Невольно Варвара сравнила себя с блестящим обществом. На их фоне она казалась Золушкой, которую обманула фея-крестная. Как минимум с платьем. Второпях Варвара схватила из шкафа первое попавшееся, чтобы не было жарко. Все равно выбирать не из чего.
— Вы располагайтесь... Не стесняйтесь, Аф-фа-насия С-Сергеевна! А я пока там... Чтобы не мешать... Вы только... когда закончите... Мне на сигнализацию...
– Это кто такая?
В переложении на нормальный язык это означало, что я могу провести в компьютерном классе остаток жизни. Главное, предупредить Василия Ивановича о моем уходе, чтобы он замкнул кабинет и поставил его на сигнализацию. Конечно, оставаться среди умных машин так долго я не собиралась, а вот минут пятнадцать-двадцать, пожалуй, посижу...
– Блогер, – ответил голос с небес.
— О черт! — выругалась я и даже досадливо топнула ногой. — Ну что за свинство!
«Режиссер прямого эфира» – поняла Варвара, и подумала: вот отличный повод встать и уйти.
Поплакать, что ли, по поводу собственной бестолковости? Нет, наверное, не стоит. Слезами, как известно, горю не поможешь, а вот употребить в дело Васю можно попробовать.
– Что она тут делает?
Василий Иванович сидел в коридоре на широком подоконнике и очумело глазел на унылый зимний пейзаж за окном. От звука открываемой двери студент вздрогнул, как от пушечного выстрела. Я скроила жалобную физиономию и, виновато вздохнув, спросила:
– Оперативная замена. Наша звезда извинилась, что не может быть. Вчера вечером.
— Василий, у тебя случайно болванки не найдется? Понимаешь, мне нужно информацию с дискеты скачать, а некуда...
– Добронина ковид подцепила?
Просьбу я сопроводила самой очаровательной улыбкой из своего арсенала.
– Говорит, неотложные дела. У новой гостьи блог по истории косметики.
— Болванки?! — неизвестно чему обрадовался Василий Иванович. — Всего-то?!
– Искать надо лучше! – недовольно заявила Терентьева. – Все, пошли с чем есть.
— Ну, если желаешь, можешь совершить ради меня парочку подвигов, только это не к спеху... — пожала я плечами и скромно потупилась.
С площадки исчезли гримерша и парикмахерша, наступила тишина. Загорелась красная табличка «Эфир». Ника Терентьева превратилась в очаровательное создание. Ту самую ведущую, которую так обожают домохозяйки, что забывают про кипящий суп. Она улыбалась столь искренно, что хотелось ответить тем же. Иные желания одолевали Варвару.
Студент метнулся к своему столу, едва ли не по пояс залез в него, и до моего слуха долетело его бормотание вперемежку с малопонятными всхлипами и глухим похрюкиванием.
— Есть болванка! — вынырнул Вася из недр стола с пластиковой коробочкой в руках.
Ника Терентьева объявила тему передачи: красота. И начала знакомить с гостями студии. Катя Бобчик, или Утка-губастик, как Варвара назвала королеву брильянтов, была представлена страстной поклонницей эстетической хирургии и других пыток красоты. Вторая гостья, Светлана Микова, оказалась представителем косметической фирмы. Черед дошел до Варвары. Ведущая замялась и сообщила, что у них в гостях известный блогер. Такой известный, что не знала имени. А режиссер не успел подсказать.
— Молодец, Василий Иванович, — похвалила я «лыцаря», отчего тот расцвел, как майская роза. — Теперь иди, совершай подвиги. В смысле, посиди пока в коридоре.
Варвара решила не веселить скучающих телезрительниц уходом из студии. А ведь можно было взбодрить прямой эфир. Ролик разошелся бы по интернету.
Не зная, что опасность миновала, передача потекла по сценарию. Мадам Бобчик рассказывала, какие муки и радости вытерпела в клиниках, включая втыкание золотых нитей в щеки. Мало ей было драгоценностей снаружи, хотелось внутрь. Варвара слушала и молчала.
Пока компьютер изволил загружаться, я позволила себе тихонько похихикать над своей невинной шалостью. Василий Иванович и без того алел всем лицом при виде меня, а теперь, по всему видать, и заикаться начнет.
Настал черед госпожи Миковой. Ведущая проявила большой интерес к продукции фирмы. Призналась, что давно пользуется их кремами, лосьонами и прочей гадостью в красивой упаковке. Микова расхваливала товар, Терентьева убеждала, что эта косметика сохраняет ее красоту.
Варвара опять молчала. Во-первых, ее никто не спрашивал. Хуже было другое: передача оказалась скрытой рекламой косметического бренда. Обман доверчивых телезрителей.
