Лиза Уингейт

Пока мы были не с вами

Фаина Раевская

Анекдот о вечной любви

Посвящается сотням тех, кто исчез, и тысячам тех, кто выжил. Пусть ваши судьбы не будут забыты. Посвящается тем, кто сейчас помогает сиротам найти дом, где они проживут всю жизнь. Всегда помните о ценности вашей работы и вашей любви.
— …Бурачок для борща нужно брать упитанный. Хилый бурак — сплошная туфта. От него никакого цвета, вонь одна… — почетная пенсионерка нашего провинциального городка Агафья Назаровна Петухова, девяностовосьмилетняя, но очень бойкая старушка, свои слова сопровождала действиями, и небольшая свекла мастерским броском, достойным Шакила О’Нила, была отправлена в мусорное ведро. Проследив взглядом за полетом корнеплода, я растянула губы в дежурной приветливой улыбке:



Пролог

— Потрясающе! Продолжайте, пожалуйста! Телезрителям не терпится узнать рецепт классического украинского борща от бабушки Агафьи. Кстати, ваш омлет с провансальской горчицей и лимонным соком очень понравился всем, кто его попробовал. В редакцию прислали массу писем!

Балтимор, Мэриленд

Бабулька, просияв, горячо залопотала слова благодарности, а я тем временем пыталась оправдаться перед собственной совестью за столь откровенную ложь. Письма от зрителей действительно были, но в основном ругательные: народ недоумевал, как бабе Агафье удалось смешать яйца, горячее молоко, горчицу и лимонный сок?! У них почему-то все сворачивается!

3 августа 1939 года

Зовут меня Василиса Ивановна Никулина. Коллеги кличут меня Васькой, Василисой Никулишной и, самое гадкое, Василием Ивановичем. Я не имею ничего против легендарного командарма и героя анекдотов, но все же обидно!

Примерно два с половиной года назад наше городское телевидение в лице главного редактора Виктора Викторовича Сокова приняло меня в свой дружный коллектив. Начинала я с коротеньких репортажей о разных мелочах провинциальной жизни, затем епархия моя расширилась. Теперь я не только делаю большие тематические репортажи, но и заведую рубриками «Кулинарные секреты», «Четыре лапы» и «Голос разума», где представлена вся мелочевка — от аномальных явлений, если таковые случаются в нашем городе, до профи-лактических бесед с молодежью о вреде алкоголя и пользе здорового образа жизни.

Моя история начинается душным августовским вечером в месте, которое я никогда не увижу — оно возникает только в воображении. Чаще всего я представляю себе большую комнату. Стены белые и чистые, постельное белье накрахмалено так сильно, что хрустит, как сухой лист. Это отдельная палата, все в ней самого лучшего качества. Снаружи стихает ветер, цикады стрекочут в листве высоких деревьев — своих зеленых укрытий — прямо под окнами. Вентилятор трещит под потолком, пытаясь разогнать неподвижный влажный воздух, и затягивает внутрь комнаты шторы.

Службу на местечковом ТВ я считаю первой ступенькой в своей карьере блестящего тележурналиста и верю: однажды мне подвернется тема для сногсшибательного репортажа или расследования, а то и полнометражного документального фильма. После чего все московские телеканалы будут умолять, чтобы я перешла на работу в их штат, а там, глядишь, и до ТЭФИ рукой подать…

Из открытого окна веет ароматом сосновой хвои, а с постели рвутся сдавленные крики роженицы, которую с трудом удерживают медсестры. Ее лицо залито потом, он струится по рукам и ногам. Она ужаснулась бы, если бы увидела себя сейчас.

Бабушка Агафья отправила в кастрюлю все необходимые для борща ингредиенты. Теперь предстояло самое сложное: дождаться, когда чудо-супчик будет готов, а потом снять пробу. Оператор Володя, он же по совместительству водитель редакционной «Газели», выключил камеру и уставился на меня тоскливым взглядом, в котором читалась хроническая усталость от процесса дегустации готовых блюд героев кулинарной рубрики. Наши граждане все усерднее осваивали рецепты приготовления экзотических блюд: в супермаркетах сейчас можно купить любые продукты, а те, которые нельзя, горе-кулинары заменяют чем-нибудь другим — по вдохновению. Консоме с пашотом, например, отличается изысканным вкусом, но только в том случае, если оно приготовлено в строгом соответствии с рецептурой.

Она хорошенькая. У нее нежная, хрупкая душа. Она не из тех, кто стал бы намеренно менять ход событий — а начало этому положено прямо сейчас, — даже если те в дальнейшем приведут к катастрофическому финалу. За свою долгую жизнь я поняла, что большинство людей не желает зла другим. Они не хотят никого обидеть, а просто стараются выжить. Но борьба за выживание иногда имеет трагические последствия.

А если в этом самом пашоте имбирь заменить ядреным российским хреном, как это сделал один из героев нашей передачи, то блюдо превращается в настоящий кошмар. Перед камерой-то мы с Вовкой честно изображаем полный восторг, а потом втихаря плюёмся…

Она не виновата в том, что случится после последнего безжалостного толчка. Она бы все отдала, чтобы этого не произошло. Но из ее чрева выходит немая плоть — крохотная, светловолосая девочка, красивая, как куколка, но синяя, недвижимая.

— Ты выключил свою машину-то, сынок? — поинтересовалась Агафья Назаровна, косясь на камеру. Получив положительный ответ, она предложила: — Тогда пойдемте в комнату, покуда борщ доходит, я расскажу вам о своем героическом прошлом.

Женщина не ведает о судьбе своего младенца, однако даже если бы она знала, что произошло, лекарства притупят ее воспоминания, и уже завтра они станут не более чем туманным сном. Она перестает биться в схватках и погружается в полудрему, убаюканная дозами морфия и скополамина, которые ей ввели, чтобы облегчить боль.

— Делать репортажи о кошечках и попугайчиках мне нравится намного больше, — пробормотал Володька.

Чтобы помочь преодолеть все, что выпало на ее долю. Что же, она справится.

Я согласно вздохнула: это верно, птички и кошечки, к счастью, тщательно скрывают свое прошлое.

Врачи накладывают швы, медсестры убираются в палате и сочувственно переговариваются между собой.

— …А борщ у бабульки знатный вышел. Да, Василь Иваныч? — сыто икнул Володька.

— Какая жалость! Несправедливо, что новой жизни в этом мире не дано было сделать ни единого вздоха.

Наелись мы с ним от пуза. Борщ Агафья Назаровна случайно сварила великолепный!

— Порой задаешься вопросом... почему так случается... особенно когда ребенок настолько желанный...

Я разомлела на соседнем с водителем сиденье, поэтому свой очередной вопрос Володьке пришлось повторить трижды.

Опускается покров. Крохотные глазки закрываются. Они никогда не увидят дневного света.

— Что? — сонно пробормотала я.

Уши женщины улавливают слова, но разум отказывается воспринимать услышанное. Смысл ускользает от нее. Она будто пытается поймать волну, но вода просачивается сквозь плотно сжатые пальцы. В конце концов роженица уплывает вместе с ней.

— Я говорю, куда едем?

