченых рамах являли по голубым обоям четыре времени года. Однако уже эти картины намечали некоторую идею, являющуюся, с точки зрения мирного расположения духа, необходимого спокойному пищеварению, бесцельным предательством. Картина, называвшаяся «Весна», изображала осенний лес с грязной дорогой. Картина «Лето» – хижину среди снежных сугробов. «Осень» озадачивала фигурами молодых женщин в венках, танцующих на майском лугу. Четвертая – «Зима» – могла заставить нервного человека задуматься над отношениями действительности к сознанию, так как на этой картине был нарисован толстяк, обливающийся потом в знойный день. Чтобы зритель не перепутал времен года, под каждой картиной стояла надпись, сделанная черными наклейными буквами, внизу рам.
– Что ты здесь делаешь? Сейчас же закрой дверь. Сюда любой может войти.
– В отличие от тебя, я за собой дверь всегда закрываю.
Кроме картин, более важное обстоятельство объясняло непопулярность этого заведения. У двери, со стороны улицы, висело меню – обыкновенное по виду меню с виньеткой, изображавшей повара в колпаке, обложенного утками и фруктами. Однако человек, вздумавший прочесть этот документ, раз пять протирал очки, если носил их, если же не носил очков, – его глаза от изумления постепенно принимали размеры очковых стекол.
– Вообще-то у копов не принято заходить в душ, когда там находится другой полицейский. Что ты делаешь?
Вот это меню в день начала событий:
– Снимаю одежду, чтобы она не намокла. Это вполне нормальная процедура.
Ресторан «Отвращение»
1. Суп несъедобный, пересоленный.
2. Консоме «Дрянь».
3. Бульон «Ужас».
4. Камбала «Горе».
5. Морской окунь с туберкулезом.
6. Ростбиф жесткий, без масла.
7. Котлеты из вчерашних остатков.
8. Яблочный пудинг, прогоркший.
9. Пирожное «Уберите!».
10. Крем сливочный, скисший.
11. Тартинки с гвоздями.
– Тебе нельзя сюда входить. – Увидев, что Рорк снял рубашку и теперь кладет ее на скамейку, Ева ткнула в него пальцем и скомандовала: – Сейчас же прекрати раздеваться! Здесь едва хватает места для меня. Кроме того…
Ниже перечисления блюд стоял еще менее ободряющий текст:
– Систему безопасности взломали изнутри, так что сегодняшний день будет очень тяжелым. А сейчас я хочу принять душ и, поскольку моя мокрая и голая жена находится здесь, то я хочу и её тоже.
«К услугам посетителей неаккуратность, неопрятность, нечестность и грубость».
Он шагнул в кабинку и обнял её.
Хозяина ресторана звали Адам Кишлот. Он был грузен, подвижен, с седыми волосами артиста и дряблым лицом. Левый глаз косил, правый смотрел строго и жалостно.
– Мало того, что эта душевая кабинка размером с гроб, так еще и шума здесь слишком много, учитывая напор воды.
Открытие заведения сопровождалось некоторым стечением народа. Кишлот сидел за кассой. Только что нанятый слуга стоял в глубине помещения, опустив глаза.
– Можно прийти к компромиссу…
Повар сидел на кухне, и ему было смешно.
– Позже, – ответил Рорк и привлек её к себе. – Позже, – повторил он и поцеловал жену.
Из толпы выделился молчаливый человек с густыми бровями. Нахмурясь, он вошел в ресторан и попросил порцию дождевых червей.
– К сожалению, – сказал Кишлот, – мы не подаем гадов. Обратитесь в аптеку, где можете получить хотя бы пиявок.
Прежде, чем их губы сомкнулись, Ева заглянула ему в глаза и увидела в них волнение и усталость. Рорк так редко демонстрировал подобные эмоции даже ей, самому близкому человеку, что Ева инстинктивно обвилась вокруг него. Он сейчас нуждался в ней. Она поняла, что Рорку сейчас нужна не просто физическая близость, ему нужно почувствовать, что он не одинок.
– Старый дурак! – сказал человек и ушел. До вечера никого не было. В шесть часов явились члены санитарного надзора и, пристально вглядываясь в глаза Кишлота, заказали обед. Отличный обед подали им. Повар уважал Кишлота, слуга сиял; Кишлот был небрежен, но возбужден. После обеда один чиновник сказал хозяину.
Ему нужно было дотронуться до нее, почувствовать ее вкус, ощутить, как она движется. Еще раз осознать, как они близки и дороги друг другу.
– Итак, это только реклама?
– Если об этом кто-нибудь узнает, – прошептала она ему на ухо, – то надо мной будут смеяться до конца дней. – Ева слегка укусила его за мочку уха. – Так что сделай так, чтобы это было великолепно.
– Да, – ответил Кишлот. – Мой расчет основан на приятном после неприятного.
Её сердце громко стучало в груди, когда он вошел в нее.
Санитары подумали и ушли. Через час после них появился печальный, хорошо одетый толстяк; он сел, поднес к близоруким глазам меню и вскочил.
– Хорошее начало.
– Это что? Шутка? – с гневом спросил толстяк, нервно вертя трость.
Он рассмеялся – неожиданный и приятный всплеск веселья, смешанного с наслаждением. Под шум, издаваемый старыми трубами душевой, он слегка замедлил свои движения, снизив скорость этой гонки. Затем Рорк повернул голову, снова нашел её губы и увлек их обоих в омут наслаждения. Какое-то время им обоим казалось, что они находятся в мерцающем колодце, сотворенным из одних лишь чувств и эмоций.