Когда информация с дискеты стала доступной, смеяться мне расхотелось одномоментно. Я попробовала хлопнуться в обморок, но быстро поняла, что ничего не получится: терять сознание по собственному желанию у меня не получалось никогда. Может, повеситься? Однако в кабинете информатики подручных средств не нашлось, а болтаться на шнуре от компьютера мне показалось неэстетичным. Да и мысль о Брусникине, который остался бы вдовцом в случае моей безвременной кончины, удерживала от опрометчивого шага. Неожиданно фантазия расцвела буйным цветом. Я вдруг увидела лист ватмана в черной рамке сразу при входе в лицей. В центре бумажного листа красовалась моя любимая фотография из семейного альбома, та самая, где стою на валуне в умопомрачительном купальнике и кокетливой шляпке. У ног моих лежит целое Средиземное море, в которое садится большое красное солнце. Снимок сделал ныне вдовствующий Брусникин еще в то благословенное время, когда был счастливым молодоженом... Впрочем, нет, снимок очень эротичный, а растление малолетних в мои посмертные планы не входит. Ладно, подберем чего-нибудь поскромнее... В пустом холле некрологом любовался лишь Василич. Остальной народ, включая моих оболтусов и весь преподавательский состав, провожал меня в последний путь. Я лежала в уютном гробике красного дерева, умиротворенная и с загадочной улыбкой Джоконды на бледных губах. Клава билась в истерике, безвольной тряпочкой вися на руках сочувствующих граждан. Димыч шел вслед за гробом, играя желваками. По лицу его градом катились скупые мужские слезы. Похороны прошли в теплой дружественной обстановке. Еще никогда мне не доводилось слышать столько замечательных слов в свой адрес! Будь я жива, непременно впала бы в крайнее смущение. Однако, к немалому моему удивлению, скорбь Димыча оказалась весьма и весьма кратковременной — уже через месяц он вовсю ухлестывал за смазливой девицей из соседнего подъезда! Эта долговязая стерва еще при моей жизни строила Брусникину глазки... В общем, умирать как-то сразу расхотелось. Я твердо пообещала себе жить долго и счастливо всем врагам назло, хотя на данный момент абсолютно не представляла себе, как это сделать. Так что шансы овдоветь у Димки более чем велики, особенно если учесть содержимое дискеты.
– Ну и, наконец, наша юная гостья, – Терентьева услышала подсказку в скрытом наушнике. – Варвара, у вас блог по истории парфюмерии и косметики.
– Да, – ответила блогер, не узнавая собственного голоса.
— Во всем виновата Клавка! — пришла я к единственно верному выводу. После этого мне стало немного легче, я быстро закончила возню с дискетой и, выключив компьютер, выплыла из кабинета.
– Наверное, популярный?
Василий Иванович по-прежнему торчал в коридоре. Только теперь он уже не сидел на подоконнике, а мотылялся из конца в конец с признаками душевного волнения на лице.
– Маленький блог, о котором никто не знает.
— Спасибо, Вася! — с чувством произнесла я, положив руку на плечо притормозившему возле меня студенту. — Родина тебя не забудет. Завтра куплю тебе шоколадку.
Терентьева растянула улыбку. Чуть грим не потрескался.
— Аф-фанасия С-Сергеевна, может, я вас провожу? — отчаянно воскликнул студент. Наверное, это решение для него и правда сродни подвигу.
– Какая скромность. Скажите, Варвара, были в истории средства, которые можно назвать чудодейственными помощниками красоты?
— Может, — кивнула я. Василий обрадованно засопел, а я поспешила добавить: — Только в следующий раз. Мне сегодня к маникюрше, а тебе нужно к сессии готовиться.
Что тут скажешь?
Глаза Василия Ивановича потухли, да и сам он как-то сник и даже как будто стал ниже ростом. Кажется, мой отказ отбил у парня охоту совершать подвиги ради прекрасных дам.
В трамвае было тесно и пахло елками. Позавчера в нескольких остановках от школы открыли елочный базар. Народ с энтузиазмом хватал чахлые деревца и тащил их домой, предаваясь мечтам о предстоящем празднике.
Варвара готовилась повеселить телезрителей историческими байками. Например, как Помпея, жена императора Нерона, принимала ванны из ослиного молока и земляничного сока. Как графиня Батори купалась в крови крестьянок, чтобы сохранить красоту. Как парфюмер Удард ввел в обращение «Венгерскую воду», рецепт которой якобы подарил королеве Елизавете Венгерской ангел. Как Изабелла Баварская отмокала в отваре из трав и мокрицы. Как Катерина Медичи стала использовать ночные перчатки с кремом. Как Маргарита Наваррская спала в целебной маске, чем наводила ужас на короля Генриха IV, ее мужа. Как итальянки в XVI веке красили волосы и лица желтой краской, чтобы быть солнечными, а проповедник Бертольд проклинал их за это и грозил, что они будут ввергнуты в геенну огненную. Как испанский идеал красоты был сформулирован в десяти «тройных» правилах в трактате «Vies des dames galantes»
[3]. Как был изобретен кольдкрем. Как женщины втирали в кожу свинцовые белила и ртуть, чтобы сохранить красоту.
В прошлом году мы с Клюквиной, поддавшись всеобщей эйфории, тоже приобрели зеленую колючку. Совсем небольшую, как нам показалось. Однако в тепле елка неожиданно раскрылась, словно бутон, и заняла добрую половину комнаты. Клавка с энтузиазмом пещерного человека принялась украшать дерево. В общем, получилось бы неплохо, если бы моей беспокойной сестренке не пришла в голову идея сделать иней на ветках. Иней Клавдия изобрела легко и просто: она купила баллончик автоэмали серебряного цвета и высокохудожественно распылила полбаллона на несчастную елочку. Стоит ли говорить, что иней оказался не только на елке? Со свежим хвойным запахом, из-за которого, собственно, и покупалась лесная красавица, мы расстались, так и не успев им надышаться вволю, потому что хвоя вдруг как-то разом осыпалась. Когда стало ясно, что игрушки смотрятся на голых палках совершенно по-дурацки, мы под покровом ночи вынесли покалеченное дерево на помойку, а утром купили искусственную елку, красивую, пушистую, а главное, с эффектом инея, о котором так страстно мечтала Клавдия.
Забавное воспоминание несколько развлекло меня, и дорога домой показалась короче. Вскоре я уже переступала порог родной квартиры.
Рассказать Варвара могла. Только кому нужна скучная история? Тут телевидение, давайте нам шоу. Будет вам шоу.