Неподалеку от нее застыл в ожидании мужчина — возможно, в коридоре прямо за дверью. Он статный, полный достоинства. Он не привык чувствовать себя беспомощным, как сейчас. Сегодня он должен был стать дедушкой.

По плану нам следовало посетить главу местных байкеров по кличке Акела. Он обещал поделиться с телезрителями рецептом салата с загадочным названием «Харлей крейзи». Затем — визит в ветеринарную клинику, где нас ждал дежурный доктор Сережа, который должен был дать ряд советов владельцам братьев наших меньших о том, как их питомцам перезимовать без вреда для здоровья. Однако после угощения бабушки Агафьи загружать в себя байкерский салат не хотелось: кто знает, может, Акела в качестве ингредиентов использует запчасти от мотоцикла «Харлей», а машинное масло идет в качестве заправки? Набег на ветклинику я тоже отвергла — на дворе декабрь, а зимы все еще не наблюдается. Природа явно сошла с ума, о чем ежедневно сообщает Ленка Сорокина в конце выпусков местных новостей. Температура воздуха не опускается ниже плюс десяти градусов, на деревьях набухают почки, коты женятся сутками напролет, а в ближайшем лесочке недавно обнаружились грибы. Решив, что Серегины советы могут подождать, я сонно пробормотала:

Ожидание чуда переплавилось в мучительную боль.

— Сэр, примите мои глубочайшие соболезнования,— произносит врач, выскальзывая из палаты.— Будьте уверены, мы сделали все возможное, чтобы облегчить роды вашей дочери и спасти малыша. Я понимаю, как это тяжело. Прошу вас, передайте наши соболезнования отцу ребенка, когда сможете связаться с ним через океан. После стольких разочарований ваша семья, должно быть, возлагала большие надежды...

— Поехали в контору, Вов. Смонтируем Агафью с ее борщом, если монтажная свободна. В случае чего, дадим вечером запись с гинекологом…

— Она еще сможет иметь детей?

— Хи-хи… Это фондю в шоколаде? — хрюкнул Вовка.

— Это было бы нежелательно.

— И ничего не хи-хи! Меня потом три дня изжога донимала.

— Это убьет ее... И ее мать, когда та узнает. Знаете, Кристина — наше единственное дитя. Топот маленьких ножек... начало нового поколения...

— Я понимаю, сэр.

— А как быть с молодежью? — не унимался дотошный оператор. — Ты утром говорила, что сегодня обязательно нужно сделать репортаж о тусовке в ночном клубе. Дескать, наша молодежь дружно отказалась от пива и других слабоалкогольных напитков и перешла на кефир. В массовом порядке!

— Чем она рискует, если...

— Своей жизнью. Крайне маловероятно, что ваша дочь сможет выносить следующего ребенка до положенного срока. Если она попытается, то в результате...

Краска стыда залила мои обычно бледные щеки. Внутренний голос твердил, что репортаж из ночного клуба на ТЭФИ никак не потянет. Я разозлилась и упрямо повторила:

— Понимаю.

— В офис, а репортаж о молодежи будем делать ночью. Сейчас в клубе все равно никого нет.

В моем воображении доктор в попытке утешения кладет руку на плечо убитого горем мужчины. Их взгляды встречаются.



Врач оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что медсестры их не слышат.

— Сэр, могу я вам кое-что предложить? — тихо и серьезно произносит он.— Я знаю одну женщину в Мемфисе...

Коридоры редакции городского телевидения «Сфера» каждые сорок минут наполняются жутким гвалтом. Это происходит с завидным постоянством почти круглый год, исключая летние месяцы. Собственного телецентра в нашем городе пока нет, вот и приходится Вик Вику, главному редактору, арендовать левое крыло обычной школы. Дети к нам не забредают, но шум, без которого не обходится им одна нормальная школьная перемена, все равно сюда проникает.

— Как успехи? Чем сегодня кормили? — поинтересовался высокий, чуть сутуловатый парень, первый, кто встретился нам в редакции.

Глава 1

Петька курил на лестнице, уныло созерцая бесснежный зимний пейзаж. Он работает по криминалу — ведет на ТВ «Милицейскую хронику». По долгу службы ему приходится ежедневно выезжать на происшествия. В ментовке Петька уже давно стал своим человеком, ему даже выдали удостоверение внештатного сотрудника органов. Ежедневное созерцание человеческих трагедий сделало Петра философом-пессимистом, он смотрит на жизнь как на карточную игру и, подобно Воланду, уверен, что «человек смертен, причем иногда внезапно смертен».

Эвери Стаффорд

 Айкен, Южная Каролина

— Нормально. Кормили украинским бортом, — буркнул Володька и поскакал в монтажную, а я притормозила возле Петра. Он молча протянул мне початую пачку «Парламента».

Наши дни

— Вик Вик лютует, — с мрачной усмешкой сообщил Петр.

Когда лимузин тормозит на раскаленном асфальте, я перевожу дух, сдвигаюсь к краю сиденья и поправляю пиджак. На обочине, подчеркивая важность на первый взгляд безобидной утренней встречи, ожидают набитые журналистами фургоны.

— Что так? — с наслаждением затянувшись канцерогенами, поинтересовалась я. Шефу положено лютовать, на то он и шеф! Вик Вик отличается скверным характером и по крутости нрава может заменить десять исламских террористов: угодить ему невозможно в принципе.

Впрочем, ни одно событие этого дня не случайно. Последние два месяца, которые я провела дома, в Южной Каролине, ушли на проработку мельчайших деталей; теперь, чтобы сделать правильный вывод, достаточно намека.

— Хочет от меня заполучить часовой репортаж, — нервно дернул щекой Петр, выщелкивая из пачки очередную сигарету.

Но окончательных заявлений не будет. По крайней мере, пока. Надеюсь, если я поведу себя верно, вскоре все будет решено.

Мне хотелось бы забыть причину, по которой я вернулась домой, но даже то, что отец не читает свои записи и не советуется по поводу брифинга с Лесли, своим сверхэффективным пресс-секретарем, настойчиво напоминает о ней. От врага, который безмолвно едет вместе с нами, не убежать. Он здесь, на заднем сиденье, прячется под серым костюмом классического покроя, который чуть свободнее, чем следует, висит на широких плечах моего отца.

Часовой репортаж — вещь серьезная, требующая от его создателя напряженной работы — с бессонными ночами, литрами кофе и прочей атрибутикой, присущей гениям. Но, с другой стороны, такой репортаж автоматически делает автора элитным журналистом, которому сами собой открываются ворота в светлое будущее. Я втайне позавидовала везунчику и полюбопытствовала:

Папа смотрит в окно, склонив голову набок. Он отправил помощников и Лесли в другую машину.

— А в чем проблема?

— Ты хорошо себя чувствуешь? — я протягиваю руку и убираю с сиденья длинный светлый волос — свой волос, — чтобы он не зацепился за брюки отца, когда тот будет выходить из машины. Мама, если бы она поехала с нами, уже вовсю орудовала бы щеткой, но ей пришлось остаться дома и готовиться ко второму сегодняшнему мероприятию — семейной рождественской фотосессии, которую решено провести за несколько месяцев до Рождества... на случай, если состояние папы ухудшится.