– Как хотите, – сказал Кишлот. – Обычно мы даем самое лучшее. Невинная хитрость, основанная на чувстве любопытства.
– Нехорошо, – сказал толстяк.
– Но…
– Нет, нет пожалуйста! Это крайне скверно, возмутительно!
– В таком случае…
– Очень, очень нехорошо, – повторил толстяк и вышел. В девять часов слуга Кишлота снял передник и, положив его на стойку, потребовал расчет.
– Малодушный! – сказал ему Кишлот. Слуга не вернулся. Побившись день без прислуги, Кишлот воспользовался предложением повара. Тот знал одного юношу, Тиррея Давенанта, который искал работу. Переговорив с Давенантом, Кишлот заполучил преданного слугу. Хозяин импонировал мальчику. Тиррей восхищался дерзаниями Кишлота. При малом числе посетителей служить в «Отвращении» было нетрудно. Давенант часами сидел за книгой, а Кишлот размышлял, чем привлечь публику.
Повар пил кофе, находил, что все к лучшему, и играл в шашки с кузиной.
Впрочем, у Кишлота был один постоянный клиент. Он, раз зайдя, приходил теперь почти каждый день, – Орт Галеран, человек сорока лет, прямой, сухой, крупно шагающий, с внушительной тростью из черного дерева. Темные баки на его остром лице спускались от висков к подбородку. Высокий лоб, изогнутые губы, длинный, как повисший флаг, нос и черные презрительные глаза под тонкими бровями обращали внимание женщин. Галеран носил широкополую белую шляпу, серый сюртук и сапоги до колен, а шею повязывал желтым платком. Состояние его платья, всегда тщательно вычищенного, указывало, что он небогат. Уже три дня Галеран приходил с книгой, – при этом курил трубку, табак для которой варил сам, мешая его со сливами и шалфеем. Давенанту нравился Галеран. Заметив любовь мальчика к чтению, Галеран иногда приносил ему книги.
В разговорах с Кишлотом Галеран безжалостно критиковал его манеру рекламы.
– Ваш расчет, – сказал он однажды, – неверен, потому что люди глупо доверчивы. Низкий, даже средний ум, читая ваше меню под сенью вывески «Отвращение», в глубине души верит тому, что вы объявляете, как бы вы хорошо ни кормили этого человека. Слова пристают к людям и кушаньям. Невежественный человек просто не захочет затруднять себя размышлениями. Другое дело, если бы вы написали: «Здесь дают лучшие кушанья из самой лучшей провизии за ничтожную цену». Тогда у вас было бы то нормальное число посетителей, какое полагается для такой банальной приманки, и вы могли бы кормить клиентов той самой дрянью, какую объявляете теперь, желая шутить. Вся реклама мира основана на трех принципах: «хорошо, много и даром». Поэтому можно давать скверно, мало и дорого. Были ли у вас какие-нибудь иные опыты?
– Десять лет я пытаюсь разбогатеть, – ответил Кишлот. – Нельзя сказать, чтобы я придумывал плохо. Мне не везет. В моих планах чего-то не хватает.
– Не хватает Кишлотов, – смеясь, сказал Галеран. – Драгоценный фантазер, будь в городе только две тысячи Кишлотов, вы давно уже покачивались бы на рессорах и приказывали жестом руки. Расскажите, в чем вам не повезло.
Кишлот махнул рукой и перечислил свои походы на общественный кошелек.
– Я держал, – сказал он, – булочную, кофейную и зеркальный магазин. Магазин имел вывеску: «Все красивы», – а в объявлении на окне говорилось, что из десяти женщин, купивших у меня зеркало, девять немедленно находят себе мужа. Вот вам пример рекламы вашего типа! Дело не пошло. Торгуя булками, я объявил, что запекаю в каждую тысячную булку золотую монету. Была давка у дверей по утрам, но произошло так, что в конце недели одна монета оказалась фальшивой, и я познакомился со следственными властями. Кафе «Ручеек» было устроено, как настоящий ручеек: среди цветов, по жестяному руслу текло горячее кофе с сахаром и молоком. Каждый зачерпывал сам. Но все думали, что поутру в это русло сметают пыль. Теперь – «Отвращение». Я рассчитывал, что город взбесится от интереса, а между тем моя торговля вводит меня в убыток.
– Вполне понятно, – сказал Галеран. – Я уже изложил вам свое мнение на этот счет. Тиррей, принеси мне еще стакан кофе.
Давенант принес кофе и увидел, что у ресторана «Отвращение» остановился щегольской экипаж, управляемый кучером, усеянным блестящими пуговицами. Из экипажа вышли две девушки в сопровождении остроносой и остроглазой дамы, имевшей растерянный вид. Кишлот подбежал к двери, отвесив низкий поклон. Галеран задумчиво наблюдал эту сцену, а Давенант смутился, увидев девушек, несомненно принадлежавших к обществу, красивых и смеющихся, одетых в белые костюмы, белые шляпы, белые чулки и туфли, под зонтиками вишневого цвета. Одну из них еще рано было называть девушкой, так как ей было двенадцать лет, вторая же, семнадцатилетняя, никак не могла быть кем-нибудь иным, как девушкой.
Их спутница вскричала:
– Роэна! Элли! Я решительно протестую! Посмотрите на вывеску! Я запрещаю входить сюда.
– Но мы уже вошли, – сказала девочка, которую звали Элли. – На вывеске стоит «Отвращение». Я хочу самого отвратительного!
Пока она говорила, Роэна пожала плечами и, гордо подняв голову, переступила запретный порог.
