— Ну, Штирлиц! — восторгу эсэсовцев не было конца. — Ну, голова!
— И скажи, чтобы прибрали тут этих американских козлов! — добавил Штирлиц.
Адъютант Штирлица быстро уладил все недоразумения с полицией. Четверо корейских полицейских оперативно вынесли бесчувственных бейсболистов, с поклоном приняли от слуги Штирлица пачку южно-корейских вон и удалились.
В кабак, оглядываясь на отъезжающих полицейских, вошел мрачный Борман.
— О, Борман! Заходи! — обрадовался Айсман. — Кан, налей-ка Борману пива!
Борман прошел к столу и сел, подперев щеку рукой.
— Ну, и как тебе кришнаиты? — спросил Штирлиц.
— Полные козлы! — махнул рукой Борман. — Ни по-русски, ни по-немецки не рубят! Лопочут что-то по-своему! Хари-хари, Рама-рама! Такие тупые!
Огорченный Борман выпил кружку пива.
— Тихо тут у вас, — сказал он, осматривая помещение. — В Германии давно бы уже была драка…
— Что ты хочешь? — пожал плечами Штирлиц. — Дикая страна, дикие нравы!
ГЛАВА 12. НОЧЬ ПЕРЕД ВЕРОЛОМНЫМ ВТОРЖЕНИЕМ
Разгоряченные эсэсовцы возбужденно обсуждали только что закончившуюся драку. Раненому Холтоффу перевязали голову, и он пил шнапс, на все лады проклиная обнаглевших янки.
— А здорово Штирлиц этому бейсболисту своим костылем! — кричал штандартенфюрер, который в детстве ходил со Штирлицем на футбол.
— Да, костыль — это грамотно! — завистливо качали головами эсэсовцы.
Айсман подсел к Штирлицу.
— И что нам теперь делать всю ночь? — спросил он, отхлебывая пиво. — До четырех часов еще куча времени.
— Ты меня спрашиваешь? — удивился Штирлиц. — Я только сегодня прилетел, ничего тут не знаю…
— Но ты же у нас теперь главный!
— Да, тут ты прав, — согласился русский разведчик. — Борман, что нам теперь всю ночь делать?
— Может, сначала в Южной Корее переворот устроить? — предложил Борман.
Айсман закашлялся пивом и жизнерадостно заржал.
— Ну, ты скажешь, как пукнешь!
— Сама по себе мысль неплоха, — сказал Штирлиц. — Там — коммунисты, тут — капиталисты, а где народ? Как обычно, в заднице! По идее, можно сделать переворот и здесь. Но сначала мы все-таки захватим КНДР, а потом объединим обе Кореи и отдадим народу!
— Точно! — вскричал Айсман. — Устроим в объединенной Корее Четвертый Рейх. Бункер у нас уже есть…
— Все-таки ты фашист, — покачал головой Штирлиц. — Слушай, Айсман, время идет, оружия нет, а скоро уже начинать.
— Никаких проблем. Эй, Фриц, Отто! — позвал Айсман. — Возьмите грузовик, пару-тройку ребятишек и сгоняйте за нашим вооружением!
— Есть! — отсалютовали эсэсовцы.
— Вернемся из Северной Кореи, захватим здесь сначала здание правительства, потом нападем на американскую военную базу под Сеулом… — планировал Айсман.
Тут в ресторанчик заглянул тощий кореец с косыми, как у зайца, глазами. Кан стоял за стойкой и не хуже бармена отпускал эсэсовцам спиртное. Убедившись, что в кабаке тихо и нет полиции, косой кореец подал знак, и в зал ввалились трое корейских верзил. Двое из них встали у дверей, а третий, с перебитым носом, подвалил к Кану и, вытащив пистолет, процедил сквозь зубы:
— Где наши деньги, приятель!
— Какие деньги? — невинно спросил Кан, перемешивая коктейль.
— Что ты придуриваешься? Давно в репу не получал?
— Вы что, рэкетиры, что ли?
— Долго я буду тут с тобой разговаривать? — вскипел корейский мафиози. — Хозяин требует деньги!
— Да пошел ты со своим хозяином! — сказал Кан. — Господин Штирлиц! У меня тут проблемы с мафией! Можно дать ему по голове?
— Можно, — разрешил добрый Штирлиц.
Кан немедленно достал из-под прилавка толстую бутылку бренди и обрушил ее на голову незадачливого рэкетира. Два мафиози, стерегущие вход, тут же убежали. Эсэсовцы с хохотом оттащили мафиози от стойки и, чтобы не вонял, пинком выбросили из ресторана.
— Захватим почту, после почты захватим телеграф, ну, а после телеграфа и сам телефон! — Айсман продолжал строить планы.