— Проблема в материале.

Он садится прямее, поднимает голову. Его густые седые волосы стоят торчком из-за статического электричества. Мне хочется их пригладить, но я не стану этого делать. Нарушать протокол ни к чему.

— Менты всю преступность в городе искоренили?! — ахнула я.

У всех своя роль. Мама принимает непосредственное участие в мельчайших аспектах нашей жизни, беспокоится из-за волосков на одежде и планирует семейную рождественскую фотосессию в июле, папа — ее полная противоположность. Он сдержанный — островок стойкости и мужества в семье, полной женщин. Я знаю, что он очень любит маму, моих сестер и меня, но редко выставляет чувства напоказ. Еще знаю, что я — не только его любимица, но и ребенок, который больше всего сбивает его с толку. Отец — продукт той эпохи, когда девушки ходили в колледж лишь для того, чтобы удачно выйти замуж. Он не совсем понимает, что делать с тридцатилетней дочерью, которая с отличием закончила факультет права Колумбийского университета и чувствует себя как рыба в воде в почти лишенной кислорода атмосфере Федеральной прокуратуры США.

— Наоборот. Ты, Вась, разве не слышала о пяти трупах?

Не важно, по какой причине — возможно, только потому, что роли идеальной дочки и милашки в нашей семье были уже заняты, — я избрала амплуа «умница».

— Слава богу, нет! А что?

Я любила учиться и по общему молчаливому согласию должна была стать знаменосцем нашей семьи, заменить сына, повторить успех отца. Но мне как-то всегда думалось, что когда придет пора, я буду старше, успею подготовиться.

— В течение последних двух недель, — заунывно начал Петька, — в разных частях города найдено пять трупов…

А сейчас я смотрю на отца и урезониваю себя: « Эвери, прекрати сейчас же! Подумай, ведь ради этого он работал всю жизнь. Вспомни — к этому стремились поколения Стаффордов со времен Американской революции!»

Наша семья всегда крепко держалась за рычаги управления государственной власти. Папа не исключение. Отставной военный летчик — школу в Вест-Пойнте закончил еще до моего рождения, — он всегда уверенно и с достоинством поддерживал высокую репутацию нашей семьи.

— Маньяк?!

«Конечно, ты этого хочешь,— решительно напоминаю я себе.— Всегда хотела. Только не ожидала, что это случится так скоро и таким образом. Вот и все».

— Хуже, — покачал головой Петр. В моем понимании хуже маньяка может быть только стоматолог. Я заинтересовалась Петькиной проблемой и, выудив у него еще одну сигарету, заметила:

Но в глубине души я всеми руками и ногами за самый лучший исход: победу над врагами на обоих фронтах — политическом и медицинском. Отца вылечат с помощью операции, из-за которой ему пришлось сократить время пребывания на летней сессии Конгресса, и помпы с препаратами для химиотерапии, которую ему придется пристегивать к ноге каждые три недели. Мой переезд в Айкен окажется временным.

— Хорошие у тебя ответы, информативные! Как инструкция по пользованию туалетной бумагой. А если подробнее? Только без кровавых деталей, пожалуйста.

Рак исчезнет из нашей жизни.

— Могу подробнее и без деталей.

Разумеется, его можно победить. Раз у других людей получается справиться с ним, значит, сенатор Уэллс Стаффорд точно его одолеет.

Нет на свете человека сильнее и лучше, чем мой папа.

По словам Петра, жить стало не просто опасно, а смертельно опасно. В течение последних двух недель в разных частях нашего юрода было обнаружено пять трупов. Логичную версию о маньяке пришлось оставить как несостоятельную — по нескольким причинам. Во-первых, все жертвы были убиты разными способами. Во-вторых, среди погибших — трое мужчин и две женщины. Для серийного убийцы это тоже нехарактерно. В-третьих, деньги, ценные вещи, украшения — все было на месте.

— Готова? — спрашивает он, поправляя костюм.

— Единственное, что пропало у всех жертв, так это мобильные телефоны, — печально закончил Петр, закуривая третью сигарету.

Я с облегчением вижу, как он приглаживает хохолок на волосах. Я не готова превратиться из дочки в сиделку. Еще не готова.

— Может, их и не было вовсе? — неуверенно предположила я.

— Иду сразу за тобой.

Я сделаю ради него все что угодно, но надеюсь, пройдет еще много лет, прежде чем мне придется из ребенка превратиться в родителя. Я поняла, насколько это тяжело, когда увидела, как папа пытается принимать решения за свою мать.

— Не смеши меня, Василь Иваныч! Сейчас разве что у грудных младенцев нет мобильника, да и то — только потому, что они говорить не умеют. И потом, из пятерых покойников четверо были достаточно обеспеченными людьми, а один так и вовсе — бизнесмен не из последних. Как думаешь, мог он без трубы обходиться? Он небось и спал с ней, и в туалет бегал.

Когда-то моя бабушка Джуди отличалась острым умом и веселым нравом, но сейчас она казалась тенью себя прежней. Несмотря на страдания, которые ее состояние приносило нашей семье, папа никому не мог о нем рассказать. Если в прессу просочится хотя бы намек на то, что мы отправили мать сенатора в дом престарелых, да еще и в заведение высшего класса, которое располагается в замечательной усадьбе в десяти милях отсюда, сложится абсолютно проигрышная с политической точки зрения ситуация. Из-за скандала, который разгорается в нашем штате вокруг принадлежащих крупным корпорациям учреждений по уходу за стариками, где произошла череда насильственных смертей и отмечены случаи плохого обращения с подопечными, политические противники отца либо акцентируют внимание на том, что только толстосумы могут позволить себе приличный уход за родными, либо назовут отца бессердечным скотом, которого не заботят проблемы пожилых людей, ведь он даже родную мать запихнул в дом престарелых. Они скажут, что сенатор с легкостью закроет глаза на нужды беззащитных граждан, если это пойдет на пользу его друзьям и спонсорам избирательной кампании.

— Н-да, верно, — я задумчиво погрызла ногти. — А что же ты жалуешься, что материала нет? Тут такое спецрасследование можно забабахать!

На самом же деле решение, которое папа принял насчет бабушки Джуди, никоим образом не относится к политике. Мы,- как и любая обычная семья, столкнулись с ситуацией, когда любой возможный исход вымощен болью, выстлан виной и запятнан позором. Нам было неловко за бабушку Джуди. Мы боялись за нее. У нас сердце кровью обливалось, когда мы представляли, чем может закончится ее мучительное погружение в деменцию. Перед тем как мы отправили ее в дом престарелых, она сбежала от сиделки и домашних слуг, наняла такси и пропала на целый день. Когда ее наконец нашли, она бродила по деловому комплексу, который когда-то был ее любимым торговым центром. Как она сумела это провернуть, если ей не под силу вспомнить наши имена, остается загадкой.

