Мама Стифлера : Просто разговор
- Я закурю, не возражаешь? – смотрю вопросительно, накручивая пальцем колёсико грошовой зажигалки.
- Кури.
Закуриваю, выпуская дым в открытую форточку.
- Окно закрой, продует тебя… - в голосе за спиной слышится неодобрение.
Отрицательно мотаю головой, и сажусь на подоконник.
- Скажи мне правду… - говорю куда-то в сторону, не глядя на него.
- Какую? – с издёвкой спрашивает? Или показалось?
- Зачем ты это сделал?
Пытаюсь поймать его взгляд.
Не получается.
- В глаза мне смотри! – повышаю голос, и нервно тушу сигарету о подоконник.
Серые глаза смотрят на меня в упор. Губы в ниточку сжаты.
- Я тебе сто раз объяснял! И прекрати на подоконнике помойку устраивать!
Ну да… Лучшая защита – это…
- Захлопни рот! Тебе кто дал право со мной в таком тоне разговаривать?! Забыл кто ты, и откуда вылез?!
Вот теперь всё правильно.
Теперь всё верно.
- А вот не надо мне хамить, ладно? Ты весь вечер как цепная собака! Я сто раз извинился! Что мне ещё сделать?
А мы похожи, чёрт подери…
Может, поэтому я его люблю?
За голос этот… За глаза серые… За умение вести словесную контратаку…
Я тебя люблю…
Но не скажу тебе этого.
По крайней мере, сейчас.
Пока ты мне не ответишь на все мои вопросы.
- Я повторяю вопрос. Зачем. Ты. Это. Сделал. Знак вопроса в конце.
- Хватит. Я устал повторять всё в сотый раз. Тебе нравится надо мной издеваться?
Ты не представляешь, КАК мне это нравится…
Ты не представляешь, КАК я люблю, когда ты стоишь возле меня, и пытаешься придумать достойный ответ…
Ты даже не догадываешься, какая я сука…
Прикуриваю новую сигарету, и, склонив голову набок, жду ответа.
- Да. Я был неправ…
Торжествующе откидываю голову назад, и улыбаюсь одним уголком рта.
- … Но я не стану тебе объяснять, почему я это сделал. Я принял решение. И всё. И закрой уже окно, мне твоего бронхита очень не хватает.
Рано, рано… Поторопилась.
Меняем тактику.
Наклоняюсь вперёд, зажав ладони между коленей.
Недокуренная сигарета тлеет в пепельнице.
Дым уходит в окно…
- Послушай меня… Я никогда и никому не говорила таких слов. Тебе – скажу. – Нарочито тяну время, хмурю брови, кусаю губы… - Я – старше тебя, ты знаешь. Естественно, в моей жизни были мужчины. Много или мало – это не важно. Кого-то я любила. Кого-то нет. От кого-то была в зависимости, кто-то был в зависимости от меня. Но никому и никогда я не говорила, что…
Теперь надо выдержать паузу.
Красивую такую, выверенную.
Беру из пепельницы полуистлевшую сигарету, и глубоко затягиваюсь, не глядя на него.
Три… Два… Один!
Вот, сейчас!
Выпускаю дым через ноздри, и говорю в сторону:
- Никому и никогда я не говорила, что он – самый важный мужчина в моей жизни…
Набрала полную грудь воздуха, давая понять, что фраза не окончена, а сама смотрю на его реакцию.
Серые глаза смотрят на меня в упор.
Щёки чуть покраснели.
Пальцы нервно барабанят по столу.
Всё так. Всё правильно.
Продолжаем.
- Ты. Ты – единственный мужчина, ради которого я живу. Знаешь… - Закуриваю новую сигарету, зачем-то смотрю на неё, и брезгливо тушу. – Знаешь, у меня часто возникала мысль, что я на этом свете лишняя… И всё указывало на то, что кто-то или что-то пытается меня выдавить из этой жизни, как прыщ. И порой очень хотелось уступить ему…
Вот это – чистая правда. Даже играть не надо.