– Надеюсь, вы не будете применять силу? – спросила она пожилую даму.
– Я запрещаю! – беспомощно повторила гувернантка, тащась за девушками.
Смешливый Кишлот обратился к Элли:
– Если маленькая барышня хочет, чтобы их старшая сестрица пожаловали, она должна ей сказать, что «Отвращение» только для виду, а кушать здесь одно удовольствие.
Гувернантка Урания Тальберг, изумленная словами Кишлота, но ими же и смягченная, так как ей польстило быть хотя на один миг сестрой хорошеньких девушек, возразила:
– Вы ошибаетесь, любезный, так как я наставница этих своевольных детей. Надеюсь, вы не заставите нас приглашать доктора после вашей стряпни?
– Если он и будет приглашен вами, – воскликнул Кишлот, – то лишь затем, чтобы провозгласить чудесный цвет лица трех леди, а также их бесподобный пульс.
– Ну, посмотрим, – снисходительно отозвалась Урания, присаживаясь к столу, где уже сидели Элли и Роэна. Они осматривались, а Давенант смотрел на них, опустив руки и широко раскрыв глаза. Такие создания не могли есть из обыкновенных тарелок, но в ресторане не было золотых блюд.
На его выручку Кишлот бросился подавать сам, мечтая уже, что ресторан «Отвращение» стал модным местом, куда стекаются кареты и автомобили.
– Вот, мы сели, – сказала Урания. – Что же дальше?
– Что это значит? – спросила Роэна, строго указывая на меню, где значилось: «Тартинки с гвоздями».
– Тартинки с гвоздями, – объяснил Кишлот, – это такие тартинки, в которых нет ничего, кроме хлеба, масла, ветчины, икры или варенья. А относительно гвоздей написано для тех, кто – как бы сказать? – Любопытен…
– Вроде нас, – перебила Элли. – Действительно, мы любопытны, но нам нисколько не стыдно!
– Элли! – застонала Урания.
– Многоуважаемая Урания Тальберг, – ответила непокорная девочка, – папа сказал, что сегодня мы можем делать решительно все, что хотим. Глупо было бы, если бы мы не воспользовались… Хозяин!
– Я здесь, барышня.
– Свариваются ли гвозди в желудке? И какой они толщины?
– Хозяин шутит, – решил вставить Давенант, чувствовавший себя так хорошо и неловко, что не знал, как приступить к своим обязанностям.
– Но мы тоже шутим, – ответила Элли, внимательно смотря на него. – Нам весело. Значит, ничего такого не будет? Очень жаль. В таком случае принесите мне молока.
– Чашку молока! – повторили Давенант и Кишлот.
– Чашку кофе и печенье, – заявила Роэна.
– Печенье! Кофе! Молоко! – закричал Давенант и, бросившись на кухню, чуть не сшиб хозяина, предоставив ему допытываться, не пожелает ли чего-нибудь гувернантка. Он вскочил на кухню и стал трястись от нетерпения над головой повара, который, торопясь, пролил кофе и расплескал молоко. Пока Давенант добывал эту пищу для фей, Кишлот принес сахар, печенье, салфетки и, удостоившись от Урании Тальберг приказания подать стакан холодной воды, явился с ним из-за стойки гордо и строго, дунув на стакан неизвестно зачем и каждому движению придав характер события. Все это очень забавляло девушек, вызывая свет смеха в их лицах и терзая гувернантку, стремившуюся поскорее оставить «вертеп».
Давенант вбежал, таща поднос с кофе и молоком. Заботливо расставил он чашки, опасаясь задеть необыкновенные существа, около которых метался так близко. Он отошел к буфету и стал жадно смотреть.
– Рой, – неосторожно сказала Элли сестре, подмигивая в сторону Галерана, сидевшего неподалеку от девушек, – вот там один из отравившихся пищей дома сего.
– Отравился и умер, и похоронили его, – громко подхватил засмеявшийся Галеран.
– Ах! – вздрогнула гувернантка.
– Элли! – зашипела Роэна.
Девочка, услышав голос осмеянного незнакомца, увела голову в плечи, глаза ее стали круглы и неподвижны. Вцепившись руками в чашку, чтобы не завизжать от хохота, она стиснула колени, скрючив пальцы ног, и, вспотев, пересилила себя.
– Уф-ф! Уф-ф! – едва слышно отдышалась Элли сквозь зубы.
Урания побледнела.
– Довольно! – заявила она, дрожа от негодования. – Какой стыд!
– Извините, – гордо обратилась Роэна к Галерану. – Моя сестра очень несдержанна.
– Эх ты! – горестно прошептала Элли.
– Я рад видеть детей Футроза, – добродушно ответил Галеран. – Я страшно рад, что вам весело. Мне самому стало весело.
– Как, вы нас знаете?! – вскричала Элли.
– Да, я знаю, кто вы. Мое имя вам ничего не скажет: Орт Галеран.
Он встал, поклонясь так непринужденно, хотя сдержанно, что даже чопорная Урания вынуждена была ответить на его приветствие движением головы. Девушки сидели молча. Элли ущипнула себя за руку, а Роэна заинтересованно взглянула на человека, чье простое обращение подчеркнуло, а затем обратило в шутку неловкость девочки.
Давенант с завистью слушал внезапный разговор, печально думая, что он никогда не смог бы подражать Галерану. Каково было его изумление, смятение и восторг, когда Галеран, видя, что посетительницы собираются уходить, обратился к девушкам так неожиданно, что Урания онемела.