Этим утром на мне одно из ее любимых украшений. Я смутно ощущаю его на запястье, когда выскальзываю из лимузина. Я делаю вид, что выбрала браслет со стрекозой в честь бабушки, но на самом деле он безмолвно напоминает мне, что женщины семьи Стаффорд всегда делали то, что велит им долг, даже вопреки своему желанию. В месте проведения сегодняшнего мероприятия мне неуютно. Я никогда не любила дома престарелых.

Петруха печально вздохнул — ему, должно быть, тоже приходила в голову мысль о спец-расследовании.

«Это всего лишь встреча с избирателями, — напоминаю я себе. — Пресса здесь не для того, чтобы задавать вопросы, — она всего лишь освещает событие». Мы пожимаем руки, проходим по зданию и присоединяемся к его жильцам на торжестве в честь дня рождения женщины, которой исполняется сто лет. Ее мужу девяносто девять. Такое событие и впрямь достойно праздника.

— Менты не разрешают, — скривился Петька. — Не хотят раньше времени народ пугать. Придется Вик Вику часового репортажа дожидаться сто лет, а мне — всякую мелочь в эфир пускать, типа милицейского рейда в ночной клуб. Опять будут наркош отлавливать.

В коридоре пахнет так, будто кто-то выпустил сюда без надзора тройняшек моей сестры, снабдив их баллончиками дезинфицирующего средства. Воздух наполнен искусственным ароматом цветущего жасмина. Лесли принюхивается и одобрительно кивает. Она, фотограф и несколько помощников и консультантов окружают нас с отцом — на этой встрече с нами нет телохранителей. Не сомневаюсь, что они сейчас готовятся к форуму в городской администрации, который пройдет после обеда. На протяжении многих лет моему отцу угрожали смертью группы маргиналов, боевики-националисты и множество психов, которые считали себя снайперами, биотеррористами и похитителями. Он редко относится серьезно к подобным угрозам — в отличие от сотрудников своей охраны.

— Это в какой такой клуб? — обеспокоилась я.

Мы заворачиваем за угол, и нас встречают директор дома престарелых и две новостные команды с камерами. Мы идем по коридорам, операторы снимают. Мой отец излучает обаяние. Он пожимает руки, позирует для фотографий, успевает поговорить с людьми, склоняется над инвалидными колясками и благодарит персонал за сложную и ответственную работу, которой они ежедневно посвящают себя.

— В «Подводную лодку».

Я следую за ним и делаю то же самое. Жизнерадостный пожилой джентльмен в твидовом котелке флиртует со мной. С восхитительным британским акцентом он говорит, что у меня прелестные голубые глаза.

— Сегодня? — упавшим голосом уточнила я. Как раз туда я и собиралась! Вот тебе и кефир… пополам с травкой!

— Если бы мы встретились на полвека раньше, я бы очаровал вас настолько, что уговорил бы пойти со мной на свидание, — шутит он.

— Думаю, что вы уже меня очаровали,— отвечаю я, и мы смеемся вместе.

— Ага.

Одна из сиделок предупреждает меня, что мистер Макморрис — настоящий среброволосый донжуан. Он подмигивает сиделке, подтверждая ее слова.

Пока мы идем по коридору на празднование столетнего юбилея, я неожиданно понимаю, что мне нравится происходящее. Старички выглядят довольными. Этот дом престарелых не так хорош, как тот, куда мы отправили бабушку, но все же на порядок лучше запущенных заведений, о которых рассказывали истцы на недавней череде судебных процессов. Скорее всего, ни один из пострадавших не получит ни цента — независимо от того, какое возмещение им обяжет выплатить суд. Финансисты, открывающие подобные пансионаты для стариков, используют сеть холдингов и подставных фирм, объявить которые банкротами, чтобы не платить пострадавшим, — раз плюнуть. Вот почему, когда вскрылись связи между скандальными богадельнями и одним из старых папиных друзей и спонсоров, едва не разразилась настоящая катастрофа. Мой отец — публичная персона и вполне может оказаться тем политиком, на которого обрушится праведный гнев общественности.

— Ясно, — настроение у меня испортилось окончательно. Ох, как же долог и тернист путь к вершине журналистской карьеры! Я уже предчувствовала тоскливый вечер перед телевизором в компании с моей хвостатой подружкой, белой крысой Клеопатрой, как вдруг неожиданно для самой себя брякнула:

Возмущение и порицание — мощное оружие. Оппозиция это отлично знает.

— Петь, возьми меня с собой, а?

В общем зале вся толпа гостей дома престарелых и его обитателей направляется к небольшому помосту. Я останавливаюсь в некотором отдалении рядом со стеклянными дверями, ведущими в тенистый сад: несмотря на палящее летнее солнце, он пестрит яркими цветами.

— Куда? — опешил коллега.

На одной из крытых дорожек в одиночестве стоит женщина. Она смотрит в другую сторону, куда- то вдаль, и, похоже, не замечает ни шума, ни суеты праздника. Ее пальцы охватывают набалдашник трости. На женщине простое хлопчатобумажное платье кремового цвета и, несмотря на жару, белый свитер. Густые седые волосы заплетены в косы и обернуты вокруг головы — из-за них и светлой одежды она кажется похожей на призрака, на тень, явившуюся из давно забытого прошлого. Ветер колышет глицинии, но будто даже не касается женщины, усиливая иллюзию, что она не принадлежит этому миру.

— Ну… На рейд… В клуб.

Я переключаю внимание на директора дома престарелых. Та приветствует собравшихся и рассказывает о причине торжества: даже здесь столетние юбилеи случаются не каждый день. И что особенно примечательно, именинница состоит в единственном браке уже много лет — ее любимый до сих пор рядом с ней.

— Адреналину захотелось? — усмехнулся Петруха.

Событие такого масштаба и в самом деле достойно визита сенатора. Не говоря уже о том, что эта пара поддерживает моего отца еще с той далекой поры, когда он входил в состав правительства штата Южная Каролина. Фактически они знают отца дольше, чем я, и почти так же нежно его любят. Наша именинница и ее муж поднимают руки и радостно хлопают, когда звучит имя отца.

Затем директор рассказывает историю этой милой парочки. Трудно поверить, но Люси родилась во Франции еще в то время, когда по улицам ездили конные экипажи. Она помогала движению Сопротивления во время Второй мировой войны, а ее муж, Фрэнк, военный летчик, получил ранение в бою. Их невероятно романтичная история похожа на сценарий фильма. Люси, которая принимала участие в эвакуации, помогла раненому Фрэнку изменить внешность и тайно уехать из страны. После войны он вернулся, чтобы ее найти: семья Люси по-прежнему жила на своей старенькой ферме, правда, в подвале — больше от дома ничего не осталось.

— Адреналину, конечно, тоже, — я не стала спорить. — А в основном просто дома сидеть не желаю.

Меня восхищает стойкость, с которой эти люди выдержали чудовищные испытания. Это возможно, только когда любовь настоящая и сильная, когда люди верны друг другу, когда они готовы пожертвовать всем, чтобы быть вместе. Я хотела бы испытать подобное чувство, но порой сомневаюсь, что наше поколение на это способно. Мы слишком часто отвлекаемся, слишком... заняты.