— Пупсик, ты дома? — вопрос, адресованный Брусникину, прозвучал довольно глупо: куда может уйти пупсик со сломанной конечностью? Однако Димка отзываться не пожелал, что, в общем-то, неудивительно. Сидит, наверное, за ноутбуком и режется в какую-нибудь «стрелялку». Вздохнув, я прошествовала в нашу комнату и застыла в дверном проеме с отвисшей челюстью.
– Такие средства были, – ответила Варвара.
Зрелище впечатляло! Мой Брусникин лежал поперек кровати лицом вниз без каких-либо признаков жизни. Один костыль притулился рядом с телом супруга, а второй задорно выглядывал черным резиновым наконечником из-за кресла. В дартс Димка играл костылями, что ли? Обстановку в комнате даже беспорядком не назовешь. Возникло стойкое ощущение, что мощнейший торнадо здорово повеселился в нашем супружеском гнездышке. А может, и не торнадо вовсе, а сам Димыч устроил весь этот ералаш? Но почему?
– Очень интересно, – сказала Терентьева. – Знаете эти рецепты?
– Один знаю.
«Чемодан нашел! — обожгла мысль, заставив меня опуститься на пол посередине комнаты. — Нашел и осерчал, стал допрашивать Клавдию, она и раскололась. А где ж сама Клавка? Неужто бежала от Димкиного гнева? Что ж, вполне разумно... Хм, а чем здесь так противно пахнет»? Я повела носом, как гончая, учуявшая добычу, и попыталась отыскать источник неприятного запаха.
– Что же это за рецепт?
— Ну, ни фига себе! — присвистнула я, когда поиски увенчались успехом.
– Называется «эссенция Венеры». Помогает сохранять красоту неограниченное количество лет, – сказала Варвара, как настоящий эксперт по магии и колдовству. – Я им пользуюсь.
Амбре источал... Брусникин, и пахло от него перегаром. Короче говоря, мой муж был пьян, как говорят в народе, в стельку. Пустая литровая бутылка из-под водки, которую нежно обнимал Димка и которую я сперва не заметила, красноречиво свидетельствовала о моей правоте. Облегчения от неожиданного открытия я не испытала, наоборот, испугалась еще больше. Брусникин всегда радел за трезвый образ жизни и даже по праздникам не позволял себе больше двух рюмок водки. Что же заставило его нарушить жизненные принципы, всегда казавшиеся мне незыблемыми, как Священное Писание?
– Вы пользуетесь этим средством? – искренно спросила ведущая. – Вы же молодая девушка, вам не больше двадцати пяти.
— Димка, — толкнула я рукой спящего мужа. — Что-то случилось?
– Спасибо за комплимент. Мне восемьдесят пять лет…
Брусникин сладко причмокнул губами, но отозваться не соизволил.
Утка-Губастик издала возглас, будто рыбкой подавилась. Представитель фирмы уставилась на Варвару, словно только что заметила. Терентьева выпучила глаза. Пора было довершать победу.
— Пьянь голимая! — фыркнула я, быстро сообразив, что попытки достучаться до сознания супруга обречены на провал.
– Выгляжу так потому, что много лет пользуюсь «эссенцией Венеры», – сообщила Варвара. – Фамильный рецепт, очень древний, семнадцатого века, состав сказать не могу.
— Афоня! — коснулся моих ушей радостный вопль Клавдии. Любимая сестренка стояла в дверях, ухватившись одной рукой за косяк, а другой совершая таинственные движения, которые, видимо, считала приветственными. Получалось довольно смешно, словно Клавка разгоняла надоедливую мошкару перед глазами. Кстати, о глазах. Они у Клюквиной почему-то все время съезжались к переносице, а Клавка безуспешно пыталась вернуть их на место. Один раз это у нее получилось, правда, ненадолго. За это время она успела произнести замысловатую фразу:
– Как интересно, – выжала Терентьева и опомнилась: – Жаль, что наш эфир подошел к концу…
— Боевые товарищи — это вам не то... А о-го-го!
Варвара сдернула петличку и ушла из студии. На ходу стерла влажной салфеткой грим. Сердиться не на кого. Сама виновата. На телевидение больше ни ногой.
— Клава, да ведь ты пьяна! — признала я очевидный факт.
На улице она включила смартфон.
Сестра радостно оскалилась и кивнула. Это простое, казалось бы, движение головой окончательно нарушило ее равновесие. Вестибулярный аппарат Клавдии сказал «ап» и отключился, а его хозяйка рухнула на пол. Уже оттуда донеслось задушевное пение:
Налетел шквал. Позвонил брат Борис и спросил: когда сестра-старушка собирается в Пенсионный фонд? Позвонила Марта и обиделась, что лучшая подруга скрывала от нее чудесное средство. Позвонила Ингрид и потребовала срочно налить пол-литровую банку эссенции. Друзья и знакомые слали сообщения всех видов: от глупых до идиотских. Варвара не подозревала, что столько народу смотрит дневной эфир. А ведь клянутся, что телик давно выключили и замок повесили. И вот правда вылезла наружу. Шутка в прямом эфире имела ошеломительный успех.
Так назначено судьбой для нас с тобой:
Отвечать Варвара не стала. Пусть веселятся.
Служба дни и ночи!..
Раздался звонок, который нельзя было игнорировать.
— Два-ноль в пользу зеленого змия, — констатировала я и поволокла тяжелую, как комод, Клавку в реанимацию, то есть в ванную. По пути пьянчужка веселилась от души, продолжая старательно выводить слова известной песни. Пока набиралась вода, я попыталась выяснить причину необычного состояния моих близких родственников. Это удалось не сразу, а лишь после того, как песенка про суровые милицейские будни была допета.
– Слушаю вас, – сухо сказала она.
— К нам приходила группа товарищей, — поведала Клава, когда до нее наконец дошел смысл вопроса.