За дверью зафырчал грузовик. Запыхавшийся Фриц с тремя подручными стал перетаскивать в ресторан ящики с оружием. Весело переговариваясь, эсэсовцы вооружались. Хозяйственный Фриц привез пистолеты, автоматы, гранаты, три ручных пулемета, пулемет станковый, фаустпатроны и тяжелое противотанковое ружье.
— В этом ресторане устроим штаб, — командовал Айсман. — У кого есть карта Сеула? Надо повесить ее на стенку!
На улице завизжали тормоза. Пять машин, набитых вооруженными людьми, остановились у входа в «Розовый бегемот». Двое убежавших рэкетиров выскочили из первой машины и, размахивая короткими израильскими автоматами, бросились в ресторан. Вслед за ними из машин повылезали вооруженные до зубов корейские бандиты.
— Господин Штирлиц! — проинформировал Кан. — У вас проблемы с мафией!
— Дай им по голове! — распорядился Штирлиц, прибивая в это время к стене карту столицы Южной Кореи.
— Не могу! Их много, они вооружены!
Не ожидавшие встретить в кабаке вооруженных людей, рэкетиры застыли в смущении в дверях. Штирлиц забил последний гвоздь, соскочил со стула и полюбовался своей работой. Оглянувшись на гангстеров, он спросил:
— В чем дело, ребята?
Вперед, вращая глазами, выступил самый главный. Ткнув в русского разведчика револьвером, он возопил:
— Этот бармен обидел нашего человека! Его надо как следует проучить!
— Этот бармен, — хладнокровно сказал Штирлиц, — мой адъютант Кан. Какие-нибудь еще проблемы?
— Этот ресторан должен нам за три месяца! — верещал кореец.
— А мне какое до этого дело?
— Бармен должен заплатить деньги, иначе мои люди тут все разнесут!
— Айсман, он меня утомил, — Штирлиц щелкнул пальцами.
По его сигналу Айсман выстрелил фаустпатроном. Раздался оглушительный взрыв, посыпались осколки стекла, всю мафию, стоявшую у входа, разнесло на окровавленные куски. Остальные рэкетиры залегли на другой стороне улицы и открыли пальбу по ресторану.
Эсэсовцы заправили в пулеметы длинные ленты и тоже открыли огонь. Мафиозные машины, прошитые трассирующими пулями, тут же взорвались. Айсман, озверевший от запаха крови, метал в мафиозную толпу гранаты, остальные стреляли из автоматов. Штирлиц стоял над своими солдатами, скрестив руки, как Наполеон.
— Так держать, ребята! Гаси их!
Окрыленные его похвалой, эсэсовцы за пять минут уничтожили всех рэкетиров, а выстрелом из противотанкового ружья обрушили дом, стоящий напротив ресторана, который завалил все бренные останки.
— Знаешь, Штирлиц, что-то эти мафиозные рожи мне показались знакомыми! — задумчиво сообщил Айсман. — Кажется, это северно-корейские агенты, я их когда-то перевербовывал. Обычное дело, работать они не хотят, возвращаться домой тоже, вот и мародерствуют… Эх, надо было их с собой в Северную Корею взять, что-то мы с ними поспешили!
— Что было, того не воротишь!
— Да, тут я с тобой прав, — согласился Айсман.
Прерывая разговор, завыли сирены на полицейских машинах. Эсэсовцы, заняв круговую оборону, быстро переключились на стрельбу по новым мишеням. Холтофф с перевязанной головой уже поднял тяжелую связку гранат, намереваясь угостить ею полицейских.
— Подожди! — остановил его Штирлиц и взялся за мегафон. — Отставить! Мы армейское подразделение, да что там… Мы — армия! И если мы будем воевать с полицией, нам сочтут за каких-нибудь хулиганов! — потом Штирлиц повернулся в сторону полицейских. — Полиция может спокойно отсюда убираться, здесь она уже не нужна!
В квартале, освещенном пожарами, стало тихо. Воспользовавшись образовавшейся паузой, сообразительные полицейские спешно отступили. Бой затих.
— Айсман! — крикнул Штирлиц, взглянув на часы. — Уже два часа ночи! Пора выходить на марш!
— Штирлиц, — Айсман весело ржал. — Давай еще немножко здесь повоюем! Давно так не веселился!
— Айсман, — подбежал Фриц. — Эти козлы полицейские смылись! Будем их преследовать или еще кого-нибудь загасим?
— А, Штирлиц? — Айсман вопросительно уставился на русского разведчика.