- Но в самый последний момент я вспоминала о тебе. О том, что, пока ты рядом – я никуда не уйду. Назло и вопреки. И пусть этот кто-то меня давит. Давит сильно. Очень сильно. Я не уйду. Потому что…
И замолкаю.
И опускаю голову.
Тёплые ладони касаются моих волос.
- Я знаю… Прости…
Переиграла, блин…
Вжилась.
Чувствую, что глаза предательски увлажнились, и глотать больно стало.
Мягкие губы на виске.
На щеках.
На ресницах.
Переиграла…
Поднимаю глаза.
Его лицо так близко…
И руки задрожали.
Тычусь мокрым лицом в его шею, и всхлипываю:
- Ты – дурак…
- Я дурак… - соглашается, и вытирает мои слёзы. – Простишь, а?
А то непонятно было, да?
Шмыгаю носом, и улыбаюсь:
Джеймс Морроу
- А всё равно люблю…
Единородная дочь
- И я тебя… - облегчение такое в голосе.
Часть первая
Знаки и знамения
- А за что? – спрашиваю капризно, по-дурацки.
- А просто так. Кому ты ещё нужна, кроме меня? Кто тебя, такую, ещё терпеть станет?
Хочу сказать что-то, но он зажимает мне рот ладонью, и продолжает:
Глава 1
- А ещё… А ещё, никто не станет терпеть меня. Кроме тебя. Мы друг друга стоим?
В первый день сентября 1974 года у одинокого еврея Мюррея Джейкоба Каца родилась дочь. Мюррей жил на заброшенном маяке на мысе Бригантин через залив от Атлантик-Сити. В те времена эта островная метрополия славилась своими отелями, роскошным пляжем Променад, конкурсами «Мисс Америка», а также огромным банком спермы, этаким «семенным фондом», сыгравшим свою роль в становлении Монополии.
Вот так всегда…
Старый маяк, который Мюррей считал своей собственностью, как отшельник обжитую им пещеру, называли «Оком Ангела». Маяк давным-давно устарел и не использовался по назначению, что вполне устраивало бедолагу, ведущего уединенный образ жизни. В Америке конца XX века с ее насквозь эротизированной культурой Мюррей чувствовал себя безнадежно отставшим от современности. Когда-то керосиновое «Око Ангела» помогало тысячам кораблей благополучно миновать опасную отмель Бригантин. Теперь же Мюррей зажигал здесь огонь по своему усмотрению, а обязанность предотвращать кораблекрушения принял на себя новый, снабженный мощным прожектором, маяк береговой службы Соединенных Штатов на острове Абсекон.
Настроишься, сто раз отрепетируешь, а всё заканчивается одинаково…
Мюррей до мельчайших подробностей знал историю «Ока Ангела» — как славные его страницы, так и позорные. Он мог часами рассказывать о той грозовой июльской ночи 1866 года, когда закончился керосин и британский бриг «Уильям Роуз», груженный чаем и китайским фарфором, вдребезги разбился о прибрежные скалы. И о туманном мартовском утре тысяча восемьсот девяносто седьмого, когда погасла главная горелка и трагически погибла «Люси И», прогулочная яхта Александра Стрикленда, подшипникового короля из Филадельфии. В годовщину этих катастроф Мюррей непременно устраивал поминовения, взбирался по крутым ступенькам башни и зажигал фонарь именно в тот момент, когда «Уильям Роуз» или «Люси II» должны были, по его подсчетам, появиться на горизонте. Он свято верил во Вторую Возможность. Тому же, кто вздумал бы спросить Мюррея, какой смысл запирать конюшню после того, как лошади украдены, он бы ответил: «Смысл в том, что сейчас конюшня закрыта».