– Подарите немного внимания этому молодому человеку, который стоит там, у вазы с яблоками. Его зовут Тиррей Давенант. Он очень способный, хороший мальчик, сирота, сын адвоката. Ваш отец имеет большие связи. Лишь поверхностное усилие с его стороны могло бы дать Давенанту занятие, более отвечающее его качествам, чем работа в кафе.
– Что вы сказали? – крикнул Давенант. – Разве я вас просил?
Кишлот испуганно замахал руками, морщась и качая головой, даже указал пальцем на лоб.
Но было уже поздно. Давенант попал в свет общего внимания, и Элли, страшно довольная скандализованностью гувернантки, смело улыбнулась мальчику, тотчас шепнув сестре:
– Будем, как Аль-Рашид. Почему бы не так?
– Тиррей прав, – согласился, нимало не смущаясь, Галеран, – он меня ни о чем не просил. Эта мысль пришла мне в голову самостоятельно. Я думаю, что после такого моего выступления ваши впечатления приобретут цельность. В самом деле: странное кафе, странные посетители, – странность на странность дает иногда нечто естественное. А что может быть естественнее случайности? И я подумал: дурного ничего нет в моих словах, случай же налицо. Всегда приятно сделать что-нибудь хорошее, не так ли? Вот и все. Возьмите на себя роль случая. Право, это неплохо…
– Однако… – нашла наконец силу и дыхание заговорить гувернантка, – я неприятно удивлена. О боже! Какой ужасный день. Роэна! Элли! Нам совершенно пора идти.
Бессвязно проклокотав шепотом о неприличии сидеть долее за ужасным столом хотя бы еще одну ужасную минуту ужасного дня, Урания Тальберг, встав, строго посмотрела на бессознательно подошедшего Давенанта. Она вновь уселась, найдя совершенно некстати, что этот диковатый юноша с длинными руками довольно мил. Откровенное лицо Давенанта предстало нервной даме во всей беззащитности охвативших его надежд. Искренние серые глаза при полудетской линии рта и правильных чертах были его заступниками. В его привлекательности отсутствовала примитивность подростка: сложный характер и сильные чувства подмечались наблюдательным взглядом, но девушки видели, не разбираясь во всем этом, просто понравившегося им мальчика с встревоженным лицом и красивыми глазами, темноволосого и печального.
– Чего же вы хотите? – сказала Урания Галерану. – Я, право, не знаю… Это так неожиданно. Роэна! Элли!
Сконфуженный Давенант с тяжелым сердцем ожидал разрешения сцены, возникшей по мысли Галерана, которого он теперь проклинал. Всех выручил природный такт Элли, решившей, что шутливый тон будет уместнее всякой торжественности.
– Обожаю неожиданности! – сказала она. – Рой тоже любит неожиданности. Ведь правда, дорогая сестрица? Итак, мы решили в сердце своем: мы – «случайности». А вы – вы почему молчите? Ведь все это о вас!
Давенант, запинаясь, сказал:
– Заговорил не я. Сказал Галеран, чего я ему никогда не прощу.
– Но он угадал? – осведомилась Роэна тоном взрослой дамы.
Давенант ответил не сразу. Он сильно покраснел, выразив беглым движением лица нестерпимое желание удачи.
– Да. Если бы…
То была вырвавшаяся просьба о судьбе и пощаде. Волнение помешало ему сказать еще что-нибудь. Однако сочувственное любопытство девушек уже было на его стороне. Перемигнувшись, они подошли к Давенанту, говоря одна за другой:
– Вы, конечно, понимаете…
– Что ваш друг…
– Что в кафе «Отвращение»…
– С кушаньем «Неожиданность»…
– Произошло движение сердца…
– Мы клянемся вашей галереей: зимним летом и осенней весной…
– Постой, Рой!
– Не перебивай, Элли!
– Я не перебиваю. Мы сегодня делаем, что хотим. Тампико сделает все.
– Сделает все, что мы пожелаем! – воскликнула Элли, сердито смотря на Уранию, стоявшую уже у двери и саркастически поджавшую губы. – Придите завтра к нам. Хорошо? А мы сами скажем отцу. Вы уж с ним самим и поговорите. Якорная улица, дом 9 – это наш дом. Не раньше одиннадцати. Прощайте! – Элли неожиданно подбежала к Галерану, покраснела, но решилась и закончила: – Какой вы чудесный человек! Вы сказали просто, так просто… И так всегда надо говорить. Впрочем, я вам напишу, сейчас я думаю много и бестолково. Куда писать? Сюда? В «Отвращение»? Кому? Неожиданности?
– Элли! – воззвала Урания со стоном и хрипом.
Девочка кивнула ей. Стихнув, она присоединилась к сестре.
Кишлот тяжко вздохнул, почесывая бровь. Галеран загадочно улыбался.
Давенант двинулся к двери, затем оглянулся на хозяина и попятился.
Стало тихо в кафе. Живые голоса смолкли. Выбежав на блеск улицы, девушки раскрыли зонтики и, безмерно гордые своим приключением, уселись на сиденье коляски.
Вожжи поднялись, натянулись, и пунцовые цветы с белыми листьями умчались в ливень света, среди серых грив и беглых лучей. Еще раз в стекле двери блеснул красный оттенок, а затем по пустой улице проехал в обратную сторону огромный фургон, нагруженный ящиками, из которых торчала солома.