— Ладно, поехали. Я дам тебе знать…

Я опускаю взгляд на обручальное кольцо и думаю, что у нас с Эллиотом шанс все же есть. Мы так хорошо друг друга знаем. Он всегда где-то рядом...

Остаток дня прошел в обычном рабочем режиме — в полном сумасшествии. Монтажная, как всегда, была занята — то новостной группой: у них имелись горячие новости, которые следовало дать в эфир немедленно, то репортером Томочкой с актуальным интервью с главврачом инфекционной больницы. Потом Вик Вик устроил экстренное совещание, на котором разнес всю нашу братию за плохую работу — словом, день прошел не зря! Когда я добралась до монтажной, часы показывали половину девятого вечера, а настроение упало ниже плинтуса. Я с чувством, но неумело материлась, чем здорово веселила Володьку.

Именинница медленно поднимается с кресла и берет своего кавалера за руку. Они идут вместе; сгорбленные грузом лет спины клонят их вперед. Трогательная, милая сцена.

Надеюсь, мои родители доживут до таких же почтенных лет. Надеюсь, они выйдут на заслуженную пенсию... когда-нибудь... через много лет, в будущем, когда отец наконец-то решит отдохнуть. Болезнь не может забрать его у нас всего лишь в пятьдесят семь. Он слишком молод. В нем отчаянно нуждаются и семья, и весь мир. У него много важных дел, а после их завершения мои родители смогут отдохнуть: насладиться обществом друг друга, наблюдая, как за окном тихо сменяются времена года.

— Василь Иваныч, — расхохотался оператор после моего очередного перла, — ты зачем ругаешься? У тебя так неловко получается… Может, не надо, а?

Щемящее чувство сжимает мне грудь, и я стараюсь отогнать от себя эти мысли. «Никаких проявлений бурных эмоций на публике, — ежедневно твердит Лесли.— Женщины на политической арене не могут позволить себе излишнюю эмоциональность. Это расценивается как слабость, непрофессионализм».

Будто я раньше этого не знала! В зале суда ничем не лучше. Для женщин-юристов каждое заседание суда — отдельное испытание. Нам приходится играть по другим правилам.

— Надо, Вова, надо! Русский язык без мата превращается в доклад, — глубокомысленно изрекла я и после недолгих раздумий добавила: — Иначе мои эмоции выразить просто невозможно.

Мой отец салютует Фрэнку, когда они оба оказываются возле помоста. Старик останавливается, вытягивается в струнку и отвечает на приветствие с армейской четкостью. Их взгляды встречаются — прекрасный момент. На камерах это будет выглядеть превосходно, но они не играют на камеру. Отец крепко сжимает губы: он пытается сдержать слезы. Это совсем на него не похоже: такая искренность переживаний на публике.

У меня снова перехватывает дыхание от нахлынувших эмоций. Я тихо выдыхаю, расправляю плечи, отвожу взгляд и смотрю в окно: наблюдаю за женщиной в саду. Она все еще там, пристально вглядывается вдаль. Кто она? Что она ищет?

— А ты попробуй, — хитро прищурился Володька. Я добросовестно напыжилась в надежде обрисовать языком Пушкина, Толстого и Чехова свое душевное состояние в данный момент, но вспомнила «Гавриилиаду» и «Сказ о царе Никите и сорока его дочерях». Владимир с хитрым выражением лица наблюдал за моими мучениями.

Громкое «С днем рождения тебя!» проходит даже через стекло, и женщина медленно поворачивает голову в сторону здания. Я чувствую, что нужно присоединиться к хору. Я знаю, что если попаду сейчас на камеры, у меня будет отсутствующий вид, но не могу оторвать взгляд от садовой дорожки. Я хочу увидеть лицо этой женщины. Окажется ли оно безмятежным и пустым, как летнее небо? Она просто не в себе и бесцельно бродит по саду или специально пропускает праздник?

Лесли дергает меня за пиджак, и я спешно переключаю внимание на происходящее, словно школьница, которую застукали за разговорами на линейке.

— С днем рожде... Сконцентрируйся! — поет она мне на ухо. Я киваю, и она отодвигается, чтобы сфотографировать происходящее на телефон под наиболее выигрышным ракурсом — снимки пойдут в Instagram отца. Сенатор присутствует во всех популярных социальных сетях, хотя и не знает, как ими пользоваться. Для этого у него есть гениальный пресс-секретарь.

— Не получается! — с чувством воскликнула я.

Церемония продолжается. Мелькают вспышки фотокамер. Счастливые родственники утирают слезы и записывают видео, как отец преподносит имениннице официальное поздравление в рамке.

В зал выкатывают торт, на котором пылает сотня свечей.

В этот момент в дверь монтажной просунулась лохматая голова Петрухи.

Лесли довольна. Счастье и радостное возбуждение заполняют помещение, растягивают его, словно наполненный гелием воздушный шарик. Кажется, еще больше радости — и нас всех унесет под облака.

Кто-то касается моей руки и запястья, чьи-то пальцы сжимают его так внезапно, что я вздрагиваю, затем подбираюсь — не хочу устраивать сцен. Рука, холодная, костлявая, трясущаяся, держит неожиданно крепко. Я поворачиваюсь и вижу женщину из сада. Она выпрямляет согбенную спину и всматривается в меня глазами цвета гортензий в нашем доме в Дрейден Хилле: мягкий, чистый голубой с более светлой дымкой по краям радужки. Ее сморщенные губы подрагивают.

Я не успеваю собраться с мыслями, как появляется сиделка и настойчиво пытается увести незнакомку.

— Василиса Никулишна, карета подана! — прошептал «криминалист». Я с мольбой посмотрела на Вовку. Работы был еще непочатый край, сидеть в монтажной предстояло часов до трех ночи…

— Мэй,— обращается к ней сотрудница, посылая извиняющийся взгляд в мою сторону.— Пойдем. Нельзя беспокоить наших гостей.

Вместо того чтобы отпустить мое запястье, женщина еще крепче вцепляется в него. Кажется, будто она в отчаянии, будто ей что-то очень нужно, но я понятия не имею что.

— Иди уж, горемычная! — великодушно разрешил оператор.

Она вглядывается в мое лицо, тянется ко мне и тихо шепчет:

— Ферн?

До отделения милиции мы добрались на Петькином выкидыше отечественного автопрома — старой «копейке» — и пересели в милицейский транспорт.

Глава 2



Мэй Крэндалл

Айкен, Южная Каролина

Наши дни

Грузовик трясло на колдобинах. Мой организм сотрясался в такт, но даже тени недовольства я не проявляла: сидела на жесткой скамье со счастливой улыбкой на бледном лике и с монашеской покорностью принимала испытания, на которые сама напросилась. Мне очень хотелось оказаться дома… или в Петькином «лимузине»… или в монтажной рядом с Володькой. Это все-таки лучше, чем сидеть в компании десятка крепких мужиков в камуфляже! Один вид форменной одежды вызывает во мне ужас. Если Господь хочет наказать, он исполняет наши желания: адреналин в моей крови уже зашкаливал за максимальную отметку. Я мысленно пожалела Петруху: какая же у него нервная работа!