«Я тебя люблю…»
Во время зачатия дочери сексуальная жизнь Мюррея сводилась к тому, что он был донором спермы при исследовательском центре, известном как Институт Сохранения. Сотрудники центра проводили геронтологические исследования: изучали изменения половых клеток в процессе старения человека. Мюррей, сидевший без гроша, записался в доноры без колебаний. Раз в месяц он приезжал в это славное заведение, помещавшееся в трехэтажной кирпичной развалюхе с видом на большую Яичную бухту. Там медсестра приемного отделения миссис Криобель выдавала ему стерильную баночку и провожала наверх в комнату, оклеенную глянцевыми цветными вкладышами из «Плейбоя» и порнографическими письмами, якобы присланными в «Пентхауз» (сочиняли их, естественно, сами сотрудники этого малопочтенного издания).
«И я тебя. Безумно. Люблю.»
Институт Сохранения не только исследовал сперму обычных граждан, но и собирал ее у лауреатов Нобелевской премии, тем самым делая наследственные черты гениев доступными для домашних экспериментов в евгенике. Как оказалось, тысячи женщин с нетерпением ждали появления на рынке подобного товара. «Нобелевская» сперма была дешевой, надежной и простой в обращении. Женщина покупала простенькую спринцовку и впрыскивала в себя драгоценную жидкость — creme de la сrеtе, а девять месяцев спустя производила на свет нового гения. Лауреаты же за свои добровольные пожертвования драгоценной спермы не получали ничего, кроме глубокого удовлетворения от мысли о весомом вкладе в благородное дело усовершенствования генофонда человечества. Мюррей Кац, отставной клерк, в свое время исключенный из Ньюаркского общественного колледжа, а ныне волею судьбы живущий в безбрачии, получал по тридцать долларов за пробу.
Как-то вечером пришло сообщение, телеграмма (как у всякого нормального отшельника, телефона у Мюррея не водилось):
И ты обнимешь меня.
ВАША ПОСЛЕДНЯЯ ПРОБА ЗАГРЯЗНЕНА ТЧК ЯВИТЬСЯ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ТЧК
«Загрязнена». Читай «заражена». От этого явного эвфемизма у Мюррея все внутри похолодело. Рак, точно. В его семени обнаружили злокачественные клетки. Так и есть. Ему конец. Мюррей сел за баранку допотопного «сааба» и отправился через мост Бригантин в Атлантик-Сити.
И я без слов пойму, что я тебе нужна. Ни на месяц, ни на год.
Десяти лет от роду Мюррей Джейкоб Кац начал задумываться над тем, есть ли вечная жизнь на небесах, жизнь после смерти, в которую безоговорочно верили его многочисленные друзья из христианских семей. Тора рисовала настолько яркие и впечатляющие картины жизни и смерти праотцев наших, что казалось вполне уместным считать смерть чем-то не столь обыденно-безысходным, как можно было судить о ней, скажем, по окоченевшей кошке, найденной в ньюаркской канализации.
На всю жизнь.
И сейчас я встану с подоконника, налью тебе горячего чаю, и ты будешь его пить маленькими глоточками, а я буду сидеть напротив, и, подперев рукой подбородок, наблюдать за тобой.
— Папа, а у евреев есть рай? — решился на вопрос Мюррей вечером того же дня, когда и обнаружил упомянутую кошку.
— Тебя интересует не описание рая, а представление евреев о рае? — ответил отец вопросом на вопрос, подняв глаза от своего Маймонида
[1]. — Это бесконечные зимние вечера у камина, когда мы получаем наконец возможность прочесть все книги на свете. — Фил Кац был самозабвенным трудягой, и у него было больное сердце. Через месяц его сердце окончательно заглохнет, как перегруженный мотор автомобиля. — Не только известные книги, а все-все, что когда-либо было написано и чего просто так не достанешь — забытые пьесы, романы авторов, о которых ты никогда и не слышал. Хотя я лично глубоко сомневаюсь, что такое место существует.