Глава II
Урбан Футроз так любил своих дочерей, что не отказывал им ни в чем: в награду за это ему никогда не приходилось раскаиваться в безмерной уступчивости любым просьбам избалованных девушек. Футроз родился бездельником, хотя его состояние, ум и связи легко могли дать этому здоровому, далеко не вялому человеку положение выдающееся. Однако Футроз не имел естественной склонности ни к какой профессии, и всякая деятельность, от науки до фабрикации мыла, равно представлялась ему не стоящей внимания в сравнении с тем, единственно важным, что – странно сказать – было для него призванием: Футроз безумно любил чтение. Книга заменяла ему друзей, путешествие, работу, спорт, флирт и азарт. Иногда он посещал клуб или юбилейные обеды своих сверстников, выдвинувшихся на каком-либо поприще, но, затворясь в библиотеке, с книгой на коленях, сигарами и вином на столике у покойного кресла, Футроз жил так, как единственно мог и хотел жить: в судьбах, очерченных мыслями и пером авторов.
Его жена, Флавия Футроз, бывшая резкой противоположностью созерцательного супруга, после многолетних попыток вызвать в Футрозе брожение самолюбия, треск тщеславия или хотя бы стыд нормального мужчины, добровольно остающегося ничтожеством, развелась с ним на четвертом году после рождения второй дочери, став женой военного инженера Галля. Она иногда переписывалась с Футрозом и дочерьми, сумев придать новым отношениям приличный тон, но не удержав сердца детей. Девочки еще больше полюбили отца, а когда ему удалось вполне понятно для юных голов доказать им неизбежность такой развязки, не осуждая жену, даже оправдывая ее, – всех трех соединил знак равенства. Девочки открыли, что отец чем-то похож на них, и приютили его в сердце своем. Там занял он уютное, вечное место – наполовину сверстник, наполовину отец.
Андрей ВОРОНИН
К такому-то человеку, представляя его сделанным из железа и золота, должен был явиться Тиррей Давенант. Когда девушки уезжали, он еще некоторое время смотрел на дверь даже после того, как стало пусто на мостовой, и опомнился лишь, когда увидел фургон с ящиками.
ВРЕМЯ ВСПОМНИТЬ ВСЕ
Вздохнув, Кишлот скептически поджал нижнюю губу, занявшись уборкой посуды, которую Давенант охотно оставил бы немытой, чтобы красовалась она в хрустальном ящике во веки веков.
– Однако вы смелый оригинал, – сказал Кишлот Галерану. – Репутация моего кафе укрепится теперь в светских кругах. Не так, так этак. Не тартинки с гвоздями, так рекомендательная контора.
– Вы не правы именно потому, что правы буквально, – возразил Галеран, набивая трубку. – Но вы не поймете меня.
– Что говорить: я, разумеется, бестолков, – отозвался Кишлот, – а вы человек ученый. Действительно вы знаете их отца?
– Да. Прежний садовник Футроза был мой приятель. Тиррей, не рассердился ли ты?
– Вначале я рассердился, – ответил Давенант, вспыхнув. – Я испугался.
Глава 1
– Чего?
– Не знаю.
Такси медленно ехало по улице, которую и улицей-то назвать было неудобно. С одной стороны тянулся заводской забор, из-за которого плыл удушливый запах плавленой пластмассы, а с другой стороны узкой асфальтовой ленты, лишенной тротуаров, шел пустырь – перекопанный, с обломками бетонных плит, торчащих из-под земли, с гнутыми прутами арматуры. Тут лежали брошенные неизвестно с каких времен бетонные кольца, похожие на огромную разрубленную на куски змею.
– Хорошо. А затем?
– Рад был, конечно, что там говорить! – крикнул Кишлот. – Прожить жизнь слугой тоже несладко, это уж так. Ветрогонки-то забудут сказать отцу.
Уже смеркалось, такси ехало медленно, к чему спешить? Связавшись по рации с коллегами, таксист понял, ни на одной стоянке меньше часа пассажира ждать не придется. Тут, вдалеке от жилых домов, царила мертвая тишина, день же будний, транспорт ходит исправно, желающих прокатиться с ветерком под музыку наберется мало, разве что какие-нибудь кавказцы с бабами решат поразвлечься или вьетнамцы с огромными сумками, набитыми барахлом, захотят завезти товар на другую квартиру. Но таксист на то и таксист, чтобы смотреть в оба. Случайного пассажира можно подхватить и по дороге, а не на стоянке.
– Скорей я не был рад, – пояснил Давенант, обращаясь к Галерану. – Но вдруг стало приятно дышать. И больно. Они не ветрогонки, – задумчиво продолжал он, бессознательно удерживая блюдечко Элли, которое Кишлот так же машинально тянул у него из рук. – О! Я очень хотел бы всего такого! – вскричал Давенант. Отдав блюдечко, он встрепенулся и смахнул крошки. – Как вы думаете, что теперь может быть?
И точно, парень, сидевший за рулем, увидел двух мужчин, спешащих по пустырю к улице. В руках у одного была наполовину выпитая бутылка. Держались они на ногах довольно твердо, сомнений не оставалось – эти двое возможные клиенты. Правда, случалось и так, что подвыпивший человек вскинет руку, остановит машину, а потом лишь попросит прикурить.
– Об этом рано говорить, – сказал Галеран. – Завтра увидимся, ты мне расскажешь, как ты ходил туда и что там произошло. Я должен идти.
Но у этих двоих сигареты торчали в зубах, исправно дымились. Таксист сбросил скорость, чтобы не проскочить возможных клиентов.
– Почему вы так добры ко мне?
– На такие вопросы я не отвечаю. Сам не могу устроить твою судьбу, а случай был соблазнителен.