Иногда мне кажется, что защелки на дверях в моем разуме совсем проржавели и ослабли. Двери распахиваются и захлопываются по своему желанию. За них можно заглянуть. За некоторыми только пустота. А за другими — тьма, в которую я боюсь вглядываться.

Фургон с омоновцами остановился у служебного входа в ночной клуб. Хлопцы посыпались из машины, как горох. Они ловко прыгали на землю и, повинуясь безмолвным знакам командира, занимали одним им известные позиции. Совсем как в крутом боевике! Я залюбовалась слаженностью их действий и даже ощутила гордость за родную милицию — могут же, черти! Гордиться дальше помешал Петька.

Я не знаю, что меня там ждет.

Нельзя предсказать, когда дверь распахнется и что послужит тому причиной.

— Ты отсюда будешь наблюдать или все-таки с нами в клуб пойдешь? — раздраженно прошипел он. Вид у коллеги был крайне сосредоточенный, словно это именно он был начальником и идейным вдохновителем отряда омона.

«Триггеры». Вот как называют это психологи на телешоу. Триггеры... Удар поджигает порох, и пуля, вращаясь, вылетает из нарезного ствола винтовки.

Подходящая метафора.

Ее лицо становится таким триггером.

— Извини, — пробормотала я, сообразив, что, если стану ловить ворон, могу и не увидеть главное действо. — А это что? — я ткнула пальчиком в миниатюрную кожаную сумочку, висевшую на плече Петрухи.

Дверь распахивается, открывая далекое прошлое. Я невольно проваливаюсь в него, гадая, что же может скрываться в этой комнате. Я называю девушку Ферн... но вспоминаю не о Ферн. Я отправилась гораздо дальше в прошлое и вижу перед собой Куини.

— Цифровая видеокамера, — пояснил он, вылезая из фургона и помогая выбраться мне. Я благополучно приземлилась и снова проявила любопытство:

Куини, нашу сильную маму, которая одарила всех нас прекрасными золотыми локонами. Всех, кроме бедняжки Камелии.

— А зачем?

Мой разум, словно легкое перышко, отправляется в полет над верхушками деревьев и просторами долин, вдоль низких берегов Миссисипи, и я возвращаюсь к тому времени, когда в последний раз видела Куини. Теплый, нежный ветерок того самого лета в Мемфисе кружит вокруг меня... но тихая ночь обманчива.

В ней нет нежности. Она не прощает.

Петька обиделся:

С рассветом не будет пути назад.

Мне двенадцать, я все еще худая и плоская, как перекладина крыльца. Я сижу, свесив ноги за ограждение нашей плавучей хижины, болтаю ими и слежу, не блеснут ли в свете фонаря глаза аллигатора. Обычно они не забираются так высоко вверх по течению Миссисипи, но ходят слухи, что их недавно видели в окрестностях. Из-за этого их поиски превратились во что-то вроде игры. У детей на плавучих домах немного развлечений.

— В отличие от некоторых, у меня нет ни персонального оператора, ни личного водителя. Все приходится делать самому!

А именно сейчас нам гораздо больше обычного нужно как-то отвлечься.

— Не сердись, Петь!

Ферн забирается на ограждение рядом со мной и вглядывается в лес в поисках светлячков. Ей почти четыре года, и она учится их считать. Она тыкает пухлым пальчиком в сторону деревьев и наклоняется вперед, не заботясь об аллигаторах.

— Я видела одного, Рилл! Я его видела! — восклицает она.

Петр фыркнул.

Я хватаю ее за платье и тяну обратно.

— Если ты упадешь, в этот раз я за тобой прыгать не буду.

По правде говоря, если она перевалится за борт, вряд ли ей это повредит — скорее послужит уроком. Лодка пришвартована в славной небольшой речной заводи напротив Мад-Айленда, и вода за бортом «Аркадии» не доходит мне даже до пояса. Ферн сможет коснуться дна, если встанет на цыпочки, — но мы, все пятеро, плаваем как головастики, даже маленький Габион, который еще не умеет говорить полными предложениями. Для тех, кто родился на реке, плавать так же естественно, как дышать. Мы знаем все звуки реки, все ее течения, ее обитателей. Мы — речные крысы, и вода — наш родной дом. Безопасное место.

— Пошли, что ли? — робко спросила я.

Но сейчас что-то витает в воздухе... что-то неправильное. Мурашки бегут у меня по рукам, сотней иголочек впиваются в щеки. Каким-то образом я знаю — что-то случится. Я никогда не скажу об этом ни одной живой душе, но у меня есть скверное предчувствие, и озноб пробирает меня, несмотря на душную летнюю ночь. Над головой сгущаются тучи, пухлые, будто перезрелые дыни. Приближается буря, но меня знобит совсем не из-за нее.

В хижине слышны тихие стоны Куини, они звучат все чаще, несмотря на густой, словно патока, голос акушерки:

Петька откликнулся с преувеличенным энтузиазмом:

— А теперь, миз Фосс, не тужьтесь больше, прекращайте прямо сейчас. Ребеночек не той стороной идет, он долго не заживется на свете, да и вы тоже. Хватит уже. Успокойтесь. Расслабьтесь.

— Ага, пойдем, а то все самое интересное пропустим!

Куини издает низкий, мучительный всхлип, похожий на звук, с каким лодку вытаскивают из густой грязи в заболоченной заводи. Нас пятерых она родила едва охнув, но сейчас роды тянутся гораздо дольше. Я потираю руки, чтобы прогнать ощущение липкого озноба, и мне кажется, будто что-то притаилось в тени деревьев. Что-то злобное, и оно смотрит на нас. Почему оно там? Оно пришло за Куини?

Я хочу кинуться вниз по трапу, побежать по берегу и закричать: «Убирайся сейчас же! Убирайся прочь! Я не отдам тебе маму!»

Наверное, то, что происходило дальше, в его понимании и было самым интересным. По-моему, это был провинциальный Армагеддон.

Я так бы и сделала — не боюсь, что внизу могут ждать аллигаторы, — но вместо этого тихо сижу, словно птичка-зуек на гнездышке, и слушаю, что говорит акушерка. У нее такой громкий голос, что я все равно что рядом с ней, в хижине.

— О небеса! О боже милосердный! У нее больше одного ребенка внутри. Так и есть!

Папа что-то бормочет, но я не могу разобрать его слова. Слышны звуки его шагов — он проходит через комнату, останавливается, затем идет обратно.

Обошлось без выстрелов, но и без того ребята из ОМОНа наделали много шума. Когда они ворвались в клуб и грозно рявкнули: «Всем оставаться на местах!» — началось нечто невообразимое. Никто из «клубящихся» отроков оставаться на местах и не подумал — наоборот, они принялись метаться по просторному помещению. Девицы верещали, парни матерились, и все это сопровождалось грохотом убойной музыки, которую в суматохе забыли выключить. Кое-кто из посетителей клуба попытался прорваться к выходу, но стоящие там омоновцы вежливо попросили их вернуться, сопроводив свою просьбу тычками и пинками.

— Миста Фосс, я ничего не могу поделать,— говорит акушерка.— Если вы немедленно не доставите эту женщину к доктору, тогда деткам не суждено будет увидеть свет, и она умрет вместе с ними.

