— Правильно! Что дальше?

— Дальше? Я не сомневался, что этот парень рано или поздно выведет нас на исчезнувшего Волошина, и стал следить за клиникой… Ни к чему утомлять вас подробностями… Он и вправду вышел на Волошина и ликвидировал не только его, но и всех, кто находился рядом.

— Просто Рэмбо какой-то! — сердито усмехнулся Петр Ефтимьевич. — Надеюсь, теперь ты не горишь желанием его убрать?

— Как можно? Ясно, что именно ему старик Волошин и передал номер счета!

— Я всегда восхищался твоей головой, мой мальчик. Не упускай его из виду! Полагаю, он бросится в банк, а мы будем наготове. Уж мыто сумеем развязать язык этому доморощенному Рэмбо! Постарайся как можно быстрее переслать его фото.

— Понимаете, Наставник… — замялся Георгий.

— В чем дело? Ты что, не догадался его сфотографировать?

— Пока не было возможности… — Он сделал паузу, словно решая, выкладывать все до конца или смолчать.

— Давай по порядку, сынок! — уловив его сомнения, подбодрил Петр Ефтимьевич.

— Я не сфотографировал его не потому, что не догадался, а потому, что это пока практически невозможно. С этим парнем вообще творится что-то странное: его столько раз подменяли, что я даже запутался. Казалось бы, все, вот он, а оказался двойник. Пришлось егв убрать…

— Двойник, говоришь? Послушай, Георгий, не упускай этого парня ни за что! — едва ли не по складам прошипел Петр Ефтимьевич. — Ты понял?

— Госполи, Наставник, ради вас я из кожи вон вылезу! Из-под земли его достану! — испуганно пролепетал Георгий.

— Вот и славно! — успокоился Петр Ефтимьевич. — Как найдешь, вцепись в него и не упускай из виду! И постарайся сделать его фото! Держи меня постоянно в курсе дела. Все!

Петр Ефтимьевич положил трубку, его передернуло: черт бы побрал этого Рэмбо местного разлива! Ему вдруг пришло на ум, что и во время августовского путча на его пути встал русский парень, и в Афганистане тоже (но тот, слава Богу, мертв), теперь еще один… Чудно както… А что, если он не погиб? Мэтр снова схватился за телефонную трубку.

— Георгий, это снова я! — На этот раз он говорил бодрым, деловым тоном.

— Слушаю вас, Наставник! — Георгий тут же свернул на обочину и остановил машину.

— Помнишь, я как-то просил тебя разузнать о Савелии Говоркове?

— Отлично помню. Но он же погиб!

— Очень может быть… Тем не менее попрошу тебя подключить все свои связи и выяснить все до конца. Вплоть до того, что даже могилу его вскрыть и убедиться, что это его кости, а не чьей-нибудь бабушки! Ты понял?

Волнение Петра Ефтимьевича мгновенно передалось и Георгию.

— Да, Наставник, я все понял и выполню незамедлительно. Еще что-нибудь?

— И этого хватит. Удачи!

— А вам — долгих лет жизни! — ответил Георгий, но из трубки уже донеслись короткие гудки.

Неужели Пятый член Великого Магистрата думает, что Савелий мог выжить после таких ран? Георгий отлично помнил фотографию в газете — полчерепа снесено… Стоп! Похоже, Наставник намекает на инсценировку. А что, если найти врача, который давал интервью? Положим, врач настоящий, тогда все в порядке, а вдруг такого врача не существует в природе? Тут-то все и встанет на свои места! Хорошо бы переговорить и с корреспондентом! Пожалуй, с него и надо начать, чтобы выйти на врача. Решено!

Наследующий день Георгию здорово повезло: корреспондент Федор Красилин только что вернулся из Сибири.

— Федор Красилин? — громко выкрикнул Георгий, стараясь перекричать стук пишущих машинок, факсов, принтеров, а также бесконечные телефонные звонки. В комнате находилось человек десять.

— Я Красилин! — отозвался молодой парень и подскочил к Георгию: — Чем могу быть полезен?

— Где бы нам поговорить?

— Только в нашем буфете! — усмехнулся Федор.

— Отлично! Пошли…

— Я родственник того парня, который не дожил нескольких дней до своего тридцатилетия, — начал Георгий, когда они сели за стол. — Вы о нем писали?

— А, катастрофа? Помню! Отличный материал получился! Ой, простите… Примите мои искренние соболезнования!