— Нет, Айсман, тут мы больше никого гасить не будем! Как сказал Ким Ир Сен, «Объединение Кореи — это дело уже сегодняшнего дня!» Я в таком возбуждении от этой идеи, что просто не могу медлить! Я готов сегодня же пожертвовать тобой, Борманом, да и всем корейским населением ради этой великой Идеи! Так что, давай-ка выступать в поход на Пхеньян!
— Но четырех часов-то еще нет!
— Не стоит быть таким мелочным, когда речь идет о Корее, единой и неделимой от моря и до моря! Нам просто необходимо начать раньше, надо использовать волну энтузиазма, захватившую наших людей! А кроме того, пока мы доберемся до границы, как раз будет четыре часа!
— Отлично! — воскликнул просиявший Айсман. — Ребята! Возвращаемся в бункер, грузимся на бронетранспортеры и в поход!
— Гип-гип, яволь! — заревели кровожадные эсэсовцы, размахивая оружием.
— Подождите! — взмолился Борман. — Я как раз хотел попить чаю!
— Отставить чай! Вода нужна пулеметам! — оборвал его стенания Штирлиц.
— Какое насилие! — страдальческим тоном заявил кришнаит Борман. — Что скажет по этому поводу Кришна?
— Больше всего, меня интересует, что скажет по этому поводу Кальтенбруннер, — по сценарию отозвался Штирлиц.
ГЛАВА 13. В ДВАДЦАТИ СЕМИ КИЛОМЕТРАХ ОТ ПХЕНЬЯНА
В воскресенье, в четыре часа утра фашисты опять перешли границы дозволенного. На этот раз — корейскую границу.
На двух бронетранспортерах, трех грузовиках и автобусе эсэсовцы в полчаса разогнали пограничников, окружили и взяли в плен три дивизии, захватили военные аэродромы. На этих аэродромах Борман, во всеуслышанье объявивший себя пацифистом, лично уничтожил все самолеты, облив их бензином и бросив спичку. Армия «Центр», как назвал ее Штирлиц, быстро продвигались к столице Корейской Народно-Демократической Республики.
В Пхеньяне поднялась паника. Едва проснувшееся с утра правительство Ким Ир Сена никак не могло принять каких-нибудь мудрых решений. Любимый руководитель товарищ Ким Чен Ир предлагал, правда, партии поднять народ на священную войну, выработать программу борьбы с врагом, перестроить хозяйство на военный лад, мобилизовать силы и средства на защиту страны, организовать партизанскую войну в тылу врага, вывезти все заводы на территорию СССР, а какие нельзя вывезти — уничтожить, как и провизию с боеприпасами, в общем, уничтожить все возможное, чтобы ничего не досталось врагу.
Ответил ему сам Великий вождь, и ответил афористично: «Заткнись, урод!» Разобравшись с молодым и неопытным поколением, Великий вождь стал срочно готовился к эвакуации. На самолетах Ким Ир Сен летать боялся, поэтому золото, драгоценности, деньги, картины, мебель и разное барахло грузили в личный бронепоезд вождя.
Между тем, немецко-фашистские войска захватывали город за городом, и везде их встречали как освободителей, увешивая солдат гирляндами ярких цветов. Занимая очередной населенный пункт, армия «Центр» внедряла «новый порядок» — канистры с бензином и весь алкоголь конфисковывались и сносились к боевым машинам. Пленных решено было не брать, разве поймешь, кто здесь «свой» и «чужой» — все поголовно корейцы!
— Не знаю… Ты симпатичная… С тобой весело. Ты не похожа на девушек, которые остаются в одиночестве, — если, конечно, ты этого сама не хочешь…
Промедления возникали исключительно из-за Бормана, который вплотную занимался осквернением священных мест, связанных с Великим вождем. Под «осквернением», Борман понимал самые разнообразные вещи, которые обычному человеку просто не пришли бы в голову.
Покидая населенный пункт, Айсман под урчание моторов приговаривал к расстрелу евреев и коммунистов.
Она смеется в ответ:
— Хватит с меня всяких придурков, теперь буду ждать мужчину, который мне действительно небезразличен.
— Но только, чтобы не насмерть! — напоминал Борман.
— В смысле «куда все путные мужики подевались»?
— Точно.
Коммунистов, впрочем, уже не было ни одного — все они живо посжигали свои партбилеты и с южно-корейскими и нацистскими флагами восторженно приветствовали захватчиков. Что касается евреев, то и этих не было тоже, по крайней мере, никто в этом не сознавался.
Мы сворачиваем в переулок, проходим метров пятьдесят в полной тишине и останавливаемся перед домом типовой застройки.
— Здесь?
Случалось, что как только армия «Центр» выходила из города, в нем действительно начиналась пальба. Это, пользуясь случаем, расстреливали друг друга сами корейцы. Но за что — было уже совершенно не понятно.