Еще не добежав до улицы, один из мужчин громко крикнул:
Галеран ушел, и Давенант вскоре после того опять начал обслуживать посетителей или отваживать любопытных, заходящих подпустить колкость, чтобы затем выйти, пожимая плечами. Когда Кишлот запер кафе, было уже девять часов вечера. Подметая залу, мальчик увидел забытую Галераном книгу и взял ее к себе, в свою каморку за кухней. Ввиду важности ожидающего Давенанта события – идти завтра к Урбану Футрозу – Кишлот разрешил юноше отсутствовать три часа – от десяти утра до часу дня – и надавал ему столько советов, как держаться, говорить, войти, уйти и так далее, что Давенант просто ему не поверил. Кишлот нарисовал двойной образец – унижения и дерзкого вызова, сам не замечая, что перепутал принципы кафе «Отвращение» с приемами слезливых нищих. Давенант был рад, когда отделался от него. Не скоро он заснул, то начиная читать в книге о дьявольском игроке Мофи, который видел в зрачках противника отражение его карт, то продолжая носить стаканы с молоком на заветный стол, где сидели дети Футроза. Из них двух стало четыре, а потом больше, и он был в плену этих прекрасных лиц, милостиво дозволяющих ему слушать свою болтовню. Сон пожалел его наконец. Давенант спал, видя во сне замки и облака, и, встав утром, начал волноваться, едва протерши глаза.
– Эй, шеф, стой! – и махнул рукой с бутылкой, затыкая горлышко большим пальцем, чтобы ни капли не пролилось на землю.
У него был старенький синий костюм, купленный за гроши на деньги первого жалованья, и соломенная шляпа с порыжевшей лентой.
Брать этих пассажиров таксисту особо не хотелось, страшно стало – двое здоровенных лбов, коротко стриженые, с темными от загара лицами, широкие в плечах. Уже случалось, что сядут, а потом не заплатят. С такими лучше не спорить, заедут бутылкой по голове и бросят в машине, а то и выкинут вон, и хорошо, если не под колеса встречного грузовика.
Он подровнял ножницами бахрому воротничка, начистил, как медь, башмаки и, поскорее хлебнув кофе, сумрачно выслушал последние наставления Кишлота, желавшего, чтобы Давенант, как бы случайно, сказал Футрозу, что «Отвращение» есть, в сущности, «Приятное разочарование» – небезынтересное для любознательных джентльменов, изучающих нравы города.
Один из мужчин рванул на себя дверцу и плюхнулся на переднее сиденье. Второй забрался на заднее, и они оба расхохотались:
Давенант страшно жалел, что нет Галерана, который являлся не раньше полудня, – видеть этого человека теперь было для него равно дружескому напутствию.
– Видишь, на ловца и зверь бежит. Только мы подумали с ветерком прокатиться, тут и машина. Небось, наши мысли учуял?
Еще ничего не случилось, но кафе «Отвращение» с его посвистывающими стенными часами и полом, бывшим ниже улицы на три ступени, уже томило Давенанта, как скучное воспоминание. Повар начал допытываться, куда это идет слуга, одевшись, как в праздник, вместо полотняной куртки и тикового передника. Давенант скрыл от него истину, так как повар имел насмешливый ум. Он объяснил, что Кишлот будто бы дал ему поручение. Усомнясь, повар раздраженно передвинул кастрюлю и сказал:
В салоне резко запахло перегаром, пропитавшим тела и одежду сигаретным дымом.
– Тоже… с секретами.
– Музон включи, – сказал тот, что сел на переднее сиденье, и, не дожидаясь пока шофер сам включит магнитолу, широким коротким пальцем вогнал торчащую из приемника кассету, отрегулировав громкость. – Ну вот, так веселее будет.
Как ни подталкивал Давенант взглядом стрелки часов, ему хватило времени сделать свою обычную утреннюю работу: протереть окна, развесить бумажки для мух, написать меню, и лишь после того, с неохотой, уступившей явной необходимости, часы пробили десять. Меж тем его жажда событий теряла свою ревнивую чистоту от разных замечаний Кишлота: «Хотя ты и нацепил галстук, однако поворачивайся проворнее», или: «Где твои глаза? Не упали ли они в молоко для девочек?» Случайно его не было за стойкой, когда Давенант складывал ножи и вилки на обычное место буфета. Схватив шляпу, юноша отправился быстрым шагом и начал бродить по городу, медленно и неуклонно приближаясь к Якорной улице. Не было еще одиннадцати часов, но он уже разыскал дом Футроза – старинное здание из серого камня, с большими окнами и входом посредине фасада. Набравшись решимости, Давенант приблизился к огромной двери. На его робкий звонок явилась строгая пожилая горничная, с чем-то таким в лице, что делало ее частью этой волнующей Давенанта семьи. Неловко прошел он за горничной в гостиную. Пытаясь объяснить причину своего посещения, Давенант сказал:
– Куда едем?
– Вчера мне назначили… Какое-то дело…
– Пока вперед.
Но горничная перебила его:
– Если поездка на два рубля, то, ребята, лучше выйдите, я в парк спешу.
– Я уже знаю это, вас ждут. Садитесь и обождите. Я передам.