А потом мы пойдём спать.
С тех пор прошел не один десяток лет. Папы давно не стало, а Мюррея жизнь занесла в Атлантик-Сити. И здесь, потихоньку обживаясь, он превращал свое постоянное обиталище в некое подобие папиного рая. Книга за книгой выстраивались вдоль стен спиралевидные башни, словно цепочки ДНК, представляя интеллектуальную пищу коре его головного мозга, мозга высокоразвитого млекопитающего, и возбуждая удивительными запахами скрытые в душе инстинкты реликтового пресмыкающегося. Неистребимый запах библиотечной макулатуры, ядреный плебейский аромат подержанного чтива, чердачный душок побитых плесенью энциклопедий… Когда книги стало уже некуда ставить, Мюррей попросту соорудил деревянную пристройку, окружив ею башню маяка, подобно тому, как шумная возбужденная толпа прилично одетых фанатиков, числом человек в триста, окружала сейчас Институт Сохранения. Человек триста, не меньше, но и не больше, размахивали плакатами и скандировали: «Это — грех». Со стороны моря выстроилась целая флотилия яхт, на мачтах которых развевались вымпелы с лозунгами «Таинство зачатия священно», «Сатана был младенцем из пробирки», «Хорошая мать — замужняя мать». Мюррей двинулся через вытоптанный газон к зданию, медленно и осторожно, как и подобало в сложившихся обстоятельствах благоразумному еврею. «Господь поразил Онана» — гласила надпись на плакате скелетоподобного старичка, замершего, словно кузнечик на тощеньких задних лапках. «Бог любит лесбиянок, Бог не терпит лесбиянства!» — вносил разъяснения плакат лопоухого юнца, которому пристало бы играть главную роль в «Жизнеописании Франца Кафки». Мюррей перевел взгляд на заграждение из деревянных щитов, на охранников, выстроившихся вдоль него и нервно поглаживавших автоматы, взвесил собственные шансы добраться до здания целым и невредимым. Кто-то из демонстрантов потянул Мюррея за полу пальто.
Ты ляжешь первым.
— Прибереги сперму, — посоветовала ему бледная женщина с лошадиной челюстью, чей плакат гласил: «Искусственное оплодотворение-Вечное проклятие».
А я подоткну тебе под ноги одеяло, наклонюсь, поцелую нежно, и погашу свет…
Мюррей уже был возле самых баррикад, когда чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся. Один глаз остановившего его демонстранта скрывала черная кожаная повязка. Для вящего прославления Имени Своего Господь наградил сего истинно верующего массивными бицепсами, внушительной осанкой и завораживающим блеском единственного уцелевшего глаза.
Я умею врать. Я умею врать виртуозно. Так, что сама верю в то, что я говорю.
— Что принесет тебе пролитое семя, брат мой? Тридцать долларов? Тебе недоплачивают: Иуда получил серебром. Воспротивься соблазну, брат!
Я могу соврать любому человеку.
— Видите ли, мою последнюю пробу забраковали, — оправдывался Мюррей. — Похоже, меня прогонят.
— Объясни этим людям, что они не правы. То, что они делают, — грех. Выполнишь мою просьбу? Мы здесь не для того, чтобы судить вас, — не судите да не судимы будете, так говорил Господь, — все мы грешники. Я сам грешник. — И тут громила торжественно сорвал повязку. — Если человек покушается на собственную плоть, это же великий грех.
Я Папе Римскому совру, и не моргну глазом.
Мюррей содрогнулся. Что он ожидал увидеть? Стеклянный глаз? Зарубцевавшееся веко? Во всяком случае, не эту черную уродливую дыру, напомнившую о недуге, поразившем его собственные гениталии.
Я только тебя никогда не обманывала.
— Грех… — Мюррей попытался высвободиться. — Хорошо, я передам.