— Да, вот я и дома.
— Что ж… — говорю я.
Оккупанты стремительно продвигались все дальше, к сердцу страны Чучхе — Пхеньяну. Бронетранспортеры оставляли глубокие гусеничные следы на свежевспаханной корейской земле.
— Что ж… — говорит она.
Вдруг мне мучительно захотелось оказаться тем самым хорошим парнем, которого она ждет, и я вообразил, что Эми:
На головном бронетранспортере ехал Штирлиц. В бинокль он осматривал окрестности и, если видел неподалеку что-нибудь подозрительное, стучал по люку, давая Борману сигнал пустить туда снаряд. От взрыва снаряда корейцы разбегались, как кролики, и армия «Центр» успешно продвигалась дальше.
а) предложит мне зайти к ней на чашечку кофе;
б) включит музыку и сядет рядом со мной на диван в гостиной, будет пить кофе и ждать, когда я начну действовать;
Наконец, упарившись в машине, Борман вылез из люка и присел на броню рядом со Штирлицем. Душа Бормана пела и он затянул песню:
в) забудет про кофе и набросится на меня. Однако, к моему ужасу, она делает то, чего я совсем не ожидаю:
Вставай проклятьем заклейменный…
а) благодарит за приятный вечер и за то, что проводил ее до дома;
— Совсем Борман съехал под старость лет! — воскликнул Айсман.
б) быстро целует меня на прощанье и отстраняется;
в) просит позвонить ей на следующей неделе. Потом поворачивается ко мне спиной и идет к входной двери, открывает ее, заходит и уверенно закрывает за собой.
— Ой, простите! — смутился Борман. — Я хотел сказать: Гитлер зольдатен…
И все хором подхватили:
Я стою.
Гитлер зольдатен!
Тупо пялюсь на дверь.
За двадцать семь километров от Пхеньяна в маленькой деревушке армия Штирлица наткнулась на брошенную машину с ящиками женьшеневой водки.
— Что за хрень!
Эсэсовцы с радостными криками откупоривали бутылки и пили прямо из горла, тут же закусывая находящимися в бутылках корешками женьшеня.
Это все, что я могу сказать. Других слов просто нет. Отныне и навсегда забудьте, что порядочным людям везет.
— Пожалуй, пора делать привал, — решил Штирлиц.
— Точно! — согласился Айсман, осматривая добычу. — Вот оно — изобилие!
УДАЧА
Расположились на постой в сельсовете, эсэсовцы освежевали пойманную на лугах живность и устроили грандиозный шашлык. Лучшие куски принесли Штирлицу.
— Ты шутишь? — говорит Мэтт.
— Борман, — спросил Штирлиц, откусывая мясо с шампура, — что мы сделаем с Ким Ир Сеном, когда захватим Пхеньян?
— Что за вопрос? Повесим!
Утро следующего дня. Пару минут назад он вошел в кухню и обнаружил меня склонившимся над столом, с безумным от бессонницы взглядом, прикованным к облачку пара, поднимающемуся над кружкой чая. Мое душевное здоровье явно не в порядке. Он спросил меня, что случилось. И я вкратце рассказал о катастрофе, которая постигла меня прошлой ночью.
— А как же религия? Ведь вам, кришнаитам, никого убивать нельзя?
— Шутишь? — повторяет Мэтт.
— Так это не я, это же ты его повесишь! — резонно заметил бывший партайгеноссе.
— По мне похоже, что я шучу? — огрызаюсь в ответ я.
Эсэсовцы доели шашлыки, допили захваченную водку и завалились спать. Заснул и Штирлиц, уставший после стольких бурных событий.
Он садится напротив, проводит рукой по взъерошенным волосам.
Ночью северные корейцы под руководством чекиста Пака ползком подобрались к деревушке. Часовых не было, нападения никто не ждал, пьяные захватчики храпели во сне, как младенцы. Корейцы повязали их сетью, погрузили в фургоны и увезли в тюрьму.
— Нет, друг мой, по тебе похоже, что ты не в себе.
Штирлица и Бормана опознал лично товарищ Пак, поэтому их связывать не стали, а бережно перевезли в гостиничный номер, откуда они сбежали два дня назад.
— Спасибо.
Он пожимает плечами.
Штирлиц мог бы запросто проснуться, но ему снился интересный сон, и он хотел его досмотреть. А Борман и не знал, что он спит, поскольку ему снился мавзолей с надписью «Штирлиц», возле которого Борман нес свою бессонную вахту, причем в двух экземплярах — по краям от резных дверей из красного дерева…
— Что думаешь делать? Позвонишь ей?
— По-моему, теперь ты шутишь!