Мужчины переглянулись и сидевший на заднем сиденье хлопнул водителя по плечу:
Давенант уселся на стул. Прежде всего он начал вслушиваться, не звучит ли где-нибудь женский смех. Ничего такого не слыша, предоставленный самому себе, он с любопытством осмотрелся и даже вздохнул от удовольствия: гостиная была заманчива, как рисунок к сказке. Ее стены, обтянутые желто-красным шелком турецкого узора, мозаики и небольшие картины развлекали самое натянутое внимание. Ковер цвета настурций, с фигурами прыгающих золотых кошек, люстра зеленого хрусталя, подвешенная к центру лепной розетки цвета старого золота, бархатные портьеры, мебель красного дерева, обитая розовым тисненым атласом, так сильно понравились Давенанту, что его робость исчезла. Обстановка согрела и оживила его. Великолепные растения с блестящими тяжелыми листьями стояли в фаянсовых вазах против трех больших окон. Рисунок ваз изображал летучих мышей над сумеречными холмами, Стеклянная дверь, ведущая на террасу, была раскрыта; за ней блестели небо и сад. Маятник каминных часов мерно касался невидимой однотонной струны низкого тембра.
– Не дрейфь, покатаемся на славу. Заплатим, не обидим. Езжай пока к проспекту, а там осмотримся, – и двое пассажиров тут же забыли, что находятся в машине не одни. Шофера они перестали воспринимать, как не воспринимали всех людей, бывших слабее их или ниже ростом.
– Витек, чем тогда кончилось?
Давенант засмотрелся на отрадную пестроту гостиной, не слыша, как вошел Футроз. Он вскочил, лишь когда увидел владельца дома перед собой. Но не колоссальный денежный туз с замораживающими роговыми очками стоял перед ним, а человек весьма успокоительной наружности – невысокий, худой; его черные волосы спускались бакенами до середины щек, придавая одутловатому бритому лицу с большим ртом и желтым оттенком кожи характерную остроту. Улыбка Футроза открывала перламутровой чистоты зубы; при этом на его щеках появились заразительно веселые ямочки, родственные ямочкам Элли. В его черных глазах мелькала искра иронии. Когда Футроз говорил, эта искра разгоралась и освещала все лицо, отчего взгляд менялся, становясь добродушно-серьезным. Отрывистый голос заканчивал этот облик, за исключением не упомянутого нами серого костюма и манеры дергать иногда левой рукой пуговицу жилета.
– Чем, чем… Я ему всадил штык-нож в горло и провернул два раза.
Усадив Давенанта против себя, Футроз сказал:
– По самую рукоятку? – оживившись, поинтересовался сидевший сзади.
– Посмотрим, нельзя ли сделать для вас что-либо полезное. Девочки мне все рассказали, и я готов поддержать их желание устроить вашу судьбу. Вы не стесняйтесь меня. Ваш хозяин, как я слышал, – занятный оригинал. Расскажите мне о своей жизни!
Чтобы иметь возможность разговаривать, он сильно подался вперед, и его голова оказалась между водителем и Витьком.
Его простая манера выказывала несомненное расположение, и Давенант избавился от беспокойства, навеянного советами Кишлота. Но только он начал говорить, как в гостиную вошло существо о двух головах: Роэна обнимала сестру сзади, установясь подбородком в волосы Элли. Заметив Давенанта, девушки остановились и, задумчиво кивая ему, вышли, пятясь, в том же нераздельном положении тесного объятия. Дверь прикрылась. За ней раздались возня и откровенный взрыв хохота.
– Конечно, по рукоятку. Я даже пальцы в кровь испачкал. А второй на меня завалился, но уже с дыркой в башке был. Я чуть из-под них выбрался, весь в крови вымазался, как свинья в грязи. А она липкая, и бронежилет к животу приклеился. Представь себе, весь в крови, с головы до ног, а на самом ни одной царапины.
Встретив и проводив дочерей укоризненным взглядом, Футроз сказал просиявшему Давенанту:
– Что мне представлять, сам такой был, – и мужчины ударили по рукам.
– Вы начали говорить. Выкладывайте свою биографию, после чего займемся обсуждением наших возможностей.
– Дай бутылку. Шеф, ты потише езжай, а то в горло не попадает. За воротник льется, – Ты, Андрюха, смотри не захлебнись, – сказал Витек.
– Видите ли, – сказал Давенант, невольно посматривая на дверь, – самое интересное для меня то, что мой отец исчез без вести одиннадцать лет назад. Так и осталось неизвестным, куда он девался, – жив он или умер. Мне было тогда пять лет, и я помню, как моя мать плакала. Он вышел вечером, сказав, что направляется к одному клиенту – получить долг. Больше его никто не видел, и никто никогда не мог узнать о его участи, несмотря на всякие справки.
– Если бы это был спирт, может и захлебнулся бы, – Андрюха, широко раскрыв рот, принялся заливать в него водку.
– Следовательно, – заметил Футроз, после приличествующего молчания, – ваш отец не заходил к клиенту, иначе был бы некоторый материал для решения таинственного вопроса.
Такси тряхнуло на выбоине, и пассажир закашлялся, широко разведя колени сплюнул на рифленый резиновый коврик.
– Да! И еще более, тот человек отсутствовал, – он уезжал в Сан-Риоль. Никак не мог он быть у него.
– Давай, допью. – Витек забрал бутылку и в три глотка осушил ее.
– Действительно!
Затем он, отворив боковое стекло, швырнул ее так, как бросают гранаты – по восходящей траектории.
– Когда я вырос, – продолжал Давенант, вздохнув, – многое мне приходило на ум. Я старался понять и читал книги о различных исчезновениях. Но только один раз что-то похожее на мои мысли представилось мне, очень странное.
Бутылка ударилась в бетонный забор и разлетелась, сверкнув осколками.
– Мне интересно знать, рассказывайте.
– Куда, все-таки, едем, мужики? – поинтересовался таксист.
Впереди на перекрестке уже замаячил светофор.