— Спасибо! Ничего! — Георгий помолчал, словно отдавая дань памяти об ушедшем. — Эта трагедия застала меня за границей, обстоятельства сложились так, что я даже на похороны не смог приехать, а ведь у него больше нет родственников, кроме меня. Савелий был сиротой. — На лице Георгия застыла скорбь.

— Знаете, мне кажется, может получиться неплохое продолжение! — воскликнул Федор.

— Нет-нет, я здесь не для этого! — категорически возразил Георгий.

— Просто мне хочется отдать дань его памяти, поговорить с теми, кто видел его в день смерти. Кстати, не могли бы вы дать мне координаты этого доктора… Иванова, кажется?

— Я не записывал никаких координат! Да и зачем? — удивился Федор.

— Я снял его только потому, что внешность у него была колоритнее, а Савелия увез совсем другой доктор, который трупы в морг забирал…

— Вот как? — нахмурился Георгий. — А в какой морг, не помните?

— Да мне как-то и ни к чему… — Красилин пожал плечами. — И потом я торопился, чтобы успеть сдать материал к выпуску. — Он словно оправдывался перед посетителем.

— Ладно, на нет и суда нет! — вздохнул Георгий. — Как он хоть выглядел? Я имею в виду Савелия.

— Жуткое зрелище! — Красилин брезгливо поморщился. — Кровь фонтаном хлещет, половины головы нет, мозги наружу… Ужас! — Его передернуло. — Долго он мне потом снился!

— Господи! — произнес Георгий. — Какой парень был! — Он встал. — Ладно, пойду, пожалуй, а то дел еще по горло.

— Спасибо за обед, — поблагодарил Федор.

— Не за что! Пока! — Георгий махнул на прощанье и поспешил к выходу.

Сев за руль «ауди», он некоторое время сидел неподвижно и восстанавливал в памяти разговор с Красилиным. Вроде бы все логично, складно, но на душе у Георгия будто кошки скребли. Такое он ощущал только тогда, когда что-то не ладилось.

В то же самое время Савелий Говорков уже вовсю готовился к отъезду.

Выяснив, что за ним неотступно следили от самой клиники, Савелий не рискнул возвращаться туда, где провел несколько дней до последней встречи с Волошиным, как не принял и предложение Говорова поселиться у него на даче. После некоторых раздумий Савелий согласился пожить на явочной квартире Богомолова, которую тот в свое время законсервировал.

Генерал Богомолов только что проконсультировался у специалиста по международному банковскому делу и тотчас вызвал к себе Говорова. Не успел тот переступить порог кабинета, как Константин Иванович обреченно бросил:

— Это полнейшее безумие — посылать Савелия на явный провал.

— Что-то случилось? — бесстрастно поинтересовался Говоров.

— Пока нет, но если наш крестник отправится в «одиночное плавание», то непременно случится.

— Костя, ты можешь спокойно объяснить, что тебя так взволновало?

— Спокойно? — Богомолов нервно вскочил из-за стола, потом махнул рукой и снова плюхнулся в кресло. — Ладно, извини! Я только что получил детальную разработку банковского специалиста. Подвигать на такое нашего крестника — полнейшее безумие!

— Я слушаю! — напомнил Говоров.

— Хорошо, объясняю. Савелий должен приехать в Женеву, изыскать возможность подключиться к международной сети «Интернет» — это такая компьютерная почта — и послать в банк поручение о снятии всех средств со счета и переводе их на Кипр, в Никозию, после чего вылететь туда, чтобы как можно быстрее превратить их в наличные. Именно этим ходом обрывается след счета!

— После чего в другом банке открывается новый счет? И в чем проблема? — Говоров пожал плечами, словно речь шла о каком-то пустяке.

— Ты хотя бы приблизительно представляешь себе, что такое два миллиарда долларов? — ехидно усмехнулся Богомолов. — Не говоря уже о том, что Никозия — город небольшой, и новый счет на такую огромную сумму не останется незамеченным. Преследователи моментально вычислят Говоркова! А в том, что его уже преследуют, ты смог убедиться сам.

— Да, — задумчиво кивнул Говоров. — Кстати, почему Никозия?

— Потому, что это столица, и только там без всяких проволочек можно будет получить такую сумму.

— Постой! В Никозии проходит граница с турецкой территорией! — воскликнул Говоров.

— Дошло наконец? — усмехнулся Богомолов.

— Еще бы! В греческой Никозии он берет машину и мотает в турецкую, а там открывает счет!

— Как все просто! А две таможни? — насмешливо спросил генерал.