Даже тогда, когда ты был ещё ребёнком…
— Благослови тебя Господь, брат мой, — торжественно произнес человек с дыркой вместо глаза.
Вытираю нос, закрываю окно, и заканчиваю разговор:
Дрожа от недоброго предчувствия, Мюррей вошел в институт. Осторожно ступая по блестящему мраморному полу, миновал огромные настенные часы и ряд шарообразных светильников на кованых подставках и оказался наконец у стола миссис Криобель.
- Ты завтра извинишься перед Артемом?
— Я скажу доктору Фростигу, что вы пришли, — коротко бросила та, аккуратно подровняв стоявшие на столе стерильные баночки для сбора спермы. Она была модной дамой и любила себя украшать. Мюррей знал далеко не все названия предметов ее туалета, аксессуаров, бижутерии и косметики.
- Извинюсь. Хотя считаю, что он был не прав.
— Они уже выяснили, что со мной не так?
- Ради меня?
— С вами — не так?
- Ради тебя.
— С моей пробой.
- Во сколько тебя завтра ждать?
— Это другой отдел. — Миссис Криобель указала на нескладную, но яркую женщину с ястребиным носом, сидевшую в противоположном углу холла. — Вы можете подождать вон там, вместе с пятьсот двадцать восьмым номером.
- После шестого урока.
Холл был обставлен как гостиная первоклассного борделя. По углам роскошного персидского ковра стояли греческие вазы с папоротником, на задрапированных стенах в золоченых рамах красовались портреты ныне покойных нобелевских лауреатов, надменно взиравших на простых смертных, которые от нечего делать принимались их разглядывать. «Так-так, — размышлял Мюррей, изучая мрачные лица, — хотим мы этого или нет, следующее столетие принесет нам кейнсианскую экономику и новое поколение астрофизиков, кропающих плохонькую научную фантастику».
- С собакой погуляешь.
Отведя взор от покойного госсекретаря, 528-я одарила Мюррея широкой улыбкой. В защитного цвета пиджачке поверх черной водолазки, с прямыми иссиня-черными волосами и перламутровыми зелеными тенями на веках она напоминала битницу пятидесятых, загадочным образом перенесенную в эпоху банков спермы и генной инженерии.
- Угу.
— Мне все равно, мальчик будет или девочка, — вдруг сказала она, — никакой разницы. Все думают, что лесбиянки терпеть не могут мальчиков. Это не так.
- Будильник на семь поставил?
Мюррей отметил своеобразную привлекательность собеседницы — она была тонюсенькая, с острым личиком и огромными глазами, этакий громадный паук, вернее, паучиха, нервно перебирающая тонкими лапками.
— Отца, наверное, было непросто выбрать?
- Мам, не занудничай…
— Не напоминайте.
Вместе они подошли к следующему портрету — шведскому гению в области черепно-мозговой хирургии.
- Я просто напомнила.
— Сначала я хотела непременно художника или флейтиста, я ведь Рыба. Искусство, знаете ли, моя слабость. Но наука дает более надежный доход, так что в конце концов я остановилась на биологе-маринисте…
- Мам, спасибо тебе…
— Маринист — это художник, а про биолога надо говорить: гидробиолог.
Поворачиваюсь к нему спиной, и сильно вдавливаю пальцем кнопку электрочайника.
- Это тебе спасибо. Что ты у меня есть.
— А мне нравится биолог-маринист. Это звучит как-то изящнее. Так вот, маринист — чернокожий. Как мне сказали, он один из сотрудников института. Я заинтересовалась было математиками, но вскоре мой интерес к ним иссяк. Фактически он был единственным кандидатом. Козерог. Куда денешься. Постойте-ка, попробую угадать… Вы похожи на еврейского романиста. Вас не обижает такое сравнение? Я подумывала об одном таком, но потом почитала его писанину, и она показалась мне ужасно чернушной, что ли. Вот я и решила, что такая карма мне в доме не нужна. Так вы романист?