ГЛАВА 14. «И ОТ КОРЕЙСКОГО НАРОДА, В ЧАСТНОСТИ!»
— Почему? Она наверняка на тебя запала. Думаю, стоит попытаться во второй раз, если тебе это нужно, конечно. Нужно?
Штирлиц проснулся на следующий день, ровно после обеда.
— Конечно, нужно! Иначе чего бы ради я вчера потащил ее в ресторан? Дело не в этом.
В кресле у окна сидел Пак Хен Чхор. Ковыряя в зубах зубочисткой, корейский чекист увлеченно читал речь Великого вождя Президента Ким Ир Сена, которую тот должен был произнести сегодня вечером в честь ликвидации опасного заговора и разгрома немецко-фашистских войск под Пхеньяном. Речь еще не была произнесена, но зато была уже издана и роздана самым преданным корейцам.
— А в чем?
Штирлиц проснулся сразу же, как из ружья. Он свесил ноги и присел на кровати, хмуро взглянув на корейца, потом перевел взгляд на сопящего в соседней кровати Бормана.
— В том. Я могу пойти с ней на свидание. Тут все нормально. Но если девушка меня динамит, а потом просит ей позвонить и ждет, что я снова приглашу ее на свидание, — вот тут я пас, Я не понимаю. Я так не согласен. Что я, по-твоему, должен делать? В следующий раз она может выкинуть то же самое — разведет меня и бросит. И еще раз. А потом, как в «Дне сурка»<Голливудская комедия (1993), реж. Гарольд Рэмис. >, я заранее буду знать, что ни фига не выйдет. — Я сую в рот сигарету. — Дело в том, Мэтт; что вчера все шло идеально, но она все равно отшила меня у самого порога своего дома. И меня это бесит!
— Борман, подъем! — скомандовал русский разведчик. Борман не отвечал. — Борман, танки!
— Ну не то чтобы уж совсем отшила. Она же тебя чмокнула.
— А! Что? Дайте гранату! — встрепенулся Борман и вскочил, как лунатик, не открывая глаз. — Мы где?
— Ты меня не слушаешь, Мэтт. Я не для того водил ее в «Хот-Хаус» и потратил кучу бабок, чтобы она меня на прощанье чмокнула. Это в детсаде девочки мальчиков чмокают. Если бы мне вчера хотелось только что-нибудь лизнуть, я бы купил себе пломбир хренов!
— В гостинице, — ответил Пак, откладывая речь и торжественно вставая. — Товарищ Штирлиц и товарищ Борман! От имени корейского правительства, от Великого вождя Президента и Победителя фашизма Ким Ир Сена, и от всего корейского народа, в частности, выражаю вам благодарность за раскрытие заговора против идей чучхе!
— А что, заговор уже раскрыли? — спросил Борман, продирая глаза.
— Я только хотел помочь. — Ухмылка не слишком убеждает меня в искренности его намерений.
— И еще как! И только благодаря вам, русским контрразведчикам! Вы — настоящие профессионалы! Я горд, что работал рядом с вами! Я восхищен! Как удачно вы завлекли заговорщиков в ловушку и напоили их до скотского состояния. Это позволило нам их обезвредить без всяких потерь. Кроме этого, вы выявили, как много еще было скрытых врагов народа у нас в стране! А как вы угнали самолет! Это просто класс! Отличный способ втереться в доверие к заговорщикам! Все наши чекисты были от этого просто в восторге! Мы теперь каждый раз так будем делать!
— Тоже мне помощь.
Штирлиц и Бормана переглянулись.
— Не принимай все так близко к сердцу. Наверняка есть вполне разумное объяснение ее поведению.
— Теперь ваши имена будут произноситься в Корее с трепетом, как «дорогой товарищ Штирлиц» и «дорогой товарищ Борман».
— Например?
— Нет, только не это!
— Я не знаю. Может быть, она немного старомодна. Не хочет показаться доступной.
— Ничего, привыкнете. Итак, задание выполнено, вам пора возвращаться в Советский Союз, передайте привет и наилучшие пожелания дорогому товарищу Леониду Ильичу! А вот ваши билеты на самолет.
— Она не старомодна. Что угодно, только не это.
Пак вытащил из внутреннего кармана пиджака билеты и положил на стол.
— Может, у нее месячные.
— Ваш рейс в 20:00. А до рейса отдохните в номере! Сами понимаете, в стране военное положение, по улицам ходить опасно.
От этой темы у меня окончательно распухает голова, поэтому я решительно ее меняю (тему, а не голову):
Товарищ Пак, как самый скромный из корейцев, не стал ждать ответных слов благодарности, раскланялся с русскими чекистами и ушел.
— А ты как? Вечеринка удалась?