— Каких товарищей? — не врубилась я.
– Здравствуйте, Варвара Георгиевна. Уже выкинули мой номер из списка контактов?
— Боевых, конечно... Меня приняли в братство, и мы немножко это отметили! — Клюквина на мгновение застыла в гордой позе Наполеона.
– Что вы, капитан. Не ожидала снова вас услышать.
— В братство алкоголиков, что ли?
– Ничего, я привык. Вы сейчас не заняты?
Сестра обиделась на мою дремучесть, надула губы и нырнула в воду. Уже оттуда я услышала ее невнятное бульканье:
– Не занята. И даже не под подпиской о невыезде.
— Сама ты алкоголик! Меня приняли в братство товарищей!
– Это не ваша заслуга, а наша недоработка… Не волнуйтесь, Варвара Георгиевна, у меня к вам исключительно дружеская просьба.
— Каких товарищей?! — Я готова была утопить сестренку в ванне собственными руками.
Варвара не помнила, чтобы с капитаном Следственного комитета Половцом у нее была дружба. Скорее наоборот. Неужели Половец смотрел эфир и хочет получить рецепт волшебного средства?
– Чем могу помочь?
– Как приятно с вами иметь дело, – сказал Половец. Варвара не могла ответить тем же. – Нужна ваша помощь как эксперта. Можете подъехать на Невский?
— Боевых, конечно!
– Прямо сейчас?
– Чем скорее, тем лучше. Так я могу на вас рассчитывать?
Разговор с умной Клавдией напомнил мне песенку про попа, у которого была собака. Что именно случилось с песиком, известно всем. Признаюсь, в данную минуту я уже была готова повторить нехороший поступок попа. Чтобы этого не произошло, я опустилась на пластиковый контейнер для белья и зажала сложенные вместе ладошки коленями. Та-ак, про группу товарищей мы уже все поняли, про братство, опрометчиво принявшее в свои ряды Клюквину, тоже... Глядя, как резвится в ванне чья-то новоиспеченная «боевая подруга», я сделала вполне разумный вывод: к Димке заглянули приятели или сослуживцы с целью навестить болящего, и, на их беду, Клавка оказалась дома. Только ее присутствием можно объяснить случившийся катаклизм и бардак, царивший в квартире.
Просьба капитана Половца была не из тех, которые можно игнорировать. Варвара обещала приехать.
— Клав, а много их было? — поинтересовалась я. Судя по разрушениям, товарищей должно было быть, по меньшей мере, пол-армии.
4
Клавдия приостановила русалочью плескотню, глянула на меня раскосыми глазами, нахмурилась и уточнила:
— До того или после?
Отель выходил на Невский проспект классическим фасадом. Заведение открыли при императоре Александре III, да так и не смогли закрыть. Отель выжил в революцию, уцелел при советской власти, а теперь обрел международный шик и пять звезд. Под широким кованым козырьком стояли двое мужчин в неприметных костюмах. Опытный глаз опознал в них сотрудников правоохранительных органов. Глядя в окно такси, Варвара подумала, что служба накладывает отпечаток. И как они в банды внедряются?
Капитан Половец был ей слишком хорошо знаком. А вот его напарник вызвал интерес. Молодой человек, Варвара дала ему меньше тридцати, отличался простой красотой, которая для мужчины в самый раз. Не больше и не меньше. Варваре показалось, что смущение он прячет за маской строгости. Как бывает у лейтенантов, начавших службу. Этим он схож с аспиранткой Ванзаровой, известной своей строгостью. И упрямством.
Ладно, проехали! Думаю, сейчас Клавка не в состоянии заниматься решением логических задачек. Кое-как реанимировав болезную, я отконвоировала ее на диван, где она тут же блаженно засопела. Мне ничего другого не оставалось, кроме как приступить к ликвидации последствий стихийного бедствия.
– А вот и она! – сообщил капитан Половец, протягивая руку.
Сон пьяного человека, как известно, глубокий, но недолгий. Во всяком случае, это утверждение оказалось верным на сто процентов по отношению к моей непутевой сестрице. Два часа спустя она материализовалась на кухне, где я в одиночестве пила чай.
Варвара легонько ее пожала.
— Привет, Афоня! — Голос Клавдии звучал хрипло, и в нем чувствовалось невыносимое страдание. — Что это было?..
– Лейтенант, знакомься, – продолжил Половец, обернувшись к напарнику. – Та самая Варвара Георгиевна, о которой я тебе говорил.
В ответ я презрительно повела бровью и не без ехидства напомнила:
– Лейтенант Игнатьев, – ответил молодой человек и кивнул по-старинному, как офицер императорской гвардии. Строго и сдержанно. И откуда что берется? Это было так мило, что Варваре захотелось улыбнуться. Только ему. Но рядом торчал Половец. Она сдержалась.
— Тебя сегодня приняли в братство.
– Очень приятно. Можно просто Варвара…
— Да-а?! В какое?
Половец многозначительно крякнул.
— В братство товарищей.
– Лейтенант, знаешь, из какой она семьи?
— Иди ты! — не поверила Клавка. — А каких товарищей, не знаешь?
– Так точно, товарищ капитан.
— Боевых, конечно.
– А если знаешь, то держи ее в строгости. Начнет шалить, а она начнет, сажай под подписку о невыезде. Или просто – сажай.
— Вот это да! Ты посмотри, куда меня занесло!
Возникла пауза. Игнатьев не знал, что сказать. Половец хмыкнул и шлепнул его по плечу.
– Молодец, лейтенант, держишь удар. А теперь серьезно: у этой барышни в крови сыскная жилка. Не давай ей воли. Понял?
Господи, как же болит голова, и пить хочется... Сделай мне чайку, пожалуйста, Афонь.
– Так точно, товарищ капитан.
Саркастически хмыкнув, я исполнила просьбу похмельной больной, присовокупив к чашке чая стакан с растворенным аспирином. Дождавшись, когда лекарство начнет действовать, я приступила к выяснению отношений.
– Ну и хорошо, – Половец вздохнул с облегчением, будто упал тяжкий груз. – Оставляю Варвару на тебя. Береги ее. А мне еще надо успеть дела кое-какие доделать: сегодня наши с финнами играют, матч последней надежды…
— Насколько я понимаю, ко всем порокам, коими ты, несомненно, обладаешь, ты решила добавить еще один — хронический алкоголизм.
Половец шепнул что-то Игнатьеву и растворился в толпе на Невском проспекте.
— М-м-м...
Молчание затягивалось. Никто не хотел начинать. Варваре лейтенант нравился все больше. В чем она искренно призналась самой себе. И никому больше.
— Не перебивай! Но этого твоей паразитской натуре показалось мало, и ты решила сбить с пути истинного и моего любимого пупсика. Я первый раз вижу Брусникина в подобном состоянии!
– Простите, лейтенант, как вас…
— Это потому, что он впервые оказался в таком состоянии.
— Ты опять?! — нахмурилась я.
– Павел Петрович… Можно просто Павел.
Варвара подбодрила оробевшего улыбкой. Просто улыбкой. Улыбкой без намека. Наверное, получилась.
— Молчу, молчу, — уперлась взглядом в пустую чашку Клюквина. Однако пара нахальных чертей, замеченных мною в ее глазах, позволили понять, что я напрасно сотрясаю воздух. После этого выступать с нравоучениями мне как-то сразу расхотелось. Я увяла, а потом задала давно волнующий меня вопрос:
– Капитан сказал, что я могу помочь, как эксперт.
Игнатьев прочистил горло.
— Клавочка, ты хоть что-нибудь помнишь?
– Да, так точно.
— Все, безусловно!
– Павел, я разбираюсь в очень абстрактных вопросах: театр и все такое…
— И?!
Варвара поймала себя на том, что старается казаться лучше. Она кокетничает? Не может быть… Надо взять себя в руки.
– Консультация требуется из вашей сферы.
— После того как я покинула благословенные стены вашего лицея, путь мой лежал на рынок. Там я затарилась по полной программе. Обратно ехала на такси, потому что с таким количеством пакетов я бы точно заняла полтрамвая. А дома... Хм... Короче
Игнатьев что-то недоговаривал. Варвара заметила, но не придала значения. Она выразительно огляделась.
говоря, первые двадцать минут я что-то готовила, а потом... Что-то с памятью моей стало! — виновато развела руки в стороны Клюквина.
– Консультацию проведем здесь?
— Да, повеселились вы на славу.
– Варвара Георгиевна…
— О, я вспомнила! Мы с Колькой бегали за добавкой.
– Варвара.
— Колька... Это Брагин, что ли? — напряглась я.
– Просите, Варвара… Обязан спросить: как относитесь к трупам?
— Ну...
На миг она растерялась.
Все понятно! Коля Брагин, дружок Брусникина и тайный Клавкин воздыхатель, заводила еще тот! Он и мумию Тутанхамона уговорит выпить с ним на брудершафт. Был бы Колька один, Димыч устоял бы под натиском друга. Но на беду рядом была Клавка — и итог известен. Тут я обратила внимание, что Клавдия как-то беспокойно ерзает на стуле и виновато вздыхает. Такое поведение всегда означало только одно: сестрица натворила что-то ужасное и теперь боится в этом признаться. Сердце у меня тревожно сжалось.
– Стараюсь встречать как можно реже.
— Что? — одними губами прошептала я.
– Я не о том, – Игнатьев запнулся. – Скажите, вы боитесь трупов?
Половец наверняка рассказал, как однажды Варвара нашла труп и чем это закончилось. Значит вопрос – проявление личной заботы об эксперте Ванзаровой. Как приятно. Нельзя об этом думать.
— Ты только не волнуйся, Афанасия! Точно сказать не могу, но, кажется, я разболтала про чемоданчик. Во всяком случае, подсознание зафиксировало, как я лезла на антресоли за деньгами, а кто-то меня очень нежно поддерживал за филейные части тела. Колька, наверное... Или Димка... нет, Димка себя блюдет. Может, это был Мишка?
– Бояться надо живых, – ответила она чужой цитатой. – У вас труп в отеле?
— Мишка? Гризли?
Игнатьев вздохнул, будто изготовился к затяжному прыжку.
— Зачем гризли? Салтыков Михаил, товарищ твоего Брусникина.
– Пройдемте, – сказал он официальным тоном, указывая на парадные двери и швейцара.
Варвара невольно подумала: хорошо, что не «пройдемте, гражданка».
Тихий стон вырвался из самых глубин моей души. Во-первых, доброе слово «товарищ» я уже не могла слышать, а во-вторых... Салтыков — это высшее достижение цивилизации, такими ребятами, как он, наше ФСБ может гордиться изо всех сил. Умный, хитрый, изворотливый, Мишка никогда не терял трезвости рассудка, даже когда бывал в изрядном подпитии. Если Колька и Димка, протрезвев, могут ничего не вспомнить из Клавкиной болтовни, то с Салтыковым этот номер не пройдет. Спрашивать у Клюквиной, как она объяснила дотошному фээсбэшнику наличие у нас на антресолях целого чемодана с баксами, бесполезно — отравленный алкоголем, ее мозг все равно не выдаст нужную информацию. Остается лишь надеяться, что Клавка что-нибудь напутала со своими воспоминаниями. И почему я не утопила ее в ванне?!