- Я – твой мужчина, да?
— Вообще-то я работал над книгой, не художественной, правда.
Оборачиваюсь, и улыбаюсь:
— И как она называлась?
- Ты – мой геморрой! Но – любимый…
— «Герменевтика повседневности».
И ОН пьёт чай с абрикосовым вареньем.
Когда ему исполнилось сорок, Мюррей решил не только собирать глубокомысленную непонятную литературу, но и написать что-нибудь в этом роде. Не прошло и полугода, как у него было готово уже триста страниц черновой рукописи плюс интригующее название.
— Повседневности что?
И ОН смотрит на меня моими же глазами.
— Герменевтика. Интерпретация.
В фотолаборатории в Атлантик-Сити, где он работал — принимал проявленную пленку и выдавал готовые фотографии и слайды, — Мюррей сделал для себя поразительное открытие: фотоснимки предоставляют уникальную возможность заглянуть в потаенные уголки человеческой психики. Вот адвокат сфотографировал свою маленькую дочь: почему такой необычно низкий угол? А вот фотография дома, сделанная биржевым маклером: почему он так далеко отошел? Подтекст напрашивается сам собой. Фотоснимки были своеобразным зашифрованным языком, и Мюррей вознамерился во что бы то ни стало разгадать этот код. Его книга станет краеугольным камнем новой науки о семейной фотографии, талмудом фотодела.
И ОН пойдёт завтра в школу, и извинится перед Артёмом.
— Это книга о моих наблюдениях во время работы в фотолаборатории. «Фоторама», знаете?
— А, да, я была там, — ответила лесбиянка. — Скажите, правда, что люди часто фотографируют себя во время секса?
Ради меня.
— Некоторые из наших клиентов и в самом деле этим увлекаются.
— Я так и знала.
А я смотрю на НЕГО, и тихо ликую.
— Более того, у нас печатает свои фотографии один агент по недвижимости, фотографирующий исключительно животных, которые были… раздавлены.
— О боже!
Потому что в моей жизни есть ОН.
— Белок, скунсов, сурков, кошек. Что ни пленка — все одно и то же.
— Так, значит, вы можете заглянуть человеку в душу, руководствуясь тем, что он приносит вам в «Фотораму»? Никогда не задумывалась об этом. Серьезное дело!
ОН любит варенье и меня.
Мюррей улыбнулся. Не исключено, что его книга найдет своих читателей.
— А еще на моем попечении маяк, тот, что на мысе Бригантин.
ОН – мой сын.
— Маяк? Вы в самом деле зажигаете маяк?
— Ага. Только в последнее время не часто приходится это делать.
МОЙ СЫН!
— А можно я приведу посмотреть маленького? Это будет так познавательно!
— Конечно. Меня зовут Мюррей Кац. — И он протянул руку.
— Джорджина Спаркс. — Она с готовностью ответила на рукопожатие. — Скажите честно, вы тоже считаете, что я поступаю неразумно? Все говорят, что неразумно растить ребенка в одиночку, особенно если ты лесбиянка. Мы с моей любовницей даже поссорились из-за этого. Я обожаю детишек, а Лори считает, что они — просто ужас.
— Что же тут неразумного? — «Куда уж более», — подумал он, а вслух поинтересовался: — Скажите, а слово «розовая» вас не обижает?
— Если я услышу его от вас, Мюррей Кац, — Джорджина лукаво прищурилась, — то вы останетесь без зубов.
Беседу прервало громкое цоканье каблучков по мрамору: приближалась миссис Криобель. Она протянула закупоренную колбочку с номером 147, обозначенным на горлышке.
— О! — Джорджина схватила колбу, с нежностью прижала к груди. — Знаете, что это, господин Мюррей? Это мой маленький!
— Рад за вас.
Миссис Криобель улыбнулась.
— Поздравляю.