Брини отвечает не сразу. Он ударяет кулаками в стену так сильно, что качаются рамки с фотографиями Куини. Что-то падает, слышится звяканье металла о дерево, и я — по звуку, который раздался, и по месту, с которого оно упало, — знаю, что это. Мне даже кажется, что я вижу оловянное распятие с грустным человечком на нем, и мне хочется забежать в хижину, схватить его, опуститься на колени перед кроватью и прошептать те загадочные польские слова, которые произносит Куини в ненастные ночи, когда Брини нет на лодке, а потоки дождя стекают с крыши и волны бьются о борта плавучей хижины.

Петруха снимал это безобразие и выглядел при этом абсолютно счастливым. Я старалась держаться поближе к коллеге, опасаясь, что в суматохе могу запросто угодить под раздачу. Наконец, кто-то сообразил выключить музыку. Тишина навалилась внезапно. Отроки, к ней не привыкшие, угасли и дальнейшие указания руководителя группы захвата выполняли безропотно, хоть и пытались сохранять при этом независимый вид.

Но я не знаю странного, резкого языка, который Куини выучила в своей семье. Она оставила ее, когда сбежала на реку с Брини. Несколько спрятанных в памяти польских слов превращаются в бессмыслицу, когда я пытаюсь сказать их вместе. Все равно — если бы я сейчас взяла в руки распятие Куини, то прошептала бы их оловянному человечку, которого она целует, когда приходят бури.

— Ну, детки, как дела? — поинтересовался главный омоновец. — Веселитесь?

Я бы сделала все что угодно, только бы помочь Куини родить и снова увидеть ее улыбку.

За дверью ботинки Брини шаркают по доскам, и я слышу, как позвякивает распятие на деревянном полу. Брини выглядывает в мутное окно, которое он забрал с фермы. Еще до моего рождения он разобрал дом на ферме, чтобы построить нашу лодку. Мама Брини умерла, посевы который год подряд уничтожала засуха — дом все равно достался бы банку. Брини решил, что нужно уходить на реку, и оказался прав. Когда по всем ударила Великая депрессия, он и Куини уже счастливо жили на реке. «Даже Депрессия не смогла уморить голодом реку,— так Брини говорил каждый раз, когда рассказывал мне эту историю. — У реки свое волшебство. Она заботится о своих жителях. Так будет всегда».

Детки хранили молчание, но на их лицах отражалась целая гамма чувств: от откровенного испуга до холодного презрения. Веселья не наблюдалось вовсе.

Но в эту ночь волшебство не сработало.

— Миста! Вы меня вообще слышите? — акушерка начинает грубить. — Я не хочу, чтобы их смерть была на моей совести. Вы отвезете свою женщину в больницу. Сейчас же!

— Добре. Ну что, наркоту сдавать будем? — продолжал процесс воспитания дядя-милиционер. — Давайте-ка, мальчики, девочки, добровольно, тихо, мирно… Наркотики — это плохо, вред здоровью, да и срок хороший вырисовывается!

Я вижу через оконное стекло, как застывает лицо Брини. Он крепко зажмуривается и бьет себя по лбу кулаком, затем бессильно опускает его на стену.

— Там буря...

— Вот, блин! — выругался Петька. — И чего он рассусоливает?! Мне экшн нужен, а он лекции читать удумал, Макаренко хренов!

— Мне плевать, если сам дьявол начнет там танцевать, миста Фосс! Я для этой девочки больше ничего не могу сделать. Ничего. Я не хочу, чтобы ее кровь была на моих руках, нет уж, сэр!

— Она никогда... с другими детьми... не было никаких проблем. Она...

Я опасливо покосилась в сторону ближайшего омоновца — не слышал ли? Вряд ли: боец тщательно обыскивал карманы хилого паренька. На лысом черепе юноши красовалась татуировка огромного паука. Жутковатое зрелище! Создавалось впечатление, что паук запустил свои лапы прямо в мозг молодого человека. К горлу внезапно подкатила тошнота.

Куини кричит — звук высокий и громкий, он врезается в ночь, словно вопль дикой кошки.

— Вот только вы, должно быть, забыли мне сказать, что раньше она никогда не рожала сразу двоих!

Шепнув Петрухе, что отлучусь по срочной надобности, я поспешила в дамскую комнату.

Я поднимаюсь на ноги, беру Ферн и сажаю ее на крыльцо хижины рядом с Габионом — ему два года — и Ларк, которой шесть. Камелия, смотревшая в переднее окно, сейчас тоже поворачивается ко мне. Я закрываю ворота на трапе, тем самым запирая малышей на крыльце, и поручаю Камелии следить за младшими, чтобы они через них не перелезали. Камелия только хмурится в ответ. Ей десять лет, и она унаследовала от Брини его упрямство, темные волосы и глаза. Она не любит, когда ей указывают, что делать. Она упряма как осел, а порой еще и глупее его. Но если малыши начнут бузить, все станет еще хуже, чем сейчас.

— Все будет хорошо,— обещаю я и поглаживаю их, словно щенят, по мягким золотым волосам.— Куини сейчас просто очень тяжело, вот и все. Не нужно ее беспокоить. Сидите смирно. Старый оборотень-ругару прячется где-то рядом, всего минуту назад я слышала, как он дышит... Наружу выбираться небезопасно.

В туалете витал какой-то противный аромат. Пахло чем-то кислым и тухлым одновременно. С тошнотой быстро справиться не удалось, а мне вдруг приспичило и по малой нужде. Я рванула на себя дверцу ближайшей кабинки.

Теперь, когда мне уже двенадцать, я не верю ни в ругару, ни в злых духов, ни в безумного капитана Джека, предводителя речных пиратов. Ну по крайней мере, не совсем верю. И сомневаюсь, что Камелия хоть раз поверила в россказни Брини.

Она тянется к дверной задвижке.

Сперва я даже не сообразила — что я вижу. Просто стояла и смотрела на человеческую фигуру, скрючившуюся рядом с унитазом. Ни фигуре были старенькие джинсы, огромные ботинки на толстой подошве и безразмерный свитер. И на свитере, и на джинсах, и даже на ботинках имелось множество дырок разного диаметра — по моде. Определить по одежде, кто передо мной — парень или девица, не удалось. Хотя по логике фигура должна быть женского пола. Я перевела взгляд на лицо…

— Не надо,— шикаю на нее я,— Я пойду сама.

Нам сказали держаться подальше — а Брини никогда не говорит так, если только на самом деле не имеет это в вида, Но сейчас по его голосу кажется, что он не знает, что делать, а я боюсь за Куини и за моего нового братишку или сестренку. Мы все хотим знать, кто это будет. Хотя ребенку еще рано появляться на свет — он решил родиться даже раньше, чем Габион, а ведь он был таким малюткой. Но сам вылез наружу — еще до того, как Брин и успел пришвартовать лодку к берегу и найти женщину, чтобы помочь с родами.