Клавдия ненадолго взгрустнула вместе со мной, а потом, неожиданно вспомнив об ответственном задании, бремя которого было возложено на мои плечи, оживилась:
5
— Ты дискету прочитала? Переписала? Что там?
Как-то раз, в детстве, Варвара полезла в библиотеку деда и нашла старинный том. На корешке золотыми буквами было написано «Гофман». Сказки Гофмана она читала. Том казался солидным, значит, сказок много.
— Там все плохо, — еще больше опечалилась я. — Настолько плохо, что я даже хотела удавиться...
— Это серьезно, — сдержанно кивнула Клавка без тени иронии в голосе. — И что же тебя остановило?
Она вытащила тяжелую книгу, пахнущую пылью и коленкором. Открыв обложку, Варвара прочла название: «Судебная медицина, перевод с немецкого». Под типографскими буквами была чернильная надпись: «Моему другу Ванзарову, чтобы вымести ненаучную пыль из головы, от Аполлона Лебедева, 1886 год, июнь». И красивый росчерк. Варвара удивилась: раньше взрослые дарили друг другу сказки, ее прапрадед получил подарок. Она стала листать страницы.
Я густо покраснела. Не говорить же Клюквиной, что меня остановила банальная ревность?
И наткнулась на картинки… Такие… Такие… Такие, что… Не дойдя до середины, выронила книжку из рук. Варваре потом неделю снились кошмары.
— Да так... Веревки под рукой не оказалось.
Клава глубоко вздохнула:
Прошло много лет. Интернет и телевидение укрепляют нервы. Закалки оказалось недостаточно. Разглядывая Невский с высоты четвертого этажа, Варвара глубоко дышала, изображая, что приходит в себя. Куда больше она переживала, что опозорилась. Глупо и беспомощно…
— Не повезло. А вообще-то это ты напрасно. Накладывать на себя руки из-за какой-то дискеты... Согласись, глупо!
…Солнце слепило в окна номера. В просторной гостиной горел весь свет. Ковром и мягкой мебелью занимались криминалисты. Игнатьев провел Варвару через спальню, занятую кроватью кингсайз, и остановился у двери, за которой могла оказаться ванная.
— Глупо?! — взвилась я. — Глупо, говоришь?! Из-за этой дискеты уже погибли два человека! Может, и больше, только мы, слава богу, об этом ничего не знаем. Кто-то охотится за ней, неужели непонятно? Как думаешь, что будет с нами, если этот кто-то узнает, что дискета попала к нам? А ты говоришь, глупость! Глупостью был мой порыв стащить чертов чемодан из машины.
– Варвара, прошу приготовиться, – сказал он, как говорит инструктор парашютного спорта. – Если станет плохо, не стесняйтесь.
— Полагаешь, кашемирового дядьку убили вовсе не из-за денег? — задумчиво проговорила Клавдия.
– Я не боюсь, – заявила она.
— Почти уверена.
Игнатьев кивнул. И распахнул дверь. Ванная была ярко освещена. Стоял тяжелый сладковатый запах.
— Угу... Так, может, выбросим дискету, и дело с концом? А если каким-то образом заинтересованные лица выйдут на нас, скажем: мол, ребята, ошибочка вышла! В чемодане ничего, окромя денег, и не было. Поди докажи, что это не так. — Клавке очень не хотелось расставаться с денежками. Наверное, она уже представляла себе интерьер будущего домика в деревне. Что ж, придется ее разочаровать:
Холодная лапа сжала горло. Варвара вздрогнула, но виду не показала.
— Клава, это не милиция, ОНИ ничего доказывать не будут. Это мы будем ИМ доказывать, что мы — белые и пушистые. И что примечательно, независимо от того, удастся ИХ убедить в этом или нет, итог один: небольшой земельный участок на городском кладбище. Короче, милая моя сестренка, вляпались мы по самые помидоры.
В розовато-белой жидкости лежала женщина. Лицо ее скрывал кусок черной пленки. Шея упиралась в бортик ванны, кисти рук скрывала жидкость. Тело женщины говорило, что ей далеко за пятьдесят. Грудь, плечи и кожа в пигментных пятнах, морщинках и складках. Пожилое тело кажется особенно стыдным. Будто подсматриваешь за тем, чего знать не полагается. Варвара отвернулась. Но успела заметить плавающие ягоды малины.
Только сейчас, когда эти слова были произнесены вслух, я осознала весь их страшный смысл. Ясно ведь, в покое нас не оставят. Информация на дискете в прямом смысле слова — убийственная. Охотники, будем пока так их называть, наверняка умные люди — вдруг мы сняли десяток копий с дискеты? На всякий случай, чтобы информация не распространилась, нас убьют. Ничего себе перспективка!
– Чем я могу помочь, Павел? – спросила она бодро, как могла.
– Давайте отойдем, – Игнатьев прикрыл дверь. – Капитан сказал, что с вами можно общаться не как с рядовым свидетелем. Ваша семья, ваш дед и брат…
Клавка, кажется, тоже поняла, какие тяжелые времена наступают, нет — уже наступили. На лице сестры появилось выражение настоящей муки. Еще бы ей не мучиться! Задачка-то покруче теоремы Ферма: как сохранить наши непутевые жизни и с деньгами не расстаться? Клюквина вскочила и принялась метаться по кухне, словно птичка, угодившая в силок. На очередном витке сестрица притормозила у холодильника, несколько секунд глазела на него, как голодный людоед на консервную банку, а потом решительно распахнула дверцу агрегата со словами:
– Мне не надо ничего объяснять, – перебила Варвара. Уж слишком нерешительный лейтенант. Такой милый.
– Очень хорошо. Этот номер оплачен банковской карточкой на имя Доброниной Таисии Федоровны.
— Тут без поллитры не разберешься! Сейчас примем чуток и, помолясь, пойдем изучать информацию с дискеты. Заодно решим, как будем выпутываться. Не волнуйся. Афоня, нет таких ситуаций, из которых мы не смогли бы найти выход.
– Той самой Доброниной? – вырвалось у Варвары.
Вот уж не стала бы с уверенностью это утверждать! Характеры у нас с Клюквиной крайне беспокойные, натуры любопытные, так что приключений на наш век хватает. Несколько раз нам везло и удавалось выпутаться из... м-м... не слишком приятных историй криминального толка. Но на сей раз все было очень серьезно, и Клавкин оптимизм никак не успокаивал. Наверное, поэтому я не стала возражать против предложения «принять чуток».
Игнатьев кивнул.
Наконец мы с Клавдией уселись за ноутбук. Перед этим я навестила Брусникина, опасаясь, как бы его внезапное пробуждение не помешало нам предаваться пороку. Димыч спал богатырским сном и, кажется, не собирался просыпаться. Аккуратно прикрыв дверь спальни, я на всякий случай подперла ее снаружи стулом. Если вдруг пупсик все-таки проснется, то выйти из комнаты, не наделав шума, не сможет.
– Знаменитая актриса. 1962 года рождения, не замужем, детей нет. Из родственников – старшая сестра Октябрина Федоровна, живет с ней. К сожалению, сестре восемьдесят пять лет. Других родственников нет. На рецепции Добронина предъявила паспорт.
Клава сидела перед компьютером с вытаращенными глазами и открытым ртом. Из недр ее хлипкого организма вырывалось не то слабое попискивание, не то предсмертные стоны. Скорее ощутив, чем заметив мое присутствие, сестрица просипела:
Сомнения Варвары обрели очертания.
— Кажется, ты права, Афанасия! Самое время удавиться. В противном случае убивать нас будут долго и мучительно. Господи, ну зачем ты притащила этот чемодан?!
– Вам нужно опознать тело?
Я лишь глубоко вздохнула в ответ, ибо Клавкины слова были удивительно созвучны моим собственным мыслям. Клюквина скроила жалобную физиономию и тоненьким голоском нашкодившей первоклашки попросила:
– Рад, что так хорошо понимаете.
— Будь другом, метнись на кухню, притащи еще по рюмашке — душа горит!
– Вы хотите, чтобы опознала я?
— Хватит, — холодно пресекла я пожар Клавкиной души. — С горя спиваются чаще, чем с радости. Давай-ка лучше разбираться с этим безобразием.
– Не только, – уклончиво ответил Игнатьев.
— А что тут разбираться-то? Здесь такие фамилии, от которых мурашки бегают размером с динозавра.
Варваре стало неприятно.
Не согласиться с Клавдией нельзя. Насчет фамилий, разумеется, хотя мурашки тоже имели место быть
– Простите, лейтенант, помочь не смогу: лично с Доброниной не знакома. Даже не помню, когда видела ее на сцене. Лучше проверьте отпечатки пальцев.
– К сожалению, госпожа Добронина не попадала в полицию и не получала биометрический паспорт. А генетическая экспертиза требует времени.
На экране монитора маячил лист, отдаленно напоминавший бухгалтерскую ведомость о зарплате. Как и положено, первая графа именовалась «Ф.И.О.», вторая проходила под кодовым названием «должность». Именно эти две графы заставили трепетать сперва меня, а теперь вот и Клавдию. Оно и понятно! Я еще никогда не видела столько министров, их замов и прочих очень высокопоставленных чиновников — в одном месте! Причем фамилии вышеназванных товарищей говорили о том, что эти слуги народа все еще несут трудовую вахту — ни дня не проходило, чтоб по телевизору о них не упоминали. А вот третья графа, означенная как «дела», пестрела непонятными сокращениями: «пр.», «лб.», «крп.», «крм.», «уз.», «бз.», «сч.».
Скромный лейтенант оказался не таким уж простачком: проверил базы и ничего не нашел. И что-то недоговаривает.
— Это что ж за дела такие? — удивилась Клюквина, изучая сокращения. — Уз., бз.? Чем они в своих министерствах занимаются, скажите на милость?
– Других вариантов множество, – сказала Варвара, немного обидевшись: грустно, когда придуманный образ рассыпается дымом. – Во-первых, с Доброниной много лет живет помощница.
Игнатьев не слишком заинтересовался.
— В министерствах — ничем, а вот в свободное от руководства страной время, вполне вероятно, что именно «пр.» и «крп.». Причем не одни. Смотри, рядом с этим китайским алфавитом графа: «исполнитель»...
– Фамилия?
— Да тут клички какие-то! Рябой, Колун, но чаще всего Сам попадается. Странное погоняло. А цифры в последней графе, наверное, зарплата. Только вот чья? Министров или исполнителей?
Варвара когда-то слышала это имя, но, как назло, не могла вспомнить. В чем призналась.
— Где ты видела министра, который получает семьдесят тысяч рублей? Я в газете читала: у самого завалящего из них годовой доход не меньше трехпяти миллионов долларов.
– Кто она такая?
— А может, здесь как раз в долларах указано? И не за год, а за месяц?
– У Доброниной в юности появилась горячая поклонница, обожательница, фанатка, которая стала ее помощницей, слугой, секретарем на всю жизнь. До сих пор с ней. Всему театральному Петербургу это известно.
– Раньше назывались компаньонки при барыне, – сказал лейтенант, чем порадовал.
— Ну, если в долларах... И за месяц... Тогда, пожалуй, годится, — не слишком уверенно согласилась я, пытаясь ухватить мысль, только что промелькнувшую в лабиринтах моего мозга. Однако оформиться во что-то путное она не успела, потому что ее напугал страшный грохот, внезапно раздавшийся в нашей квартире. С воплем «Началось!» Клавка захлопнула крышку ноутбука и забилась в шкаф-купе, гостеприимно распахнувший перед ней свои створки, а я лихорадочно заметалась по комнате в поисках надежного убежища. Грохот повторился. На этот раз он сопровождался безумным рыком: «Убью!»
– Эта женщина знает Добронину как никто. Если она испугается – обратитесь в театр. Найдутся десятки актеров, которые с радостью опознают труп.
— Кому это он? — пискнула я, тщетно пытаясь втиснуться под диван. Увы, расстояние от пола до нижней кромки дивана не позволяло это сделать. Вот если бы по мне проехался асфальтоукладчик...
– На что намекаете, Варвара?
— Девки, открывайте! Обеих в Красную книгу занесу! — только теперь я опознала голос Брусникина. По всему видно: он проснулся, и, обнаружив, что замурован, ринулся на штурм двери.
— Ну, что стоишь? — Из шкафа высунулась мордочка Клюквиной. — Иди, освобождай своего Левиафана! Разнесет ведь всю квартиру.
Приятно иметь дело с мужчиной не только красивым, но и умным. Варвара решила поощрить редкое сочетание качеств. Она раскрыла тайны, о которых кричали на каждом театральном сайте.
— Пупсик, я бегу, — слабо вякнула я. В таком гневе я Димку еще не видела, оттого струсила страшно.
Недавно в театр Доброниной пришел новый директор. Пришел и заявил, что возвращает великую актрису в театр. Возвращение примадонны ожидалось на днях. Зная мстительный характер звезды, актеры трепетали. Те, кто предал ее три года назад, готовились писать заявления об увольнении. Так что сегодня многие поднимут бокал. Ее искренно ненавидела большая часть людей театра. При этом считая гениальной актрисой, которой позволено все. Вот так бывает…
Дверь нашей комнаты содрогалась от мощных ударов и намеревалась немедленно слететь с петель. Стул, подпиравший ручку двери, угрожающе трещал. Я остановилась в полуметре от бастиона Брусникина и подобострастно пролепетала:
– Важные сведения, – сказал Игнатьев равнодушней, чем Варвара рассчитывала.
— Пупсик, ты не нервничай! Сейчас я тебя освобожу!
Ей хотелось, чтобы лейтенант сказал что-то вроде: «неужели?» или «надо же!». Эксперт старалась, и никакой благодарности.
Грохот оборвался, но рычание не прекратилось. Секунда — и Димка на свободе. Легким движением руки пупсик отправил меня в полет до ближайшего угла небольшого коридорчика. По пути я снесла полочку для телефона, симпатичный розовый пуфик и уперлась носом в тумбу для обуви. Брусникин, забыв про костыли, на одной ноге поскакал в туалет. Быстро сообразив, что волновался супруг исключительно по нужде, я облегченно перевела дух. Но, как оказалось, испытания еще не кончились. Дверь Клавкиной комнаты распахнулась, и из-за двери выкатился странный клубок, отчаянно матерящийся клюквинским голосом. Самым приличным словом, которое мне удалось расшифровать, был крик японских камикадзе: «Банзай!»
– Вынужден просить опознать вас.
— Афоня, держись! Отходи на позиции, сейчас наши подоспеют! Ну, кто желает попробовать комиссарского тела?! Подходи по очереди! — сестрица вращала вытаращенными глазами, словно добрый доктор-патологоанатом, обещающий своему пациенту долгую счастливую жизнь. Видать, членство в боевом братстве ко многому обязывает!
Настойчивость Варваре совсем не понравилась.
– Но почему я?
События сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Едва Клавка предложила кому-то тело какого-то комиссара, как дверь туалета распахнулась. На свет божий выполз счастливый Димыч. Интересно, чему он так обрадовался? Освобождению или телу комиссара? Впрочем, ликование любимого длилось доли секунды: Клюквина, настроенная очень по-боевому, опустила на голову Брусникина гладильную доску. Димка попытался оказать сопротивление, но зацепился гипсом за косяк и тяжело рухнул на пол: ногами в коридор, а головой — в туалет. Глазки моего супруга блаженно сомкнулись.
Игнатьев сходил в гостиную и вернулся с пластиковым пакетом, в котором виднелся черный прямоугольник.
Может, напряжение сказалось, а может, просто нужна была разрядка, но я от души расхохоталась, глядя на сей пейзаж:
— Кажется, я овдовела!
– Планшет лежал на краю ванны. Пожилые люди пароль не ставят. На планшете был открыт ваш блог, Варвара. Вероятно, Добронина перед смертью смотрела ваши рецепты красоты. Ничего не хотите мне сказать?
— Так это Димка! — обрадованно воскликнула убийца. — А я-то думала, нас уже нашли. А почему он лежит на полу?
Интонация была знакома. Вот так, ласковым удавом, говорил с ней капитан Половец, когда пытался изловить. У него не вышло. А юный лейтенант еще пожалеет.
— Умер, наверное, — голосом робота на пенсии доложила я.
– Рецепты не мои, а исторические, – сказала она так громко, будто Игнатьев мог записывать разговор. – И совершенно безобидные. При этом я предупреждаю, что публикую их только для сведения. А не для использования. Они не могут принести никакого вреда. При чем тут я?
— Типун тебе на язык! Нешто можно так про родного мужа?
– Обратили внимание на цвет воды в ванне?
— А по голове колотить моего мужа можно? Ты ведь его убила!
– Молочный. С добавлением чего-то розового.