Штирлиц встал с кровати и, рыча от злости, хладнокровно расколотил костылем шкаф.
— Да, — отвечает он, затягиваясь моей сигаретой. — Приходила Линда, спрашивала про тебя.
Линда — навязчивая дура, удовольствие на одну ночь, а потом шесть недель кошмаров. Бесконечные телефонные звонки, письма, электронные послания… в общем, Фрейд в свое время что угодно отдал бы за такую пациентку.
— Скоты! — кричал он, обзывая то ли эсэсовцев, которые ужрались до свинского состояния, то ли корейцев, которые этим так подло и не по-спортивному воспользовались.
— Что ты ей сказал?
— Как мы и договорились: что ты подался в монахи. Не выходишь на улицу. Дал обет безбрачия. И все такое.
Борман непонимающе повертел головой.
— И она тебе поверила?
— Ты что, сомневаешься в моей способности убеждать девушек?
— Нас что, повязали? — спросил он. — А как же Четвертый Рейх?
— Помилуй, как можно!
— Правильно.
— А пошел он, этот Рейх! — процедил Штирлиц.
Я забираю у него свою сигарету.
— А с этим как? Удалось?
— В общем-то ты прав, — глубокомысленно заметил Борман. — Я помню, и Третий Рейх плохо кончил…
Можно не отвечать. Слышу звук приближающихся шагов, дверь в кухню открывается, и входит девушка. Хорошенькая, должен признать. Даже несмотря на следы от подушки на лице. И несмотря на то, что завернута она в старый халат Мэтта — единственный немодный и сентиментальный предмет его гардероба.
Штирлиц понемногу успокоился, это было заметно по тому, что он перестал бегать по комнате и присел в кресло.
— Привет, — говорит она слегка охрипшим от сигарет и выпивки голосом. — Я Саян.
— Неудобно как-то получилось с ребятами, — сказал он, закурив свой дымный «Беломор», пачку которого обнаружил на столе. — Получается, мы их сюда заманили и предали.
— Очень рад, — бормочу в ответ я.
— Точно, получается, — согласился Борман. — Вроде, как мы виноваты… Никогда себе не прощу! Надо было мне встать в караул!
— Можно я сделаю себе кофе? — спрашивает она Мэтта, направляясь к чайнику.
— Ладно, не переживай. Я их освобожу, — решил Штирлиц. — Захватим еще один самолет, рванем назад в Южную Корею и организуем новый заговор!
— Валяй, — отвечает Мэтт, — только по-быстрому. Нам с Джеком через полчаса уезжать в Бристоль.
Она немного теряется. — А…
— Отлично! — обрадовался Борман. — А я, пока ты будешь освобождать Айсмана и компанию, хочу сделать что-нибудь неприятное этому Ким Ир Сену.
— Моей маме исполняется шестьдесят. Хотим сделать ей сюрприз. Я же вчера тебе говорил, помнишь?
Нет, она не помнит, да и откуда? Если не ошибаюсь, это уже десятая вечеринка, которую Мэтт устраивает своей матушке в честь шестидесятилетия. Неважно. Девица говорит, что поторопится. Какое-то время я сижу рядом, слушая, как небольшая вежливая беседа сокращается до двух фраз. Потом извиняюсь, говорю, что мне надо собрать сумку для поездки в Бристоль, и ухожу. Мэтт подмигивает мне в признательность за мое добровольное участие в представлении. Не могу заставить себя подмигнуть ему в ответ. Откровенно говоря, он меня немного взбесил. Да, конечно, это зависть. Он сидит на кухне с девушкой, которую трахал всю ночь, и теперь она так благодарно на него смотрит. А моя где? Да, интересно знать. Эй, Эми! — так и хочется крикнуть ей. — А моя где?
— Что ты можешь ему сделать?
* * *
— Пройдусь по улицам и на каждой стене напишу: «Ким Ир Сен — дурак!»
Неудовлетворенность и разочарование гнетут меня весь день. Поначалу мне удается их игнорировать. Но недолго. В субботу вечером иду выпить вместе с Хлоей, Мэттом и компанией. Когда Хлоя спрашивает, как у нас прошло с Эми, я отвечаю: «Нормально». Она хочет узнать подробности, но я резко обрываю разговор. Потом напиваюсь и подкатываю к какой-то девчонке. Только ничего не получается, и домой я еду один, на такси.
— Ты умеешь писать по-корейски?
Конечно, я прекрасно понимаю, что это Знак. То, что произошло между мной и Эми, сильно пошатнуло мою уверенность. Я все делаю правильно, но ни хрена не выходит. Что это значит? Неужто Мэтт прав? Или я теряю форму? А может, мои холостяцкие деньки клонятся к закату? И Эми меня захомутала?
Ответы на эти вопросы у меня есть, и мне они не нравятся.
— Нет, а что?
Днем в воскресенье иду с Мэттом перекусить в «Зак». Мэтт говорит, что мне пора забыть о ней и расслабиться. Обычная неудача, и не стоит на ней зацикливаться. Так и сделаю. В пятницу мне предстоит встреча с Маккаллен, вот о чем я должен думать. Но, вернувшись домой, нахожу на автоответчике сообщение от нее: она не сможет прийти, так как уезжает в Глазго — Джонс там выступает на каком-то вонючем студенческом рок-фестивале.
— А по-русски здесь ни одна собака не читает.
К утру понедельника понимаю, что у меня проблема. И у моей проблемы есть имя — Эми. То и дело ловлю себя на том, что пялюсь на телефон. Себя не обманешь — у меня просто руки чешутся ей позвонить. Не понимаю. Пытаюсь проанализировать свои чувства. Вдруг осознаю, что я очень зол, — и это хорошо. Я зол на нее, что ей удалось меня обмануть. И на себя, что не смог довести дело до конца. Я в ярости! Ведь я же ей нравлюсь, чего еще ей надо?
— Да? Жаль. Есть еще вариант, можно наловить в этой гостинице клопов и тараканов, а потом проникнуть на дачу к этому Ким Ир Сену и…
Нет, звонить не буду.
Но, как оказалось, в этом нет необходимости.
— Не получится.
— Что? Думаешь я не проберусь к нему на дачу? Да меня никакая охрана не остановит! — запальчиво вскричал Борман.
В среду вечером сижу в гостиной. Слушаю радио, читаю газету. Звонит телефон, включается автоответчик: «Привет, Мэтта и Джека сейчас нет дома. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала. Мы вам перезвоним».
Гудок, и голос говорит:
— Не сомневаюсь. Но этих клопов и тараканов ты до вечера не наловишь, а нам надо наше дело провернуть до 20:00. Что же касается Ким Ир Сена, то он просто переедет на другую дачу, у него их, как собак нерезаных.
— Ребята, привет. Это Эми. Надеюсь, у вас все хорошо. Сообщение для Джека. Просто звоню, чтобы…
И тут, сам не знаю почему, я беру трубку и говорю:
— Да, тут ты прав! — Борман хлопнул себя по лысине. — Тогда у меня есть еще одна мысль. Я тебе еще не говорил, лет пять назад я занимался чревовещанием. У меня отлично получалось! Надо показать всему народу, кто такой этот Ким Ир Сен! Когда он будет выступать с трибуны перед народом о разгроме немецко-фашистских войск под Пхеньяном, а я как пукну за него!!!
— Привет, Эми. Как дела?
Положив трубку и взглянув на часы, лишаюсь дара речи: мы разговаривали больше часа! Но удивление объясняется еще и тем, что я ей предложил и на что она согласилась: ужин, у меня дома, в пятницу вечером. Здрасссьте! Кто тут собирался вычеркнуть ее из своей памяти и жизни? И кто тут никогда в жизни, ни за что на свете не собирался приглашать ее снова на свидание?
— Да брось ты, Борман! Кого это здесь волнует?
Та-а-а-к, кажется, я в жопе.
Я в жопе… но радостно улыбаюсь.
— Думаешь? — задумался Борман. — Тогда придется действовать по старинке и вспомнить молодость… Наложу кнопок на стулья, разолью на полу масло и протяну веревку, а его золотые унитазы намажу казеиновым клеем. Да, казеин — это то, что нужно!
Нормально… Что бы это значило?..
* * *
— Почему именно казеин? Почему не «Момент» или «Суперцемент»?
Звоню своему приятелю Филу. Он работает шеф-поваром, и за ним должок — я ему в прошлом году устроил свидание с Хлоей. Долг платежом красен. Заказываю ужин на две персоны из трех блюд с доставкой ко мне в пятницу днем. Без лишних изысков, чтобы можно было засунуть все в холодильник и разогреть, когда приедет Эми. Чтобы показать ей, какой я классный парень — и готовить умею, и на все руки мастер.
Заметано.
— Слово красивое…
Все будет клево.
Я свою женщину заполучу.
Борман натянул пиджак, достал из своего рюкзака кнопки, бутыль с оливковым маслом, банку с казеином и выскочил из номера, наматывая на руку веревку.
На ошибках учатся.
— Борман! — крикнул вслед Штирлиц. — Встречаемся в аэропорту в 19:30! Не опаздывай!
* * *
— Да я не долго, — махнул рукой бывший партайгеноссе и скрылся в лифте.
Наступает пятница. Эми приезжает вовремя. Я стараюсь вовсю. Она хочет романтики? За этим дело? Пожалуйста! Я стану Ромео. Стол накрыт. Шторы задернуты. Мерцают свечи. Элла Фицджералд поет про любовь. Подавая еду (от Фила) и наливая вино (от Мэтта), я и сам начинаю верить во все происходящее.
— Ну, ну, — сказал Штирлиц и мстительно улыбнулся, похлопывая по ладони увесистой рукояткой костыля. — Кем я не хотел бы сегодня быть, так это товарищем Ким Ир Сеном!
Но не совсем. Я снова Лихой Джек.
Мы пьем вино.
Едим жаркое.
ГЛАВА 15. БРИГАДА АЙСМАНА СНОВА НА СВОБОДЕ
Я вас хочу… и все такое.
Но моего цинизма хватает ненадолго. Может быть, виной всему спиртное. А может, у меня не такой уж стойкий иммунитет к вину при свечах в обществе красивой женщины, как я полагал. А может, объяснение в том, что посередине ужина она встала и поставила диск Кэт Стивенс — музыку, которую все мои знакомые терпеть не могут, а я обожаю. А может, все потому, что она мне нравится. Наш разговор явно свидетельствует о падении моих хищнических навыков. Он не прекращается ни на минуту. Одна тема плавно переходит в другую, и так без конца. И я должен признаться: Эми — находка. Я не могу вспомнить, когда в последний раз столько говорил, разве что в глубоком детстве — детская фантазия неуемна. Ни с Хлоей, ни даже с Мэттом я столько не разговаривал.
Штирлиц тоже прихватил веревку с крюком, как следует три раза зарядил маузер и, легко помахивая своей необыкновенной тростью, спустился вниз. Швейцар с перевязанной головой подобострастно поклонился Штирлицу.
— Почему ты ее бросил? — спрашивает она, скидывая туфли и усаживаясь рядом со мной на диване.
Тут же подъехало такси, Штирлиц сел в машину и приказал:
Она только что закончила рассказ о своих любовных похождениях, о своем бывшем, и теперь настала моя очередь. Чувствую, что замыкаюсь в себе. Я не слишком хорошо умею рассказывать о Зое и о причинах нашего разрыва. С тех пор как мы разошлись, я старался избегать разговоров о ней. Слишком личная тема, и слишком много она обо мне раскрывает.
— Потому, — говорю я.
— Синг-Синг! Корея! КГБ!
— Ты же не можешь бросить человека, с которым встречался два года, просто «потому». — Она внимательно смотрит на меня, качает головой. — Хотя, наверно, можешь.
Я уже собираюсь сменить тему, но тут наши взгляды встречаются. И вдруг я словно вижу ее насквозь и понимаю, что ей можно все рассказать. Она не осудит меня и не уколет в больное место. Я смотрю в пол и не могу понять, отчего у меня вдруг развязался язык — не то от вина, не то сам захотел так. Но это и неважно.
Смыленный шофер сразу все понял, и через пять минут Штирлиц уже стоял у величавой, но мрачной крепости из красного кирпича. Раньше это строение принадлежало наместнику японского императора, а теперь в нем была тюрьма для врагов корейского народа, а таких было немало. Впрочем, и крепость была немаленькая, места хватало всем.
— Я ее любил. До самого нашего разрыва. И это самое ужасное. Я хотел остаться с ней, даже в тот момент хотел, когда говорил, что ухожу. Глупо, да?
Местные жители старательно обходили тюрьму стороной, а если шли мимо, то отворачивались, чтобы она не попадалась на глаза.
— Это всегда глупо.
Около дверей дежурили двое часовых, с ними Штирлиц решил не связываться, опасаясь, что они каратисты. Он отошел в сторонку и ловко закинул крюк на крепостную стену. Проверив крепость веревки, Штирлиц полез наверх с ловкостью орангутанга, как влюбленный Ромео к своей подружке. Взобравшись на стену, Штирлиц притянул веревку и бдительно прислушался. Было тихо. Никто ничего не заметил.
— Просто я чувствовал, что она не… знаешь, как люди говорят, что нужно найти свою половинку, свою единственную. Вот она не была той единственной. Она была классная и очень красивая. Но не моя половинка. А я не ее. — Я закуриваю, отпиваю вина. — Неважно. Просто не судьба. И это уже в прошлом.
— Ну а потом ты ее нашел?
По стене ходил часовой с перевязанной щекой, его Штирлиц быстро снял ударом костыля. Русский разведчик закрепил крюк за зубец стены и, бросив веревку в маленький крепостной дворик, так же осторожно спустился вниз. Здесь дремал еще один часовой, и Штирлицу пришлось снова поработать своим универсальным костылем, но уже более легко и непринужденно.