– Это было так: я чистил башмаки, кто-то прошел за окном, и я вспомнил отца. Мне представился ночной дождь, ветер, а отец, будто бы размышляя, как достать денег, задумался и очутился в гавани – далеко, около нефтяных цистерн. Он стоял, смотрел на огни, на воду, и вдруг все огни погасли. Почему погасли? Неизвестно: так я подумал. Стало тихо. Дунет ветер, плеснет вода. – И он услышал, знаете… стук барабана: солдаты вышли из переулка и прошли мимо него: «Раз-два… Раз-два…», – а впереди шел барабанщик с темным лицом. Барабан гремел в ночной тьме, но нигде не было огней. Все спали или притаились… Конечно, дико! Я знаю! – вскричал Давенант, торопясь досказать. – Но барабан бил. Вдруг мой отец очнулся. Он пошел прочь и видит – это не та улица. Идет дальше – это не тот город, а какой-то другой. Он испугался, а потом заболел и умер … В больнице, должно быть, – прибавил Давенант, с облегчением видя, что Футроз слушает его без насмешки. – Но он жив… Я иногда чувствую это. Большей частью я знаю, что он умер.
– Направо? Налево сворачивать?
Сведя так удачно воображение с здравым смыслом, Давенант умолк.
– Как на танке. Рули прямо и никого не бойся, – расхохотался Витек, поглядывая на таксиста.
Футроз спросил:
– Не могу, машина не моя. Да и броня у нее тонкая – не танковая.
– Как это у вас получилось?
– Тогда налево, – и Витек повернулся всем телом к другу, развалившемуся на заднем сиденье.
– Не знаю. Но стало представляться одно за другим. Я сам удивился.
Наконец для таксиста окончательно прояснилось, кого он везет, кто эти странные пассажиры. Лет двадцати пяти – двадцати восьми, здоровые, сильные, лишенные всякого страха. Вполне могло оказаться, что, кроме водки, они успели выкурить по косяку какой-нибудь дури.
– Ненавижу я их! Твари! Мразь!
– Ты про кого? – спросил Андрюха.
– Да про этих чеченцев. Они же сами своих и сдали. Нам, ты же понимаешь, оставалось выследить и захватить. Чего они уж там не поделили, но наши на этот раз сработали толково, ни разу не прошились. Все было чики-чики. Высадились, устроили засаду. Едут…
– Вы фантазер, – заметил Футроз, задумчиво рассматривая Давенанта. – Одиннадцать лет – большой срок. Оставим это пока.
И представляешь, мы же днем брали, ты в прикрытии сидел, ничего не видел. Представляешь, никто из этих чеченцев даже дрыгнуться не успел.
– Как это не успел?
Давенант рассказал свою жизнь, но умолчал о том, что его отец адвокат Франк Давенант был горький пьяница и несчастливый игрок; сын стыдился говорить худо об отце, которого едва помнил. Болезненная мать Давенанта шесть лет билась с нуждой, брошенная родственниками на произвол судьбы, в отместку за то, что пренебрегла выгодной партией ради бедного юриста. Ей так и не удалось узнать, как кончает она свои дни: покинутой женщиной или вдовой. Не умевшая раньше ничего делать, Корнелия Давенант выучилась вязать чулки, мастерить шляпы, клеить рамки и коробки из раковин, иногда торговала цветами. Жизнь она провела в бедности, умерла в нищете, а Тиррея на одиннадцатом году его жизни взял к себе парусный мастер Кид, бездетный сосед Корнелии. К тому времени, как Тиррей окончил городскую школу, Кид и его жена уехали в Лисе, где мастер получил место начальника мастерской у крупного судовладельца. Давенанта Кид оставил в Покете, так как немолодая жена его неожиданно сделалась матерью, и чужой, да еще взрослый ребенок начал ей мешать. Уезжая, Киды отдали Тиррея работать харчевнику, имевшему несколько развозных тележек с горячей пищей, а затем Давенант был уступлен своим хозяином Кишлоту.
– Потом они уже дрыгались, а тогда, в первый момент, даже не поняли, что происходит. Мы их обложили, как баранов, и всех порезали. Даже не стреляли, опасно стрелять, поселок рядом. Услышали бы стрельбу, тут же подмога к ним пришла.
Футроз, выслушав, проникся сочувствием к юноше, ожидающему решения влиятельного человека с достоинством и застенчивостью младшего, но не ищущего.
– Повезло, – сказал Андрюха и облизал пересохшие губы.
– Вчера в вашем «Отвращении» был некто Галеран, – начал Футроз. – В сущности, это он натравил девочек на вас. Кто такой Галеран?
– Но нам тогда тоже досталось, свои из минометов по нам лупить принялись. Они думали, мы с гор спустились. Вот придурки! Но самое главное, успели на аэродром нас с пленными завезти. А куда потом этих пятерых чеченцев и двух украинцев – не наша беда. Нам поручили их взять живьем, живьем и взяли, остальных зарезали.
– Видите ли, – ответил, все еще посматривая на дверь, Давенант, – это человек очень хороший, и он часто по-дружески разговаривает со мной, однако ничего мне о нем неизвестно. Не знает этого даже Кишлот. Галеран приносит мне книги. Вообще он мне нравится.
– Эй, стой! Витек, хватит, болтаем лишнее.
– Разумеется, это вполне объясняет Галерана. Оставим его. Так чем привлекает вас жизнь? Что хотели бы вы ей дать и, само собой, также взять от нее?
– Я болтаю? Ты что, думаешь он кому-нибудь скажет? Ты же никому не скажешь? – Витек положил руку на плечо таксисту и сжал свои пальцы так сильно, что таксист чуть не спрятался под баранку. – Эй, стопорни возле «Красного мака».