— Ты имеешь в виду греческую и турецкую? Насколько я помню, граница там проходит прямо по городу! — Говоров со вздохом покачал головой. — Тебе ничего это не напоминает?

— Еще как напоминает! — Богомолова даже передернуло. — Слава Богу, сломали Берлинскую стену…

— Да, с такими деньгами так просто границу, тем более две, не проскочишь. — Говоров покачал головой. — Кажется, существует только один способ…

— Какой?

— Подключить торгпредство, а может быть, и посольство. Наверняка там есть твой человек?

— Есть-то есть… — задумчиво проговорил Богомолов, — да не очень-то хотелось бы подключать лишних людей. Но, видно, другого выхода нет. — Генерал снова взорвался. — Это черт знает что такое! О чем мы говорим? Сами суем парня головой в петлю!

— Ему не привыкать рисковать головой, — заметил Говоров. — Может, для него это самое важное в жизни задание!

Они помолчали, Богомолов взволнованно зашагал из угла в угол, потом вдруг остановился перед Говоровым.

— Послушай, все настолько лишено всякой логики, что, может быть, и сойдет, — неуверенно проговорил он.

— При условии быстрых и решительных действий! — подхватил довольный Говоров. — Нужно хотя бы на несколько часов опережать тех, кто идет по пятам. И на это способен только один-единственный человек. Ты знаешь кто! — уверенно заключил он.

— Пожалуй, ты прав, — словно очнувшись, со вздохом согласился Богомолов. — Но седых волос нам это дело прибавит. А для Турции, мне кажется, ему еще понадобятся паспорта. Я словно предчувствовал… — Он вновь стал энергичным и деловым. — Значит, так. Нужно срочно разослать нашим людям факсы в Нью-Йорке и Никозии, причем как в греческой, так и в турецкой части.

— Если ты имеешь в виду открытие счетов на имя крестника, то Турцию даже и упоминать забудь в официальных сводках. Только в НьюЙорке и греческой Никозии! — заметил Говоров.

— Согласен! — вздохнул Богомолов. — Береженого и Бог бережет. Думаю, в Турции он и сам справится. — Генерал снял трубку и стал набирать номер.

Богомолов уладил первостепенные дела, требующие сиюминутного вмешательства. Теперь предстояло подумать о мерах безопасности.

Савелий категорически отказался встречаться с кем-либо, даже с Говоровым, ибо прекрасно понимал, что тех, кто засветился во время операции с Волошиным, станут пасти вместе с ним. Богомолов не пришел от этого решения в восторг, но после долгой беседы с Говоровым согласился.

Дело в том, что до генералов дошли слухи о некоем Лобановском, который в разных местах наводил справки о гибели Савелия Говоркова, представляясь всем его родственником. А ведь у Савелия после смерти тетки никаких родственников не осталось. Правда, не стоит пока делать скороспелых выводов, надо для начала поговорить с самим Савелием, но прежде следует решить вопрос со связным, не имеющим никакого отношения к ФСБ.

— Послушай, Костя, чего мы голову ломаем? Давай пойдем самым простым путем! — неожиданно предложил Говоров и довольно улыбнулся.

— И каким же? — ухмыльнулся Богомолов.

— Олег Вишневецкий!

— Намекаешь, что мы должны ему все рассказать? — недовольно скривился Константин Иванович.

— Зачем все? Только самое необходимое.

— Ты помнишь его лицо на «похоронах» Савелия? Представляешь его реакцию, когда он услышит, что Савелий жив?

— И это ему знать не обязательно.

— Да он его по голосу узнает! — Генерал начал горячиться.

— А сам-то ты его узнал? — лукаво спросил Порфирий Сергеевич.

— Ну, я тогда малость подустал, да и вообще… — Богомолов смутился. — Но если Олегу вообще ничего не сообщать, то на такую роль сгодится и любой другой, хоть с улицы! Это же роль посыльного! Нет, если уж предлагать Олегу роль связного, то ему нужно открыть, что Савелий жив. Он офицер, «афганец», руководит сейчас авторитетной охранной фирмой… Думаю, ему можно доверять.

— Возможно, ты прав, Костя, — вздохнул Говоров. — Но не лучше ли предложить Савелию самому принять решение по этому вопросу: жизнью-то рискует он.

— Ладно, звони ему.

— Привет, крестник! — весело произнес Говоров, услышав знакомый голос. — Как настроение?

— Было бы отличное, если бы я сейчас ехал в «Шереметьево-два»! — с грустью усмехнулся Савелий. — Но мне кажется, вас не слишком интересует мое настроение. Может, признаетесь, что придумали?

— От тебя ничего не скроешь! Придумали, но окончательное решение принимать тебе, — заключил Говоров. — Предлагаем тебе в качестве связного использовать Олега Вишневецкого!

— Олега? Неожиданный поворот! — Савелий задумался, но всего лишь на мгновение. — Отлично! После Воронова это лучший из лучших! — Настроение Говоркова явно улучшилось. — Только давайте так: вы его ни во что не посвящайте, а просто попросите прийти по моему адресу. Кстати, когда готовиться к отъезду?

— Вся информация в пакете, который тебе принесет Олег! — Говоров сделал паузу. — Погоди-ка, Константин Иванович хочет что-то сказать.

Пэрэмор. В настоящее время я нахожусь по делам службы в Стэмфорде. И только на прошлой неделе узнал, что совсем поблизости живет Энтони Пэтч.

— Привет, крестник!

— Здравствуйте, Константин Иванович!


(Их прерывает доносящийся снаружи шум, который можно безошибочно определить как разговор и смех представителей обоих полов. Потом в комнату толпой входят Энтони, Глория, Ричард Кэрэмел, Мюриэл Кэйн, Рэйчел Барнс и Родман Барнс, ее муж. Все они устремляются к Мори, невпопад отвечая «Прекрасно» на его общее «Привет!»
…Энтони тем временем приближается к другому своему гостю.)


— Я все слышал, можешь не повторять. Ты как там, не голодаешь?

Энтони. Ну черт меня побери! Как поживаешь? Ужасно рад тебя видеть!

— Что вы, Константин Иванович, здесь целому взводу на месяц хватит. Скучновато, правда, но ничего, потихоньку.

Пэрэмор. А я как рад, Энтони. Я тут обосновался в Стэмфорде и подумал, что надо бы навестить тебя. (Шутливо.) Почти все время приходится работать на пределе сил, поэтому можем позволить себе несколько часов отдыха.

— Ладно, скоро со скукой придется распрощаться.


(Отчаянно пытаясь сосредоточиться, Энтони припоминает, как зовут его гостя. После напряжения, сравнимого разве что с родовыми схватками, память разрешается кратким «ФРЕД», вокруг которого он торопливо строит предложение «Просто здорово, Фред!» Компанию тем временем охватывает легкое смятение, предшествующее знакомству. Мори, который в силах разрешить ситуацию, предпочитает со зловредным наслаждением наблюдать.)


— Скорей бы!

Энтони (в отчаянии). Леди и джентльмены, это… Фред.

— Скорее, чем ты думаешь! — бросил Богомолов и неожиданно спросил:

Мюриэл (с легкомысленной любезностью). Привет, Фред!

— Послушай, крестник, — они с Говоровым никак не могли привыкнуть к новому имени Савелия и обращались так, чтобы случайно не оговориться,


(Ричард Кэрэмел и Пэрэмор приятельски приветствуют один другого по имени, последний, припоминая, что Дик был одним из тех на курсе, кто никогда не снисходил до разговоров с ним — Дик, тщетно надеясь, что Пэрэмор — некто, с кем он раньше встречался в доме Энтони.
Три молодые женщины поднимаются наверх.)


— тебе ничего не говорит фамилия Лобановский? Не было ли среди твоих родственников кого-нибудь с такой фамилией?

Мори (вполголосаДику). Не видел Мюриэл со свадьбы Энтони.

— Абсолютно точно не было, — отрезал Савелий. — А что случилось?

Дик. Да, она прямо расцвела. Ее последняя фразочка: «Ну, я вам доложу!»

— Какой-то Лобановский, представляясь твоим родственником, расспрашивает о твоей смерти..


(Энтони какое-то время выдерживает схватку с Пэрэмором, наконец пытается вовлечь в разговор остальных, предлагая всем выпить.)


— Очень интересно! Кому-то явно не хочется верить в мою гибель. — Савелий словно обрадовался этому известию.

Мори. Я уже изрядно потрудился над этой бутылкой. Спустился от слова «хранить» до «изготовлено». (Показывает на этикетке.)

— Может, стоит поинтересоваться этим «родственником»?

Энтони (обращаясь к Пэрэмору). Невозможно угадать, когда эти двое заявятся. Однажды попрощался с ними под вечер, часов в пять, и, черт меня побери, в два часа ночи они уже снова приперлись. Подъезжает к самому крыльцу наемный лимузин из самого Нью-Йорка, и из него, естественно, выходят эти двое и, естественно, пьяные в лоск.

— Ни в коем случае! Не дай Бог, они что-то заподозрят. Если сейчас они просто сомневаются, то стоит им что-нибудь почувствовать, как их сомнение перерастет в уверенность. Пусть покопаются в последних минутах моей жизни, но к останкам их желательно не подпускать.

— А как? Не выставлять же круглосуточную охрану?


(Пэрэмор с благоговением смотрит на обложку книги, которую держит в руках. Мори и Дик обмениваются взглядами.)


— Вовсе не обязательно. Наоборот! Сейчас столько безбожников развелось, столько могил грабят. Просто жуть! — Савелий хитро усмехнулся.

Дик (с невинным видомПэрэмору). Вы работаете здесь в городе?

— Отличная мысль! — Богомолов поднял большой палец кверху.

Пэрэмор. Нет, в поселке Лэйрд-стрит в Стэмфорде. (Поворачиваясь к Энтони.) Вы и представить себе не можете, насколько бедны эти небольшие коннектикутские городки. Итальянцы и другие эмигранты. В основном католики, вы знаете, поэтому очень сложно достучаться до них.

— А ты думал! — подмигнул Говоров. — Чей ученик?

Энтони (вежливо). Ну, и преступность, конечно?

— Когда ждать Олега? — спросил Савелий.

Пэрэмор. Не столько преступность, сколько невежество и грязь.

— Если он в Москве, то, возможно, сегодня.

Мори. Я считаю, что всех невежественных и немытых людей надо немедленно казнить на электрическом стуле. Но я обеими руками за преступников — придают жизни яркость. Беда в том, что если вы решите наказывать невежд, вам придется начать с первых семейств государства, потом придется переключиться на киношников и наконец заняться Конгрессом и духовенством.

— Надеюсь, теперь и вам стало ясно, что мне как можно скорее нужно сматываться из Москвы. Пора за границей напомнить о себе!

— Как же, ждут не дождутся тебя там с распростертыми объятиями! — Богомолов покачал головой. — Кстати, мобильный телефон зарегистрирован на твое имя, можешь взять его с собой!

Пэрэмор (заставляя себя улыбнуться). Я имел в виду более фундаментальное невежество… даже в смысле языка.

— Это просто здорово! — Савелий обрадовался как ребенок.

Мори (задумчиво). Да, тяжеловато им приходится. Нельзя даже за новинками поэзии следить.

— А как же? Ты же представляешь солидную русско-американскую фирму.

Пэрэмор. Только проработав месяцы в таком поселении, начинаешь понимать, насколько тяжела ситуация. Как сказал мне наш секретарь, грязи под ногтями незаметно, пока не вымоешь руки. Конечно, мы уже привлекаем большое внимание.

— Да уж не забуду. Спасибо, крестные!

Мори (грубо). Ваш секретарь с таким же успехом мог сказать, что если засунуть бумагу в печь, то она немедленно загорится ярким пламенем.

— Нг за что. Удачи тебе! — Богомолов передал трубку Говорову, а сам поспешил к телефону спецсвязи.


(В этот момент к компании присоединяется свежеподкрашенная, вожделеющая поклонения и наслаждений Глория, сопровождаемая двумя подругами На какое-то время беседа рассыпается на части. Глория отзывает Энтони в сторону.)


— Слушаю!.. Так!.. Минуту! — Он прикрыл микрофон рукой, повернулся к Говорову. — Спроси у крестника какое-нибудь слово для банковского пароля, желательно на английском.

Глория. Пожалуйста, Энтони, не пей много.

— Назови слово для банковского пароля, — попросил Говоров Савелия.

Энтони. Почему?

Глория. Потому что, когда напиваешься, ты делаешься такой простоватый.

— Beast, что значит «зверь», — не задумываясь, предложил Савелий.

Энтони. Господи Боже мой! Теперь еще что такое?

— Нисколько не сомневался! — усмехнулся Говоров. — Beast, Костя, по-русски «зверь». — Он снова заговорил с Савелием: — Как видишь, идет мощная подготовка! Желаю тебе удачи, крестник! — Говоров вздохнул. — И не рискуй понапрасну: никакие деньги не стоят твоей жизни.

Глория (помолчав и холодно глядя ему прямо в глаза). Сразу несколько пунктов. Во-первых, почему ты рвешься за все платить сам? У обоих этих господ денег гораздо больше, чем у тебя.

— Спасибо, отец! — откликнулся Савелий и тут же положил трубку.

Он так разволновался, что, казалось, еще немного, и на глазах его выступят слезы. Его растрогала отеческая забота старого генерала. Конечно же, ему не хватало тепла, участия близкого человека, он скучал по Андрею, часто думал о том, как он там, не грозит ли ему опасность, и очень жалел, что они не вместе.

Энтони. Ну, и что такого, Глория! Они же мои гости!

Савелий ведь был нормальным человеком со своими слабостями и недостатками. Ему всегда не хватало родительской поддержки, ласки, сердечности, любви. Сейчас, закончив разговор с Порфирием Сергеевичем, Говорков вспомнил все годы знакомства с этим человеком. Он действительно был ему как отец. Как много он значит в его жизни!

Глория. Это не повод для того, чтобы платить за бутылку шампанского, которую разбила Рэйчел Барнс. Потом Дик пытался оплатить этот второй счет за такси, но ты не дал ему.

Да, родители Савелия заложили мощный фундамент, но для того, чтобы вырос добротный дом, нужно было немало потрудиться. И ему повезло с учителями: с японцем Укеру Магасаки, со старым генералом Порфирием Говоровым, наконец, с его мудрым Учителем. Савелий был очень признателен этим людям. Если бы не они, он мог бы стать совсем другим человеком, направить всю свою силу и умение во зло.

Энтони. Но, Глория…

Глория. Когда нам приходится продавать облигации, чтоб оплачивать счета, по-моему, самое время отказаться от чрезмерной щедрости. Более того, на твоем месте я не обращала бы столь пристального внимания на Рэйчел Барнс. Ее мужу это нравится не больше, чем мне.

Сейчас, когда Савелий стал обладателем номера тайного счета, на нем лежал огромный груз ответственности перед своей страной, своим народом.

Энтони. Что ты, Глория…

В раздумьях пролетело несколько часов, на город опустился вечер. Савелий вздрогнул от неожиданности, когда в дверь позвонили. Он на цыпочках подошел к двери и глянул в глазок: за дверью стоял Олег Вишневецкий.

Глория (зло передразнивая его). «Что ты, Глория!» Но почему-то этим летом такое случается слишком часто — с каждой хорошенькой женщиной, которая попадается тебе на глаза. Это становится чем-то вроде дурной привычки, и я не намерена этого терпеть! Если ты можешь резвиться с кем попало, то у меня тоже получится. (Потом, как бы вспомнив.) Между прочим, вот этот Фред, он не окажется вторым Джо Халлом?

— Кто там? — изменив голос, спросил Савелий.

— Это Вишневецкий! — Олег немного помолчал и добавил: — Вам привет от Константина Ивановича.

Энтони. Ну уж нет. Он, скорее всего, явился подвигнуть меня выдоить из деда немного денег для своего стада.

Савелий щелкнул замком и распахнул дверь. — Проходите, пожалуйста, в комнату.

— А обувь? — Олег указал на запорошенные снегом сапоги. — Машину-то пришлось оставить за три квартала, — смущенно пояснил он.


(Глория отворачивается от заметно поскучневшего Энтони возвращается к гостям.
К девяти часам все общество можно поделить на два класса — тех, кто пил постоянно, и тех, кто пил мало или вообще не пил. Ко второй группе относится Барнсы, Мюриэл и Фредерик, и Пэрэмор.)


— Вот тапочки. — Савелий достал из шкафчика огромные шлепанцы Богомолова. Олег носил обувь сорок третьего размера, но в этих тапочках просто утонул.

— Представляю хозяина этой обуви! — Вишневецкий улыбнулся.

Мюриэл. Хотела бы я тоже уметь писать. У меня возникает множество идей, но, похоже, я никогда не смогу превратить их в слова.

— Ты очень хорошо его знаешь, — заметил Савелий теперь уже своим голосом.

Дик. Как выразился Голиаф: я понимаю, что чувствует Давид, только сказать не могу. Это замечание было немедленно взято филистимлянами в качестве лозунга.

— Что? — невольно воскликнул Олег и, широко распахнув глаза, посмотрел на него. — Мы с вами раньше не встречались? — Он изо всех сил вглядывался в лицо Савелия.

Мюриэл. Что-то не улавливаю. Должно быть, глупею к старости.

— Встречались! — Савелий улыбнулся, подошел к Олегу и положил ему руку на плечо. — Слушай, можешь меня ударить, если обидишься после того, что сейчас услышишь. Только без синяков! — Он шутливо прикрыл лицо руками.

Глория (двигаясь нетвердой походкой среди публики, словно подвыпивший ангел). Если кто-нибудь хочет есть, на столе в столовой осталось немного французских пирожных.

— С какой стати мне обижаться на человека, которого я даже не знаю? — неуверенно произнес Олег. Он мучительно пытался вспомнить, где слышал голос этого парня.

Мори. Просто невыносимо, даже на пирожных эти викторианские вензеля.

— Извини меня, Олег, но ты, как бывший «афганец», как военный, в конце концов, должен понять и не судить меня строго, — осторожно начал Савелий. — Бывают ситуации, когда ты не можешь, просто не имеешь права посвящать даже близких…

— К чему такая подготовка? Я не девица, которая падает в обморок по любому поводу! — чуть обиженно проговорил Олег.

Мюриэл (с явным удовольствием). Ну, я вам доложу, вы и нагрузились, Мори.

— Хорошо! — кивнул Савелий. — Пройдем в комнату.

Олегу показалось, что походка этого парня тоже ему знакома… Господи! Не может этого быть! Савелий погиб!

— Слушай, парень, кто ты такой? — раздраженно воскликнул Олег. — Меня попросили передать тебе этот пакет, и только! Если ты и дальше собираешься тут передо мной ваньку валять, то я действительно врежу тебе, но не обещаю, что обойдется без синяков! — с угрозой добавил он.


(Ее грудь — все еще мостовая, которую она готова предоставить копытам любого проезжего жеребца в надежде, что их железные подковы смогут высечь хоть искру романтического чувства из этого мрака жизни…
Чета Барнсов и Пэрэмор увлечены беседой о чем-то благочестивом, настолько благочестивом, что м-р Барнс несколько раз пытается проникнуть в область более порочной атмосферы возле центрального дивана. И остается непонятным: длит Пэрэмор свое присутствие в сером доме только из вежливости и любопытства, или задавшись целью когда-нибудь со временем создать социологическое исследование о декадансе американского образа жизни.)


— Хлопотно это! — усмехнулся Савелий. Олег двинулся на него.

— Стоп! — Савелий предостерегающе вскинул руки вверх. — Успокойся, майор, и выслушай! Но сначала сядь.

Мори. Фред, мне представлялось, что вы человек широких взглядов.

Олег молча опустился в кресло, Савелий тоже сел.

Пэрэмор. Так оно и есть.

— Ты не ошибся, Олег, перед тобой сидит Савелий Говорков!

— Что?

Мюриэл. Я тоже. И мне кажется, что одна религия ничем не лучше другой, точно так же, как и все остальное.

— Да, Савелий Говорков, он же Зверь, он же Бешеный, он же Рэкс! Ни ты, ни я не сошли с ума, как ты сейчас подумал: просто я сделал себе пластическую операцию.

Несколько минут Олег ошарашенно смотрел на него, наконец произнес:

Пэрэмор. В любой религии есть что-то хорошее.

— Покажи спину!

Мюриэл. Я — католичка, но — как я всегда говорю — не прикладываю к этому особых усилий.

— Шрам от ранения тоже убран. — Савелий, увидев скептическую усмешку Олега, моментально добавил: — Но я могу показать тебе свое плечо. — Он быстро стянул с себя свитер.

Пэрэмор (с незыблемым смирением). Католическая религия, это очень… очень могучая религия.

— Сержант? Ты? — вскричал Олег и бросился к нему. Он крепко обнял Савелия, прижал к своей груди и, не стесняясь слез, приговаривал: — Савка! Черт Бешеный! Рэксик ты наш! Мы ж тебя похоронили! А сколько вспоминали о тебе!

Мори. Я считаю, что человек, способный к таким обобщениям, просто должен оценить тот вздымающийся вал ощущений и раскрепощенного оптимизма, который содержится в этом коктейле.

Пэрэмор (с видом решившегося на все человека берет выпивку). Спасибо, я попробую… один.

— Верно, крыли на чем свет стоит! — счастливо улыбался Савелий. Его глаза тоже были на мокром месте.

Мори. Один? Это оскорбление! Здесь, можно сказать, собрался весь курс 1910 года выпуска, а вы отказываетесь даже слегка поддать. Ну, давайте же!

— А ты живой! — бормотал Олег и тискал его в своих объятиях. — Стоишь передо мной, чертушка, и дыбишься вовсю! Поддать бы тебе хорошенько, да рука не поднимается! Ладно, есть у тебя что выпить?



Эту за здоровье Чарли-короля,
Эту за здоровье Чарли-короля,
Принеси побольше чарку для меня…



— Момент! — Савелий бросился на кухню и принес из холодильника запотевшую бутылку водки, банку маринованных огурчиков, пакет апельсинового сока и банку черной икры.


(Пэрэмор искренне, с задором подхватывает.)


— Хорошо живут нынче русские сержанты, — усмехнулся Олег.

Мори. Наполни кубок, Фредерик. Ты ведь понимаешь, что все подчинено велениям природы, а из тебя она намерена сделать отъявленного пьяницу.

— А ты думал! — подмигнул Савелий и достал из старинного серванта хрустальные стаканчики.

Пэрэмор. Если человек умеет пить как джентльмен…

— С днем рождения тебя, Савка! — произнес Олег, подняв стопку с водкой.

Мори. А что такое, кстати, джентльмен?

— Который давно прошел! — вздохнул Савелий.

Энтони. Человек, который никогда не носит булавок в лацкане пиджака.

— Представляешь, я тебе заранее приобрел по случаю отличный непальский кинжал, красивый такой, серебряный, а тут… — Он скривился. — Ко мне потом многие приставали: продай да продай, а я ни в какую. Теперь он тебя дождался. Будь здоров, братан!

Мори. Чепуха! Социальный ранг человека определяется тем, съедает он весь сэндвич или только то, что положено на хлеб.

— И ты! — улыбнулся Савелий. Они выпили и закусили.

Дик. Это человек, который предпочтет первое издание книги последнему выпуску газеты.

— Ну, рассказывай! — Олег все всматривался в новое лицо Савелия, как бы заново изучая давнишнего знакомого, которого не видел вот уже много лет.

Рэйчел. Человек, который никогда не производит впечатления наркомана.

— Надеюсь, не стоит напоминать о том, что… — начал было Савелий, но Олег тут же его перебил:

Мори. Американец, который способен осадить английского дворецкого и заставить его думать, что он такой и есть.

— Не забудь, пожалуйста, что ты говоришь с кадровым военным. Я уже догадался, что твоя тайна известна узкому кругу и ты вовсе не жаждешь его расширять. Теперь слушаю. Хотя стой! Одну минуту! — Он достал из кармана телефон сотовой связи: — Мишань, приедешь сюда же через пару часов и жди! Вот теперь действительно все. — Олег положил трубку на стол и уставился на Савелия.

Мюриэл. Человек, который происходит из хорошей семьи, получает образование в Йеле, Гарварде или Принстоне, имеет деньги, хорошо танцует, ну и все такое.

И Савелий, прерываясь лишь для того, чтобы в очередной раз опрокинуть стопочку за «воскресшего Рэкса», изложил Олегу все, кроме истории с Волошиным. Тот немного помолчал, а потом спросил:

Мори. Наконец-то прекрасное определение! Кардинал Ньюмен не придумал бы лучше.

— И что ты собираешься делать? Ехать за границу?

Пэрэмор. Я думаю, нам следует рассмотреть этот вопрос более широко. По-моему, Авраам Линкольн сказал, что джентльмен это тот, кто никому не причиняет боли?

— Не могу же я эту мразь оставить безнаказанной? — ответил Савелий, подразумевая Рассказова.

Мори. Это относилось, я полагаю, к генералу Людендорфу.

— Чем я могу быть полезен?

Пэрэмор. Вы, конечно, шутите.

— Пока трудно сказать… — нахмурился Савелий.

Мори. Лучше выпей еще.

— Послушай, эти сволочи не будут действовать в открытую. Наймут кого-нибудь поумнее, чем те трое, в клинике, и сйимут тебя с оптикой. И глазом моргнуть не успеешь!

Пэрэмор. Мне не следовало бы. (Понижая голос, так чтобы слышал один Мори.) А что, если бы я вам сказал, что пью всего третий раз в жизни?

— Вряд ли, — покачал головой Савелий. — Я им живой нужен. Но за границей мне нужна будет подстраховка.


(Дик заводит граммофон, который побуждает Мюриэл подняться и раскачиваться из стороны в сторону, прижав к бокам согнутые в локтях руки и выставив то, что ниже локтя, перпендикулярно телу, словно рыбьи плавники.)


— Открытая или скрытая?

Мюриэл. О, давайте уберем эти ковры и будем танцевать!

— Естественно, скрытая.


(Это предложение принимается Энтони и Глорией с внутренними стонами и кислыми улыбками молчаливой покорности.)


Мюриэл. Давайте же, вы, лентяи. Поднимайтесь и отодвиньте мебель.

— Понятно: они могут подключить большие силы, — сразу догадался Олег. — Надолго ныряешь?