А вот лица-то у нее и не было! Вместо него… Даже не знаю, как описать то, что я увидела. Помнится, в школьном учебнике анатомии было схематичное изображение мышечной системы человека. Примерно то же самое я увидела и сейчас — в натуре. Содержимое моего желудка обрело свободу. Я заголосила на запредельных децибелах…

Новый малыш, похоже, не очень-то хочет облегчить свое рождение. Возможно, когда он родится, будет похож на Камелию — такой же упрямый.

«То есть дети, а не ребенок»,— напоминаю я себе. До меня доходит, что их больше одного — как бывает у собак — и это ненормально. Сейчас целых три жизни наполовину скрываются за прикроватной занавеской, которую Куини сшила из красивых мешков из-под муки «Золотое сердце». Три тела стремятся разделиться, оторваться друг от друга, но у них никак не получается.

Чья-то рука зажала мне рот, перекрыв доступ кислорода в глотку. Мне это не понравилось: я принялась брыкаться, лягаться и даже попыталась укусить руку, мешавшую дышать.

Я открываю дверь, и еще до того, как решаю, стоит мне входить или нет, надо мной нависает акушерка. Ее ладонь смыкается на моей руке. Кажется, что она дважды ее обхватывает. Я опускаю взгляд и вижу на своей бледной коже кольцо из темных пальцев. Она могла бы переломить меня пополам, если бы захотела. Почему она не может спасти моего братишку или сестренку? Почему не вытащит их из тела мамы, чтобы они увидели свет?

— Ай! — раздался за спиной голос Петрухи. — Ты чего зубы распускаешь?

Рука Куини сжимает занавеску, она кричит и тянет ее, выгибаясь дугой на кровати. Обрываются с полдюжины проволочных крючков. Я вижу лицо мамы: ее длинные, шелковистые белокурые волосы спутались и прилипли к коже, голубые глаза — ее прекрасные, добрые голубые глаза, которыми она наградила всех нас, кроме Камелии, — вылезают из орбит от напряжения. Кожа на щеках так натянута, что видна сетка вен, похожая на узор на стрекозиных крыльях.

— Папа? — мой шепот приходится на конец крика Куини, но кажется, он еще больше увеличивает напряжение в хижине. Я зову Брини папой и Куини мамой, только когда дела совсем плохи. Они были так молоды, когда у них родилась я, и думаю, просто забыли научить меня словам «мама» и «папа». Мне всегда казалось, будто мы друзья примерно одного возраста. Но иногда мне нужно, чтобы они были именно папой и мамой. Последний раз я называла их так несколько недель назад — тогда мы увидели мертвого раздутого человека, висящего на дереве.

Вместо ответа я издала слабое сипение, успев заметить, что пара омоновцев застыла над унитазом, вглядываясь в жуткую фигуру.

Неужели Куини будет выглядеть так же, когда умрет? Она умрет первой, а затем дети? Или наоборот?

У меня так сильно скручивает живот, что я больше не чувствую большую ладонь акушерки, сомкнувшую пальцы вокруг своей руки. Может, я даже рада, что она там — она не дает мне упасть, не дает сойти с места. Я боюсь приблизиться к Куини.

— Василь Иваныч, приглашаю тебя на шашлыки! Это супер! Бомба!!! — прошептал Петька.

— Скажи ему! — акушерка встряхивает меня как тряпичную куклу, мне больно. Ее зубы в свете фонаря сверкают ослепительно-белым.

Где-то неподалеку гремит гром, порыв ветра врезается в стену по правому борту лодки, акушерка спотыкается и едва не падает вперед, увлекая меня за собой. Я встречаюсь взглядом с Куини. Она смотрит на меня с надеждой, словно думает, что я могу ей помочь, и, как маленький ребенок, умоляет меня об этом.

Интересно, мне показалось или в его голосе в самом деле прозвенели нотки восторга? Представив себе куски мяса на вертеле, я чуть не умерла. Желудок мой снова вывернулся наизнанку, оросив содержимым Петрухины штаны.

Я с трудом сглатываю и пытаюсь вновь обрести дар речи.

— П-папа? — снова выдавливаю я, а он все так же смотрит в пространство перед собой. Он застыл на месте, как почуявший опасность кролик.

— До чего ж вы, женщины, хилый народ, — посетовал коллега, оценив ущерб. Но Петька не обиделся и даже не рассердился. Он подрыгал ногами и выдохнул: — Я все снял! Ты, Василиса, не волнуйся. Сейчас тебя немножко допросят, а потом отпустят… Ох, какой материал!!!

Я замечаю, что Камелия всем лицом прижалась к оконному стеклу. Младшие ребятишки взобрались на скамью, чтобы заглянуть внутрь. По пухлым щечкам Ларк текут крупные слезы. Она не может видеть, как страдает живое существо, и выбрасывает живцов обратно в реку, если знает, что это сойдет ей с рук. Когда Брини приносит подстреленных опоссумов, уток, белок или оленя, она воспринимает это так, будто у нее на глазах убили самого лучшего друга.

Она хочет, чтобы я спасла Куини. И остальные тоже.

— Что это было, Петя? — я намеревалась с минуты на минуту скончаться, поэтому последнее желание умирающего выговорила четко, почти по слогам: — Только правду, слышишь? Не надо меня жалеть…

Где-то вдалеке сверкает молния. Она озаряет все ярко-желтым светом, затем снова наступает тьма. Я пытаюсь сосчитать, сколько секунд пройдет до того, как послышится гром, чтобы узнать, далеко ли от нас гроза, но волнение мешает сосредоточиться.

Брини должен как можно скорее отвезти Куини к доктору, иначе будет слишком поздно. Как всегда, мы разбили лагерь на диком берегу. Мемфис находится на другой стороне широкой, темной Миссисипи.

— Ты имеешь в виду гражданина в кабинке? — догадался Петр. — Так его кислотой обвили. В страшных мучениях умер человек!

Я прокашливаюсь, пытаясь избавиться от комка в горле, и напрягаю шею, чтобы он не вернулся.

— Брини, тебе нужно перевезти ее через реку.

Он медленно поворачивается ко мне. Взгляд у него по-прежнему отсутствующий, но похоже, что он ждал, когда кто-то, кроме акушерки, скажет, что ему делать.

— Кислотой… — эхом отозвалась я. — Ужас какой! Ему, наверное, было очень больно. Слушай, Петька, а почему он не орал?

— Скажи ему! — подзуживает меня акушерка. Она надвигается на Брини, толкая меня перед собой. — Если не заберете женщину с лодки — она умрет еще до утра.

— Брини, ее нужно перенести на шлюпку, пока не началась буря, — наш плавучий дом слишком трудно сдвинуть с места — я это знаю, и Брини тоже сообразил бы, если б вообще мог думать.

— Орал, конечно, да кто его слышал за грохотом музыки?

Глава 3

Петька рассуждал здраво: музыка в клубе гремела, как канонада на линии фронта. Но трудно представить, что в момент совершения преступления в туалете никого не было. Девицы не могут и получаса прожить без того, чтобы не бросить на себя в зеркало оценивающий взгляд: все ли в порядке с макияжем, не испортилась ли прическа? Так что наверняка кто-то из клубных деток что-то видел. Я поделилась этими соображениями с Петькой, однако он моего энтузиазма не разделял: