Командир бригады Нагаев просил меня сообщить ему, какой мой главный подвиг в этом бою. Я тщетно перебирал все свои действия, не находя подвига, и сообщил, что моя важнейшая заслуга в том, что я своими руками повернул Тимофеева и дал ему толчок вперед. Нагаев этим удовлетворился и попросил меня засвидетельствовать, что полк перешел в наступление по переданному им мне приказу, что я охотно и выполнил.

Через три месяца в Херсоне я узнал о награждении меня за это дело георгиевским оружием. Нагаев, много хлопотавший над организацией этого перехода в наступление и единственный тактический работник в управлений дивизией, получил орден Георгия. Такую же награду, и вполне заслуженно, получил командир I батальона Патрикеев.

Немцы также в течение лета 1915 г. отвыкли терпеть неудачи, и неуспех 14-й ландверной дивизии произвел впечатление и на немецкое высшее командование. В труде Шварте (т. II,ч.2-я, стр. 220) мы читаем: \"Чтобы дать возможность 10-й армии развивать энергичнее наступление на Вильну, главнокомандующий на Востоке (Гиндербург-Людендорф) 30 августа возложил атаку Гродны на 8-ю армию и дал свое согласие на то, чтобы развернуть на северном берегу Вилии более крупные силы (2-ю, 58-ю, 88-ю пехотные дивизии, 10-ю ландверную дивизию, 9-ю кавалерийскую дивизию). Это мероприятие являлось тем более необходимым, что 14-я ландверная дивизия, выдвинутая вперед для поддержки конницы, после краткого успеха при прорыве русского расположения, вынуждена была отойти за ручей Дукшта перед много превосходными силами неприятеля\". 3 батальона 6-гоФинляндского полка и 3 батальона подчиненных мне \"белых негров\", вытянутые в одну линию, дружно ударившие, и представляли главным образом эти \"много превосходные силы\"…

Глава седьмая. На подступах к Вильне

(Схемы 2, 3, 4)

С 31 августа по 16 сентября, когда созрело решение отдать Вильну, 6-й Финляндский полк продолжал оставаться в районе Мейшагольской позиции. В оперативном отношении этот период представляет 3 раздела. По 4 сентября догорала неуспешная наступательная операция группы Олохова (гвардейский и V Кавказский корпуса), с 5 по 8 сентября протекала оперативная пауза, а 9 сентября началась операция Свенцянского прорыва (у немцев — Виленское сражение).

В это время 6-й Финляндский полк имел только один бой — 16 сентября; по было бы ошибочно думать, что 16 дней без боя находились в моем распоряжении для сколачивания и обучения полка. Из этих 16 дней 2-я Финляндская дивизия находилась 9 дней на позиции и 7 дней — в резерве группы. 6-й полк сверх того 3 суток находился в резерве дивизии. Полк, казалось бы, должен был иметь 10 дней отдыха; но из них надо выбросить 4 дня — когда полк сменялся утром или должен был сменять вечером; затем нужно вычесть 6 маршей; составляя резерв группы Олохова, 2-я Финляндская дивизия была вначале, 9 сентября, сосредоточена у мызы Повидаки, за центром; 10 сентября она была передвинута на левый фланг, в район з. Пурвишки, 11 сентября возвращена к мызе Повидаки, за центр; и еще до рассвета 12 сентября 6-й полк был передан в резерв гвардейского корпуса, в Хартинишки, и в этот же день гастролировал во 2-й гвардейской дивизии в Ковшадолах, в ночь на 14 сентября возвратился в мызу Повидаки, а 15 сентября вечером выступил на крайний правый фланг Мейшагольской позиции. К этому еще надо добавить наряды отдельных батальонов в резерв на другие участки позиции. Если учесть все мотание полка за время нахождения \"на отдыхе\" в резерве, то окажется, что никакого отдыха собственно не было.

Действительно, 4 раза за этот период я приказывал вывести роты на учение, и каждый раз, после 2–3 часов занятий, мне приходилось обрывать их, дать получасовой отдых от муштровки и пускаться в марш{59}. Чем более расстраивались полки на фронте, чем больше они перегружались плохо обученными пополнениями, тем более они нуждались в отдыхе для сколачивания, чтобы восстановить свою устойчивость, и тем меньший отдых для них представляло пребывание в резерве: фронт в любом месте грозил прорывом, высшее руководство становилось крайне нервным и швыряло резервы с одного фланга на другой. Нахождение в резерве становилось более утомительным, чем служба на не слишком беспокойном участке позиции. Мне кажется, обстановка не оправдывала такого мотания 6-го полка и более спокойное оперативное управление, чем имевшееся в 10-й армии, располагало бы и лучшими войсками. Впрочем основания для тревоги были{60}.

Немцы с 30 августа по 9 сентября пассивно оборонялись на фронте V Кавказского корпуса, удерживая за собой с. Кемели. Эта пауза в развитии немецкого наступления вызывалась полной перегруппировкой 10-й германской армии. III резервный корпус, находившийся раньше на Гродненском направлении, сменял на Оранском направлении XXI корпус. На правом берегу Вилии в дополнение к находившемуся там VI конному корпусу развертывались сильный XXI корпус против Мейшагольской позиции и против русской гвардии, а далее к северу, в районе м. Ширвинты — I армейский корпус. Частью за счет новых перебросок, частью за счет Неманской армии, состав 10-й германской армии (7 пехотных полков, 4 ландвере, бригады, 2 кавалерийские дивизии) должен был удвоиться: к нему постепенно было добавлено 8 пехотных дивизий и 3 кавалерийских дивизии. Марши растянулись на 8 дней (1 — 8 сентября).

Так как гвардейский корпус продолжал наступать в этот период неготовности немцев, то и V Кавказский корпус оставаться пассивным не мог. Гвардия 1 сентября наполовину захватила с. Явнюны на большаке, а к северу гвардейская казачья бригада и конница Тюлина перешли уже большак и находились в 2 — 3 км от деревень Конгуны и Тоувчули. Несмотря на это, немцы оставались против всего фронта Мейшагольской позиции, от большака до р. Вилии. Обстановка, казалось бы, требовала от V Кавказского корпуса, по отношению к которому гвардия наступала под прямым углом, напрячь все свои силы и ударить на немцев всем фронтом; наибольший успех можно было бы ожидать от атаки левого участка V Кавказского корпуса, на котором находился мой полк; этот удар пришелся бы по переправам на Вилии, грозил бы прервать сообщения немцев; развитие его могло бы смести все развертывание немцев на правом берегу Вилии. Немцы поэтому-то и делали мне честь, возводя в первую очередь против моего полка сплошную линию проволочных заграждений, без чего их оборона успешно обходилась на других участках фронта.

Командование V Кавказским корпусом рассудило иначе. Как Куропаткин в русско-японскую войну всегда выдвигал необходимые предпосылки для общего перехода в наступление и, не добившись этих предпосылок, так никогда в общее наступление и не переходил, так и командование V Кавказским корпусом считало необходимым предварительно отбить у немцев с. Кемели, а лишь затем уже размахнуться по немцам. Поэтому на мои левый участок была возложена чисто пассивная задача; у меня не только отобрали 494-й полк, но и батальон моего полка; штаб дивизии очень боялся за средний участок, как бы он, вместо взятия с. Кемели, не открыл дороги на Вильну; средний участок был усилен 8-м Финляндским стрелковым полком, который удалось 1 сентября после длительной переписки через штаб армии выцарапать у 65-й дивизии; 8-й полк вместе с 494-м и 493-и полками и 3-м пограничным принял участие в атаках на с. Кемели, а позади для перестраховки был растянут в одну линию рот мой батальон, в роли старой гвардии, на случай общей неустойки. Средний участок подчинялся Шиллингу, 5-й полк которого активного участия в атаке не принял. Единственным успехом Шиллинга было взятие 493-м полком слабо обороняемого ф. Богомилов; это не помешало ему валить на части 124-й дивизии и 3-й пограничный полк массу обвинений и просить о назначении нескольких энергичных офицеров для водворения в последних порядка. А взять их можно было конечно только у него, из состава его 5-го Финляндского полка. Следовало не жаловаться на 3-й пограничный полк, имевший на 580 кадровых солдат 2 100 необученных новобранцев, а умело подойти к нему и предъявить лишь посильные для него требования.

Правый участок, непосредственно поддерживавший гвардию, был выделен из нашей дивизии и подчинен — чисто-формально — начальнику сводной пограничной дивизии ген. Транковскому, не блиставшему энергией. Здесь 7-й Финляндский полк сторожил свои окопы, а активные действия вели 1-й и 2-й пограничные полки и 2 батальона 4-го пограничного полка (другие 2 батальона этого полка, участвовавшие в бою 30 августа, оставались у меня). Конечно, вклинение между пограничниками нескольких лучших рот 7-го полка дало бы атаке здесь совершенно другой характер. Но командование 7-го полка — старые стреляные воробьи свалило на \"белых негров\" всю боевую работу и ограничивалось тем, что писало пакости о производимых неопытными частями боевых усилиях.

Возмутительно была проведена артиллерийская подготовка. Организовать действие артиллерии V Кавказского корпуса, набранной \"с бору да по сосенке\" конечно было нелегко, но тем важнее было уделить этому делу внимание. Корпус располагал 7 легкими батареями (2 — 2-го Финляндского артиллерийского дивизиона, 3 — 104-го артиллерийского дивизиона, 2 — 65-й артиллерийской бригады), 1 — тяжелой (спасшейся из Ковны), 1-й гаубичной (30-го мортирного дивизиона) и 1 горной (2-го Финляндского артиллерийского дивизиона). Это был своего рода АРГК, только совершенно неупорядоченный и неорганизованный. Никакого руководства артиллерией не было, она была вся роздана по участкам, хотя предстояло атаковать укрепившегося уже и устроившегося противника. Главная масса была сосредоточена на среднем участке — 5 легких батарей, 1 гаубичная, 1 тяжелая. Но из них только 2 финляндские легкие батареи имели хорошую стрелковую и некоторую тактическую подготовку; 3 батареи 104-го артиллерийского дивизиона в лучшем случае провели только 1 — 2 стрельбы из своих японских пушек; с гаубичной батареей мы уже познакомились в бою у Дукшт; вероятно ковенская тяжелая была еще слабее. Каждый командир стрелял по своему усмотрению; несмотря на свой скептицизм, я смотрю с доверием на донесения прапорщиков, атаковавших с. Кемели и сообщавших, что они были вынуждены отойти назад, так как подвергались жестокому избиению своими батареями. На моем участке, на мои 5 батальонов пехоты (2 — 6-го полка, 2 — пограничники, 1 495-й полк) была оставлена 1 горная батарея.

На пограничный правый участок были переданы две батареи 65-й артиллерийской бригады, которые были переброшены на правый берег Вилии по приказанию штаба армии еще 28 августа, чтобы несколько компенсировать артиллерийскую немощь V Кавказского корпуса, обеспечивавшего подступы к Вильне. Эти батареи умели хорошо стрелять, но, попав в чужой корпус, проводили политику экономии и копили снаряды, которые несомненно поступали, так как высшее командование придавало нашему наступлению большое значение. 29 и 30 августа они находились на участке 5-го Финляндского полка, решительно атакованного и не дали вообще ни одного выстрела; по крайней мере, на них пехоте не приходилось жаловаться, что они бьют по своим. За 6 дней боев в составе V Кавказского корпуса, по 2 сентября, они выпустили только 26 гранат и 52 шрапнели — для поддержки атаки пограничников к северу от Мейшаголы. А дело заключалось не в пустяках, а в наступательной операции, от исхода которой зависела участь Вильны и возможность немцев развернуться для Свенцянского прорыва. Снаряды вне всякого сомнения были; те же батареи вместе с пограничниками сменили меня на левом участке у Дукшт; 12 сентября немцы повели не слишком серьезную, но угрожавшую 2 батареям 65-й артиллерийской бригады атаку — и батареи выпустили по наступающим немецким цепям 265 шрапнелей и 25 гранат; но для поддержки своей наступающей пехоты батареи 65-й артиллерийской бригады не желали расходоваться. Только 2 сентября, когда наша пехота уже совершенно истекла кровью, штаб 2-й Финляндской дивизии обратил внимание на анархические и не контролируемые действия артиллерии, на бездействие командиров артиллерийских дивизионов, и назначил двух старших артиллеристов для объединения двух групп артиллерии, между которыми поделил все батареи{61}.

Неопытные, плохо обученные, без офицеров и без артиллерийской поддержки, но жестоко толкаемые сзади части 124-й и пограничной дивизий попадали в удивительную толчею, подставлялись под расстрел, теряли много убитых, раненых и пленных, проявляли свою активность главным образом в сокращении своего состава наполовину, получали на свою голову большую порцию помоев и затем выводились в тыл для реорганизации. Немцам легко было заметить узкий фронт атаки, направленный на с. Кемели, и сосредоточить здесь достаточные огневые средства. Мне рисуется, что весь фронт немцев было легче опрокинуть, чем вырвать у них одно селение в центре, не отвлекая их на других участках.

Утром 2 сентября, распивая чай у окошка своей избы в Шавлишках, я наблюдал, как наша артиллерия громит с. Кемели. Затем поднялась сильная ружейная и пулеметная пальба; это роты 8-го Финляндского полка двинулись в атаку. Само движение в атаку было от меня закрыто; но через 20 мин. я заметил густую цепь, выходящую из с. Кемели и быстро углубляющуюся в расположение немцев. Это были несомненно русские, в серых, а не голубых шинелях. Я немедленно схватил телефон, соединился с соседом — подполковником Забелиным, временно командовавшим 8-м полком, и поздравил его с победой. \"Вы смеетесь надо мной\", ответил Забелин. \"Да я ясно вижу, как ваши стрелки выходят из Кемели и наступают дальше\". \"А вы не замечаете, что у них нет ружей и у многих руки подняты? Сейчас одна моя рота полностью сдалась, бросила во время атаки ружья и ушла к немцам\". Временно командующий 8-м полком был подавлен. Я извинился, сославшись на лучшие чувства, которые мною руководили. В 8-м полку очень горевали не столько по людям, как по винтовкам, которые лежали так близко к немцам, что их нельзя было подобрать.

Как складываются легенды? Много разговоров циркулировало о причине неудачи 8-го полка. Полк определял свои потери в этом бою в 305 убитых, 300 раненых и 164 без вести пропавших; количество последних впоследствии по данным полка еще уменьшилось. Большой процент убитых поражал воображение пехотинцев. Значительное количество убитых объяснялось расположением немцев будто бы на обратном скате. Впрочем рассмотрение карты этого не подтверждает. Немцы открыли огонь, по этим разговорам, только с 600 шагов, когда стрелки 8-го полка показались из-за мягкого перегиба гребня. При выпуклой конфигурации рельефа, пехотинец, наступая на окоп, лежащий на обратном скате, сначала подставляет под пули свою голову, затем грудь и живот; ноги его еще остаются закрытыми. Наступающий подвергается тем же превращениям, которые мы наблюдаем у приближающегося из-за горизонта корабля, как рассказывают географы для доказательства шарообразности земли. Это типичный пример складывавшегося у огонька военного анекдота, которым по преимуществу в течение многих веков питалась военная история. В основе его лежала излюбленность пехотинцем ружейных, в особенности пулеметных ранений в ноги, гарантирующих двухмесячный отдых в уютной обстановке тылового госпиталя, и месячный отпуск на родину; отсутствием этих ранений в ноги и объясняли большой, втрое больше против нормы, процент убитых в 8-м полку. Кроме того, вопрос о расположении на обратных скатах становился тактически модным.

Официальная реляция 8-го полка, орудующая другими соображениями, немногим ближе и истине, чем эта легенда. Реляция гласит об ужасном, ураганном огне своей артиллерии по ротам 8-го полка, подошедшим к с. Кемели. Затем жалоба на 5-й полк, с опозданием занявший г. дв. Кемели, лежавший вправо; это позволило немцам некоторое время фланкировать из пулемета роты 8-го полка; но больше всего конечно виноваты \"белые негры\" — 494-й полк, наступавший левее. И настроение у них скверное, и держатся они позади, и больше присутствуют, чем дерутся. Несомненная неудача 8-го полка заключалась в том, что в критическую минуту командир 7-й роты был убит, а командир 6-й роты был ранен, а других офицеров в этих ротах не было. Затем следует рассказ о сосредоточении немцев и их броске в штыки. В ужасной штыковой свалке почти полностью и погибла будто бы 6-я рота: спаслось из нее только 6 стрелков.

Эта реляция может служить не плохим материалом для сторонников обучения фехтованию на штыках и воспитания, вооружения и тактической подготовки пехоты для производства массовых штыковых атак. Но я приведу в дополнение к личным воспоминаниям и документы об этой атаке, уцелевшие в архиве.

Зауряд-прапорщик 494-го полка Змеевский доносил, что его \"роты отступили только при виде сдававшихся финляндцев под пулеметным и фронтальным огнем и при обходе их с флангов\" (дело 366–184).

Зауряд-прапорщик Лоскутов, командир 5-й роты 494-го полка, доносил от 7 сентября за № 115: \"В это время на левом нашем фланге наступала 6-я рота Финляндского полка. Нижние чины обратили мое внимание, что несколько человек германцев стоят с винтовками наизготовку и люди 6-й роты финляндцев проходят им в тыл, без оружия. Нас это смутило. Так как с левого фланга был неприятель, с правого фланга и в упор по нас стреляли из пулеметов и ружей разрывными пулями, я решил отступать\".

Эти свидетели 494-го полка были на месте несомненно; правда эти показания даются ими через 5 дней, в реляции, стремящейся ответить на упреки финляндцев, что они их не поддержали, и оправдать свое отступление. Из уцелевших офицеров 8-го полка на месте находился только прапорщик Котов, который пошел с полуротой 5-й роты на помощь 6-й и 7-й ротам, но по-видимому был немного контужен в самом начале боя. Сохранилась записка, написанная каракулями; только подпись принадлежит Котову; приводим, с соблюдением орфографии, этот документ, написанный под ближним пулеметным огнем: \"3-й бтл. Командиру батальона номер 40 северо западная леса у госпотс дома несу большие потери потпрапорщик Суботин тяжело ранен. 9-й полуроте ранило 11 чел. убито 1. 5 роты 20 ран. 10 убит Противник прекратил перебешки и опстреливает нас сильным ружейным и пулиметным огнем Роты окопались Прошу прислать заместителя страшно кружитца голова ничего ни соображаю командир 5-й роты Котов\".

Командир батальона 8-го полка штабс-капитан Печенов, непосредственный автор реляции со штыковой схваткой, по-видимому лично не наблюдал гибель своих рот, но констатирует, что из 2 рот его батальона, принимавших участие в атаке, из боя вышло только 56 штыков.

Донесения 494-го полка, через штаб 124-й дивизии стали по-видимому известны штабу 2-й Финляндской дивизии. Приводим, как эпилог, следующую записку начальника штаба 2-й Финляндской дивизии, написанную через 9 дней: \"11 сентября 1915 г. 10 ч. 50 м. утра № 190. Командующему 8-м Финляндским стрелковым полком. Начальник дивизии приказал донести о причинах сдачи в плен 6-й роты вверенного вам полка 2 сентября и об обстановке, при которой она происходила\". Это требование забылось среди тех жертв, которые потребовал Свенцянский прорыв, и осталось без ответа.

В этих боях на Мейшагольской позиции (29 августа — 2 сентября), в которых 5-й полк был сначала прорван и затем должен был восстановлять свое положение, казалось 5-й полк должен был бы понести наибольшие потери. В действительности при общей боевой потере 2-й Финляндской дивизии в 20 офицеров и 1 793 стрелков, на долю 5-го полка приходится только 217 стрелков, а все офицеры оказались живы и здоровы. Совершенно ясно, что 5-й полк, открывший фронт, проехался главным образом за счет \"белых негров\", какими для него являлись все передаваемые в распоряжение его командира подкрепления, примерно так, как на гигантских шагах катается за чужой счет умеющий отставать на два шага от своего места. Шиллинг мог поддерживать свою популярность в полку, только искусно взваливая на других его задачи. Но это было уже разложение. Количество убитых стрелков в дивизии по документам оказалось 492, раненых 1 123, а пропавших без вести — только 119 (сверх того 42 контуженных и 17 оставленных на поле боя). Несомненно следует количество потери пленными увеличить на сотню и настолько же сбавить количество убитых. Пограничная дивизия потеряла 10 офицеров и 1 896 нижних чинов. Потери 124-й дивизии — около 1 250 человек (главным образом 494-й полк — 756, и 496-й — 289). Итого, потери V Кавказского корпуса превышали 4 900 человек; эти громадные потери находятся в явном несоответствии с второстепенными задачами, которые он пытался разрешить, и объясняются плохим управлением свыше, детской работой артиллерии, эгоизмом 5-го и 7-го полков, плохой строевой подготовкой, особенно пограничников, державшихся при наступлении кучно. Бестолковые атаки на с. Кемели были окончательно прекращены только 4 сентября, одновременно с переходом гвардии к обороне, вследствие сообщения авиационной разведки о движении крупных колон немцев против V Кавказского и гвардейского корпусов. Этому предупреждению авиации группа Олохова обязана выигрышем в 5 дней для спокойного занятия оборонительного положения и подготовки ко встрече немецкой атаки.

Потери частей V Кавказского корпуса повели к некоторому понижению боеспособности. Наиболее пострадавший 8-й полк наша дивизия пополнила немедленно остатками безоружных от других полков, и сумела получить из тыла винтовки для вооружения 8-го полка. Команда безоружных, пробывшая в моем полку свыше 3 недель, получила дополнительную подготовку, особенно по окопному делу, ознакомилась с порядком на театре военных действий, дисциплинировалась и была несомненно лучше сколочена, чем прибывавшие на театр военных действий роты пополнения; правда, лучшая и большая часть команды безоружных была уже выбрана на пополнение потерь 6-го полка; от раненых и убитых винтовки тщательно собирались ротами. Я без горести расстался 4 сентября 1915 г. со своими 80 последними безоружными и таковых больше не наблюдал до самого конца войны. В этот момент в нашу дивизию прекратился и приток рот пополнения; последние стали вновь поступать лишь в самом конце сентября. Только 3 — 4 недели дивизия оставалась без пополнения, но этого было достаточно, чтобы сморщить ее до очень скромных размеров.

Уже 4 сентября 6-й полк на левом участке Мейшагольской позиции должен был быть смененным пограничной дивизией. Смену можно было произвести только ночью, и ночью же пограничные полки должны были совершать рокировку справа налево, чтобы подойти к левому участку скрытно от наблюдения неприятельской воздушной разведки. Но для этого уже требовалась известная сноровка от штаба пограничной дивизии и известная аккуратность и маршевая дисциплина от полков. Фактически пограничники начали собираться в Левиданах только после 5 часов 4 сентября, когда уже рассвело, и смену я отложил на следующую ночь, во избежание напрасных потерь. Вследствие этой расхлябанности пограничного командования мой полк поступил в резерв среднего участка на сутки позже, чем рассчитывали высшие штабы. Если бы немецкий переход в наступление состоялся на 4 суток раньше, это могло бы иметь очень неприятные тактические последствия{62}.

7 сентября вечером 6-й полк занял средний участок, сменив 5-й и 8-й полки. Кемели были потеряны 29 августа; уже 8 суток наши части находились на среднем участке приблизительно в том самом положении, которое я принял; но что там были за окопы! Нарыто было много, но не глубоко, бестолково, бессвязно, точно здесь паслись дикие свиньи; каждый взвод устраивался, где попало, по-дилетантски; в расположении окопов видна была полная анархия, отсутствие всякой системы и заботливости командиров полков батальонов. У 5-го и 8-го полков уже настолько опустились руки после неудачи у с. Кемели, что они были способны располагаться только в заблаговременно устроенной и не ими обдуманной системе окопов; роты были предоставлены самим себе и могли заниматься только самоокапыванием, а не укреплением позиции.

К сожалению, я не мог ввести каких-либо стоящих упоминания усовершенствований. Полк простоял на этом участке только сутки и был сменен в ночь на 9 сентября гвардейской стрелковой бригадой. А сутки — срок недостаточный даже для получения командиром полка полной ориентировки об его участке; ходов сообщения не было, ночью разобраться было нельзя, а днем под сильным обстрелом приходилось пробираться кустами, совершая кружные обходы. Менее чем на неделю выставлять части на позицию бесцельно; энергия расходуется только на смену и ознакомление. За все прегрешения 5-го и 8-го полков пришлось расплачиваться гвардейским стрелкам, которые были атакованы, как только заняли неорганизованный хаос окопов.

В ночь на 9 сентября 2-я Финляндская дивизия собиралась в резерв группы Олохова. Мне пришлось несколько раз прогуляться по тылам гвардии. Последняя как представительница высокой боеспособности пользовалась в армии значительным уважением{63}. Мне однако пришлось наблюдать гвардию в самые печальные ее минуты, при наибольшем ее истощении, когда гвардейские части далеко не могли сравниться с 6-м Финляндским полком. Первое мое знакомство: мимо меня проходит толпа в серых шинелях, без оружия, частью в лаптях, опорках и даже с обмотанными тряпками ступнями; все это тяжело шлепает по грязи и имеет какой-то глубоко нищенский вид. \"Что это за оборванцы? \"Команда бессапожных 4-го лейбгвардии стрелкового полка императорской фамилии, ваше высокоблагородие\", лихо отвечает унтер-офицер, предводитель этой банды. Из этого полка, расположенного по соседству, ко мне является дюжина дезертиров: бывшие стрелки 6-го Финляндского полка, раненые в боях, находились на излечении в петербургских госпиталях, были направлены в 4-й гвардейский стрелковый полк на пополнение; но они привязаны к своему 6-му полку, в гвардии они чужие люди, порядок им там не нравится, их тянет в родной полк, где они с удовольствием будут продолжать сражаться с немцами, и где их может быть ожидают награды за понесенные ими жертвы. После минутного колебания я становлюсь нарушителем закона, ласково их приветствую и распределяю их по их бывшим ротам. На следующий день поступает ко мне записка моего знакомого по войне с Японией полковника Скалона, командира 4-го гвардейского стрелкового полка; у него дезертировало 12 стрелков; все они служили раньше в 6-м Финляндском полку и очевидно, оказавшись с ним по соседству, ушли к нему; он ценит и понимает привязанность к части, знамени, традициям и спорить о них не будет, тем более, что имеет людей им на замен; но они унесли с собой 12 трехлинеек, в которых у него большой недостаток; просит меня вернуть ружья. Я с удовольствием выполняю его просьбу, и дело кончено миром.

О нравах гвардейского командования периода упадка может дать представление следующий эпизод. К 9 сентября немцы значительно усилились. Вместо спешенной конницы перед фронтом гвардии развернулась первоклассная пехота с сильной артиллерией. Начались атаки по всему фронту группы Олохова. А 77-я немецкая резервная дивизия, усиленная бригадой ландштурма, начала охватывать гвардию справа: 9 сентября она овладела Ширвинтами, а 12 сентября уже сильно потеснила 2-ю гвардейскую дивизию у м. Глинцишки. 10 сентября мой полк передвигался на крайний левый фланг, где медленно развертывалась атака против пограничной дивизии и где легко мог образоваться прорыв. 11 сентября к вечеру полк был возвращен в центр, а еще до рассвета 12 сентября передан в резерв гвардейского корпуса и направлен в Хартинишки, где расположился на отдых. На фронте шел бой, циркулировали тревожные слухи: накануне пострадала 1-я гвардейская дивизия, теперь беспокоились о 2-й гвардейской дивизии. Ко мне поступил следующий приказ: \"12/IX 1915 г.

17 ч. 20 м.

Командиру 6-го Финляндского полка № 1246 г. дв. Ковшадолы.

Согласно приказания вр. команд. гвард. корпусом, который назначил ваш полк в мое распоряжение, приказываю вам с полком немедленно следовать в г. дв. Ковшадолы, где вы получите указания, что делать дальше. Возможно, что вашему полку предстоит бой сегодня же.

Вр. команд. 2-й гвард. пехотной дивизии ген. — майор Теплов\".

Я мгновенно поднял полк и двинул его в Ковшадолы. Командиру гвардейского корпуса, в резерве которого я состоял, донесение о выступлении мной было послано в 17 ч. 40 м.; очевидно, что часы у Теплова были немного вперед по сравнению с моими, так как иначе трудно допустить, что на доставку ко мне приказа и на подъем полка потребовалось только 20 минут. Свои часы я ежедневно проверял по телефону.

По тону распоряжения мне казалось, что налицо \"пожарный случай\", что над 2-й гвардейской дивизией нависает катастрофа; предоставив полку спокойно следовать 3 км, отделявшие его от г. дв. Ковшадолы, я с адъютантом поскакал галопом вперед, чтобы выгадать время на ориентировку и принятие энергичного решения. Штаб 2-й гвардейской дивизии находился в подавленном настроении; прикрывавшая правый фланг дивизии конница не выдерживала натиска немцев; катастрофы несомненно еще не было; можно было даже усомниться в серьезности наступления немцев; накануне был сильный бой, и часть фронта отпрыгнула на несколько сот шагов назад; дивизия израсходовала все свои резервы; удрученный штаб дивизии решил урвать 6-й Финляндский полк для большего спокойствия из резерва гвардейского корпуса в свое распоряжение и с утра, предвосхищая ход событий, \"anticipando\", пустил ряд тревожных донесений. Узнав, что 6-й полк сейчас подойдет, и зная его хорошую репутацию, штаб 2-й гвардейской дивизии подбодрился и просил расположить полк вплотную у штаба — роты бивуаком в парке, офицеров — в части того же обширного помещичьего дома, где располагался штаб дивизии. У меня сложилось такое впечатление, что штаб дивизии побаивается темных комнат и совершенно не верит своим измученным полкам{64}.

Но вопрос о расположении полка был для меня второстепенным, мы шли сюда, чтобы сражаться, и меня интересовала главным образом обстановка на фронте. Теплов находился в неведении, что меня не удивило, но у него был неплохой исполняющий должность начальника штаба молодой, способный офицер генерального штаба Кузнецов, первый дебют коего в бою, как совсем юного, но толкового артиллериста, я наблюдал еще в 1904 г. Он тоже был не в полном курсе событий. Всей боевой частью, в которую была развернута вся дивизия, руководил временно исполняющий должность командира бригады, ген. — майор Гальфтер; он фактически руководил боем; если я хочу быть готовым ко всем случайностям, которые могут произойти, и хочу получить точную ориентировку, то только Гальфтер может мне ее дать. Но он находится далеко впереди, в 500 шагах от цепей, в блиндаже непосредственно среди войск, и к этому боевому командиру под обстрелом нелегко пробраться…

Но если ген. — майор может руководить дивизией из-под носа у немцев, сидя в каком-то жалком блиндаже, почему там не может появиться полковник Свечин? Проводников не нужно — к Гальфтеру идет непосредственно из штаба дивизии находящийся в полной исправности провод.

Я оставил адъютанта устраивать полк в усадьбе Ковшадолы; штаб дивизии готовился его радостно встретить; я с ординарцем поскакал вдоль провода на север — кажется через м. Подберезье. Проехав быстрым аллюром около 3 км, я въехал в большое, сильно разбитое артиллерией и брошенное жителями селение. Мой провод привел меня к 2 крохотным блиндажам. Один из них представлял печальное зрелище — покрывавшие его толстые бревна были разбиты и разворочены попаданием гаубичного снаряда: он был пуст; другой блиндажик был цел и в нем оказалась контрольная станция — 2 телефониста. \"Где ген. — майор Гальфтер?\" \"Поезжайте по этому проводу, он идет прямо к нему\". Я удивился: провод вел меня назад, почти по пройденному мной пути; я поехал, но почему-то мне стало жаль своего коня, и я трусил спокойным аллюром. Через 20 мин. передо мной выросла та же прекрасная усадьба Ковшадолы, но провод свернул к другой оконечности парка и уперся в небольшую хибарку садовника. Чувства смеха и горя овладели мной одновременно, когда я вошел в домик садовника, представился находившемуся там ген. — майору Гальфтеру и просил его меня ориентировать; конечно Гальфтер также мало разбирался в обстановке на фронте, как и доверившийся ему штаб дивизии; я сообщил Гальфтеру, что в штабе дивизии его ошибочно предполагают в другом селении, куда и направили меня. Гальфтер покраснел, но возразил мне: \"А разве этот домик не это селение?\" \"Нет.\" \"Значит я ошибся\". Спорить не приходилось; я раскланялся; вернувшись в штаб дивизии, где мне отвели роскошный кабинет, я все-таки заявил, что я стесняюсь им пользоваться, поскольку штаб дивизии держит своего боевого командира бригады тут же в 200 шагах, в жалкой будке садовника. Штаб дивизии был сконфужен и поражен. Удивительно, как при таком руководстве гвардейские полки все же недурно дрались; сплоченность частей и муштровка выручали.

Высокое начальство рассчитывало в ночь на 13 сентября, что 2-я гвардейская дивизия, оказавшаяся не в катастрофическом положении, и усиленная 6-м Финляндским полком, перейдет в наступление. Кузнецов вызвал меня на совещание и объяснил, что гвардейские полки, находившиеся уже больше двух недель (с 30 августа) в почти непрерывном бою, решительно не могут наступать, но что мой полк произвел на всех в штабе дивизии прекрасное впечатление и мог бы нанести, если я пожелаю, короткий удар немцам на их участке. Я отвечал, что готов исполнить всякий разумный приказ, но желания непременно наступать сейчас у меня отнюдь не имеется. Предстоят тяжелые дни, и боеспособность 6-го полка еще очень пригодится. К чему продвинуться сегодня ценой страшных жертв на 1 км вперед, чтобы завтра осадить на переход назад? Кузнецов со мной вполне согласился. Правее гвардии, правда, подходил III Сибирский корпус, но дальше кроме конницы, которая уже явно выдохлась, никого не было; а туда на широком фронте движутся немцы, которые режут Варшавскую железную дорогу. Действительно, 13 сентября немцы заняли Свенцяны, а 14 сентября подходили к Сморгони, в нашем далеком тылу.

Простояв сутки без дела в Ковшадолах, в ночь на 14 сентября 6-й полк двинулся назад, на шоссе, в район мызы Повидаки, где еле держались гвардейские стрелки. Но развитие событий повлекло нашу дивизию на крайний правый фланг Мейшагольской позиции.

В середине августа 1915 г., в момент, к которому относится начало нашего повествования, разрыв между 10-й и 5-й армией (Вишинты — Ковна) достигал 125 км. В течение месяца с тех пор русское командование настойчиво работало над заполнением этого разрыва, перебрасывая все освобождающиеся резервы в 10-ю и 5-ю армии. За это время правое крыло 5-й армии выросло в самостоятельную 12-ю армию, а 10-я армии развернула на правом берегу Вилии 3 корпуса (V Кавказский, гвардейский, III Сибирский), всего 9 пехотных дивизий (Пограничная, 124-я, 2-я Финляндская, 4-я Финляндская, гвардейская стрелковая бригада, 1-я и 2-я гвардейская дивизии, 7-я и 8-я Сибирские дивизии); но так как 5-я армия под ударами Неманской германской армии продолжала осаживать, то к 14 сентября разрыв между 5-й и 10-й армией уменьшился только до 95 км, лишь передвинувшись к востоку; действительно левый фланг 5-й армии находился всего в 30 км от Двинска, на позициях к западу от Ново-Александровка, а м. Солоки{65} было 14 сентября занято баварской кавалерийской дивизией, имевшей направление на Видзы (занято ею 17 сентября); это был один фланг прорыва; другой фланг прорыва образовывала оконечность правого фланга Мейшагольской позиции на р. Вилии выше Вильны, в 2 км от с. Тартак. Развитие боевых действий на фронте 5-й и 10-й армий не позволило нашему высшему командованию, несмотря на все его запоздалые усилия, в течение этого месяца исправить ошибку в развертывании наших сил летом 1915 г., и в 95-км разрыве между армиями оказалась только выдохшаяся конница Казнакова и Тюлина. Надломив фронт нашей конницы, немцы бросили вперед 5 кавалерийских дивизий, которые понеслись, не встречая почти никакого сопротивления.

Мне рисуются 2 оперативные ошибки русского командования, облегчившие немцам прорыв. Первая ошибка — это направление 10-й армией свободного III Сибирского корпуса к северу от Вильны для удлинения правого фланга гвардии, явно охватываемого немцами, когда последние уже захватили Гедройцы (10 сентября). Такое запоздалое выдвижение поддержки из центра могло привести III Сибирский корпус лишь к тому, что он оказался сам внутри охвата и не нашел себе полезного употребления. Несравненно выгоднее было бы в оперативном отношении выдвинуть III Сибирский корпус уступом — и чем более мы опаздывали, тем более этот уступ следовало отнести назад. Вероятно, к вечеру 12 сентября имелась возможность развернуть III Сибирский корпус на р. Жемяне и задержать там I германский армейский корпус, что окончательно лишило бы прорвавшиеся к Вилейке и Сморгони немецкие кавалерийские дивизии поддержки пехоты. Вторая ошибка — это подчинение основной кавалерийской массы (до 5 русских кавалерийских дивизий) Казнакова 5-й армии, что и обусловило ее отскок, под ударами немецкой пехоты и конницы, через Кукунишки в район оз. Дрисвяты. Окружение через прорыв угрожало не 5-й, а 10-й армии; к последней следовало и организационно привязать и Казнакова, обслуживавшего с 24 августа интересы 10-й армии. Тогда под немецким ударом Казнаков отходил бы не к озеру Дрисвяты, где он прикрывал пустоту, а по направлению к Молодечно, где проходили жизненные артерии всего Западного фронта. Эта задача выпала на слабые и сильно расстроенные боевыми усилиями казачьи полки Тюлина; последнего немцам удалось легко оттеснить за р. Вилию. При правильном оперативном руководстве мы имели бы возможность встретить прорыв десятью кавалерийскими дивизиями (Казнаков, Тюлин, Орановский), поддержанными 2 пехотными дивизиями III Сибирского корпуса, и сохранить Вильну. Вместе с тем нашему высшему руководству нельзя отказать в известном предвидении событий, что видно из поставленной Алексеевым 10 сентября, на второй день германского наступления, задачи Западному фронту{66} — \"создать особую группу корпусов в районе Ошмяны — Лиды, сняв с фронта и штаб 2-й армии, так как эта группа может получить самостоятельную задачу\". Эта вовремя сформированная 2-я (резервная) армия и спасла 10-ю армию от окружения.

Центр событий явно переносился на восток от Вильны. 14 сентября конный корпус Орановского, двинутый из Польши для усиления нашей конницы в районе Свенцян, подходил только к переправам на верхней Вилии у м. Быстрица и м. Михалишки, к северу и востоку от м. Ворняны, где находился штаб конного корпуса; переправы оказались занятыми немцами; 16 сентября конный корпус Орановского был уже оттеснен на фронт Ворняны — Гервяты и держался только из последних сил, В 20 км перед ним, вдоль западного берега оз. Свирь, было замечено движение больших колонн немецкой пехоты, в направлении на Жодзишки (75-я и 115-я пехотная дивизия, долженствовавшие поддержать прорвавшуюся в район Молодечно конницу). Командование 10-й армии решило от полумер перейти к энергичным мероприятиям и бросить на восток от Вильны, для удара во фланг по прорывающимся немцам группу Флуга (командира II корпуса, в составе II и V армейских, III Сибирского корпусов и 3-й гвардейской дивизии). Орановский и отошедшие на Вилию части конницы Тюлина должны были прикрывать это лихорадочное развертывание. Независимо от этого, Западный фронт формируемую им на линии Ошмяны — Молодечно новую 2-ю армию должен был направить в наступление в промежуток между 5-й и 10-й армиями. Для этой цели явилось возможным задержать и подкрепления, направленные в состав Северного фронта, но осторожно, так как 5-я армия держалась на Двинской предмостной позиции на волоске. Вступление в бой первых корпусов 2-й армии (прибытие первых частей 16 сентября) можно было ожидать к 19 сентября. А до этого времени тыл 10-й армии трещал по всем швам. Немецкая кавалерия прервала во многих местах железные дороги Вильна — Молодечно, и Молодечно — Полоцк, нападала на обозы, высылала предприимчивые разъезды на несколько переходов вперед. Поезда на перегоне Солы — Сморгонь уже 15 сентября обстреливались артиллерией, и движение по железной дороге здесь прекратилось; к вечеру Солы и Сморгонь заняли немцы. Нужда в войсках для обороны железнодорожных станций, административных центров, сооружений и обозов была столь значительная, что 16 сентября начальник штаба Флуга полковник Семенов просил штаб 10-й армии выслать хотя бы роту на поддержку в Ошмяны, чтобы двинуть что-нибудь на Жуйраны, занятые немцами, откуда последние пересекали почти все пути отхода обозов 10-й армии. Приводим ответ в телеграфном разговоре дежурного по штабу армии: \"Господин полковник, в Ошмянах находится рота понтонного батальона штабс-капитана Бейю, жаждущая боя. Начальник штаба разрешил воспользоваться ею и направить вашим распоряжением в Жуйраны\". Действительно, обстановка в тылу 10-й армии оправдывала введение понтонеров в бой наравне с пехотой, не искушенной в мостовой технике.

Не все однако начальники 10-й армии в эти критические дни понимали необходимость крайнего напряжения сил. Так, 4-я Финляндскаял дивизия, ссылаясь на потерю боеспособности, просилась в резерв. Эта дивизия находилась в бою на левом фланге Мейшагольской позиции, где наш фронт в результате многодневных боев осадил уже на тот самый участок Паужели — Медведзишки — Левиданы Эльнокумпэ, с которого 6-й Финляндский полк днем 30 августа перешел в атаку; вот иеремиада 4-й Финляндской дивизии: \"15 сентября 21 час. На правом участке часть 16-го Финляндского полка 4 раза переходила в контратаку для возвращения своих окопов между Медведзишки и Левиданы, но контратаки эти не увенчались успехом, и роты занимают фронт Паужели — Медведзишки включительно, далее по опушке леса, что к югу от Медведзишки, до дороги Левиданы — Бринкишки 6 — 7 рот и остатки 15-го Финляндского попка, но сомкнуть фланги 15-го и 16-го Финляндского полка еще не удалось; о большей части 15 полка, занимавшей окопы от Левиданы до высоты 82,3, сведений у командующего полком не имеется; от батальона 7-го Финляндского полка (выделен на поддержку нашей дивизией. — А. С.), направленного на фронт з. Рузунишки — з. Пурвишки для атаки высоты 82,3, донесений нет. Занимавшие левее позицию пограничники отошли, обнажив фланг; дивизия уже вчера состояла лишь из 3 батальонов, на одну четверть только 11 сентября пополненных вновь прибывшими укомплектованиями, не обстрелянными и не успевшими подучиться при полках; при этом 4-я Финляндская дивизия с 20 августа, со дня прибытия с Юго-западного фронта, находится в непрерывных боях, переутомление войск достигло крайних пределов\". Начальник штаба V Кавказского корпуса переслал эту иеремиаду начальнику штаба 10-й армии с припиской, что, несмотря на изложенное, командир корпуса приказал идти в атаку и восстановить положение. Командование 10-й армии так и не вняло слезнице 4-й Финляндской дивизии. Ответ его гласил: \"Генералу Истомину. 1374. Командующий армией обращает ваше внимание на то, что малообученные пополнения одинаково вливаются и в другие части, и особых против других причин утомления у финляндцев быть не может, все ведут бой с напряжением, притом конечно не меньшим, чем 4-я Финляндская дивизия, показавшая уже много раз свою малую стойкость. Необходимо привести части в порядок и обратить внимание на начальствующих лиц; солдаты везде одинаковы и не только у нас, но и у противника; все дело значит в начальниках, их твердости, бодрости и энергии… 9716 Попов (начальник штаба 10-й армии)\". И командир корпуса и начальник штаба армии отвечали конечно не совсем верно, но здорово; пускать в атаку жаждущих сдачи солдат не следовало, но эти контратаки производились большей частью только на бумаге.

Первой задачей было освободить для действий в районе прорыва ближайший III Сибирский корпус; важно было не допустить немцев по крайней мере на левый берег верхней Вилии, чтобы сохранить хотя бы узкую полосу для отхода из Вильны. 7-я Сибирская дивизия уже 15 сентября находилась за Вилией и растянулась до района м. Быстрица. В ночь на 16 сентября 2-я Финляндская дивизия получила приказ сменить 8-ю Сибирскую дивизию на правом участке Мейшагольской позиции, между оз. Желосы и р. Вилией, протяжением около 8 км.

За выделением 7-го полка на помощь 4-й Финляндской дивизии, во 2-й Финляндской дивизии оставалось для смены 8-й Сибирской дивизии (16сильных батальонов) только 3 полка (9 батальонов) и вместо 7 батарей только 2 батареи (горная батарея была взята в отдел) с неполным числом орудий. Центральный участок Мейшагольской позиции занимала отошедшая гвардия. Все три полка нашей дивизии были назначены в боевую часть; мой полк получил наиболее угрожаемую, выдвинутую вперед половину дивизионного участка, примыкавшую к Вилии (от реки до ручья Желоса); другая половина была поделена между истрепанными 5-м и 8-м полками. В дивизионном резерве ничего не было; правда 1 батальон 32-го Сибирского полка был задержан на этом берегу Вилии и находился в корпусном резерве гвардейского корпуса, в участок которого входила и наша дивизия.

Конечно бросалось в глаза слабость нашей артиллерии — десяток орудий на 8 км серьезно угрожаемого фронта; рядом в гвардии было относительное изобилие батарей; раз наша дивизия входила в участок гвардейского корпуса, то штаб дивизии и возбудил ходатайство об усилении нас одной гвардейской батареей, хотя бы взамен взятой у нас в отдел горной батареи (осталась в сводной пограничной, дивизии). Начальник штаба гвардейского корпуса обещал нам уже в середине боя прислать одну легкую батарею 2-й гвардейской артиллерийской бригады (3 сентября, 14 час. No Л 80), но под условием, что она будет поставлена на позиции западнее линии Белозеришки — Пошили, т. е. не дальше 1,5 км от разграничительной линии со 2-й гвардейской дивизий; по-видимому свои батареи гвардия не слишком доверяла соседям. Но, в конечном счете, и эта обещанная батарея не соблаговолила к нам прибыть. Нас оставили выпутываться, как мы можем, для гвардии по-видимому неприятелями мы не были, но не были и своими{67}.

В 20 час. вечера 15 сентября уже стемнело, когда 5-й, 6-й и 8-й полки под моей командой выступили из района мызы Повидаки, через м. Реша, к г. дв. Червонный двор, откуда начали расходиться по своим участкам. Штаб дивизии не пытался сопровождать дивизию на ночном марше, для чего конечно вполне достаточно было старшего командира полка. Командир 5-го полка Шиллинг, ввиду воспрещения отпусков, сказался больным и эвакуировался. Пример его нашел массу подражателей в высшем комсоставе 10-й армии, и к концу дивизиями и штабами дивизий, отчасти полками почти сплошь заправляли временно исполняющие должность. Старший после Шиллинга командир 7-го полка Марушевский находился в отделе. Штаб дивизии ночевал в фольварке близ м. Реша, а утром 11 сентября переехал в г. дв. Вилиянова, где сменил штаб 8-й Сибирской стрелковой дивизии. Такой метод управления позволял штабу дивизии сосредоточиться на своей штабной работе, и при опытности полков в совершении маршей был вполне уместен. За более слабыми частями с его стороны потребовался бы однако неотступный присмотр.

В 2 ч. 30 и. 6-й полк прибыл в г. дв. Любовь, где нас встретили проводники от сменяемого мной 30-го Сибирского полка. Мой штаб полка последовал за проводником в штаб 30-го Сибирского полка, расположенный в с. Тартак, на берегу Вилии. В 30-м полку было 16 рот, у меня только 12 рот; в первой линии у сибиряков находилось8 рот — их приходилось сменять автоматически моими 8 ротами; в батальонных и полковых резервах у меня осталось только 4 роты вместо 8 рот сибиряков. Оба полка были многоопытны, и сибирякам надо было торопиться на другой берег Вилии, против прорыва.

Смена моего полка была закончена в 4 ч. 20 м. утра. Расхождение по фронту 4-километрового участка моих рот, приемка позиций и объяснений сибирских ротных командиров и стягивание сибирских стрелков к штабу полка, расположенному в 2 км позади, заняло только 1 ч. 50 м. Смененные части сразу переходили через Вилию по мосту, находившемуся близ с. Тартак. К 5 ч. утра вся 8-я Сибирская дивизия была сменена, а в 5 ч. 30 м. уже полностью скрылась за р. Вилию. Эти данные, несомненно рекордные, взяты мной из дел 8-й Сибирской дивизии. Смена в данном случае совсем не походила на затянувшуюся на двое суток смену 6-го полка пограничниками 4 — 5 сентября. Правда, сибиряки особенно торопились и потому, что накануне вечером они наблюдали перед своим участком развертывание сильной немецкой артиллерии и последние подготовительные приготовления к атаке; они боялись быть застигнутыми с рассветом ураганом артиллерийского огня и были озабочены скорее сдать с себя ответственность за участок и убраться с него. Цель эта была вполне почтенная, так как они направлялись на особенно ответственную оперативную работу. Нам сибиряки любезно сообщили, что с вечера пристреливалась масса немецких батарей и нас на утро ждет тяжелое испытание.

Бой на утро после смены — величайшая неприятность. В глухую, темную ночь, во время смены нельзя проявить ни малейшей индивидуальности; приходится действовать вслепую, в совершенно неизвестной обстановке, рабски копировать расположение своего предшественника, хотя бы оно изобиловало ошибками и исходило из отличных от наших тактических представлений. Если у него больше рот, чем у нас, то приходится только делить свои пополам, и послушно расходиться за проводниками. Ротные и батальонные командиры влезают в землянки своих предшественников, телефонисты тянут линии вдоль существующих проводов, пулеметы размещаются на заготовленных площадках, хотя бы они были совсем невыгодны. Только первые солнечные лучи позволяют разобраться и начать работу по изучению местности, подступов, узнать, кто оказался нашим соседом, где находится начальство, начать работу по приспособлению. Оборона укрепленной позиции — дело сложное; знакомиться с условиями обороны приходится уже в обстановке боя. Какова наша система огня, какой соседний пулемет может вас поддержать, удается узнать только тогда, когда неприятель уже лезет на вас. Некоторую помощь могли бы оказать добропорядочные, точные схемы, размноженные по числу ротных командиров. Но при нашей русской лени — таковых никогда не оказывалось; самое большее, — новому командиру полка передавался один участок со схематическим порядком расположения рот. А рекогносцировка своего расположения, когда неприятель уже открыл массовый огонь, становится почти невозможной.

Уже со 2 сентября, две недели, порядок довольствия в 10-й армии нарушился; войска в состав армии все прибывали, а армейское хлебопечение не получило развития; в нашу дивизию хлеб из армии не поступал целыми неделями, вероятно сказывалось соседство гвардии, с которой более считались; дивизия довольствовалась хлебом своим попечением, но только кое-как. Теперь обстановка довольствия должна была еще сгуститься, так как 15 сентября штаб армии, чтобы выиграть себе большую свободу маневра, приказал отправить не только все дивизионные обозы, но и полковые обозы II разряда за р. Березину (приток Немана), т. е. за Молодечно; обоз II разряда отрывались от своих полков на 4 перехода; все нормы тактики и оперативного искусства упразднялись ввиду катастрофически сложившегося для 10-й армии положения. Но распоряжение штаба армии об отводе обозов скрестилось с появлением немцев на участке Палоши Жуйраны — Солы — Сморгонь; обозы скопились в неимоверном количестве в районе Лаваришки — Палоши, т. е. в том самом районе, где должны были развертываться ударные корпуса Флуга, и двигались там, под влиянием слухов о немцах, в самых различных направлениях, загромождая нужные для маневра войск дороги. Доведенный до крайности генерал Флуг издал 16 сентября героическое распоряжение — всем обозам в его районе убрать повозки с дорог и оставаться на тех местах, которые они занимают. В будущем нас ждали совсем голодные, без соли, дни. Пока же соль была, и сибиряки оставили в своих окопах множество мясных туш в подарок нашим стрелкам. По-видимому у сибиряков каждая рота реквизировала скот бесплатно и в неограниченном количестве, зато и дисциплина у них страдала. В предрассветные часы мои стрелки занялись приготовлением доставшегося им мяса, которое сибиряки не собирались уносить — скот везде ходит.

С утра 16 сентября немцы, предвидя, что наше сопротивление на прикрывающей Вильну позиции слабеет и что наши резервы уводятся на восток против прорыва, начали сильный обстрел всей Мейшагольской позиции и повели затем 3 атаки — на 2-ю Финляндскую дивизию на востоке, в центре на Измайловский полк, где им удалось добиться мелкого прорыва, и на левом фланге — на части V Кавказского корпуса, которые немного попятились. Высокое начальство немцев было недовольно весьма ограниченными успехами, которых смогли добиться до сих пор немецкие дивизии, наступавшие на Виленском направлении под общим руководством XXI корпуса. Уже 12 сентября Людендорф обратился к войскам с требованием полного напряжения сил, обещая, что будет достигнута крупная цель; на донесение XXI корпуса о встречаемом им исключительно сильном сопротивлении Людендорф выставил требование — или пусть XXI корпус прорвется к Вильне, или пусть отдаст большую часть своих дивизий обходящему I корпусу. XXI корпус делал теперь последнюю попытку прорвать русский фронт, непосредственно заграждавший путь к Вильне. В этот день среди всех войск, подчиненных Гинденбургу, оглашался его призыв, требовавший нового и самого крайнего напряжения сил{68}.

Выйдя утром из своей избы, я увидел перед фронтом своего полка на удивительно близком расстоянии 2 привязных змейковых аэростата. Они глубоко и внимательно просматривали местность в тылу полка и корректировали огонь своих батарей. Само селение Тартак немцы не догадывались обстрелять, но достаточно было проехать конному через лужок, находившийся к западу от Тартака, как его приветствовали 3 — 4 пушечных залпа по 4 гранаты каждый. Я проезжал под этот салют трижды этот луг, конечно хорошим галопом; каждое донесение ко мне должно было прорываться под этим огнем. Я решил, что 2 роты полкового резерва за с. Тартак расположены неудачно, и приказал им по одному перейти в лес, расположенный в 600 м к северо-востоку; в случае кризиса на фронте полковой резерв мог бы оказаться отрезанным заградительным огнем от боевой части; исподволь, в течение 3 час., обе роты перебрались в лес.

На левый, оголенный фланг полка показываться не приходилось. Я отправился утром осматривать окопы на правом фланге, где можно было близко подъехать верхом и где имелось несколько сомнительных подступов. Позиция была того же типа, что у Дукшт — одна линия глубоких окопов, со ступеньками для стрельбы, с бойницами и тяжелыми бревенчатыми козырьками. Немецкая пехота утром, по докладу батальонных командиров, повсюду находилась не ближе 1 км к нашим окопам. Обстрел, за исключением ближайшего к Вилии участка, открывался из наших окопов на большое расстояние.

В 11 час. я повернул назад в штаб полка — огонь немецкой артиллерии участился, а из наших окопов открылся оживленный ружейный и пулеметный огонь. Немецкая пехота начала наступление. Мы открыли огонь с прицелом на 1 600 шагов. На некоторых участках немцы были остановлены нашим огнем уже в 800 шагах и начали окапываться, но в большинстве случаев их атака захлебнулась на дистанции постоянного прицела; кое-где они добирались до самой проволоки.

Меня сопровождала свита из трех конных разведчиков; мы выехали на луг широким строем; один из разведчиков был по-видимому малоопытным всадником, так как, когда около него неожиданно разорвалась одна из 4 очередных гранат, он так опешил, что соскочил с коня и на своих на двоих, конкурируя с нашим галопом, вбежал в деревню Тартак; писари, любовавшиеся этой сценой, встретили его замечанием, что ему бы еще сапоги скинуть, босиком способнее. А впрочем, это был отличный разведчик.

В штабе полка телефон работал урывками, и не со всеми ротами. Телефонисты под огнем чинили провода, которые все время повреждались обстрелом. По участку полка работало не менее 60 немецких орудий, в том числе свыше десятка тяжелых гаубиц. Командиры батальонов сообщали о больших потерях от артиллерийского огня; окопы, как они ни казались солидными, сильно разрушались. Часто падали козырьки и наносили массовые ушибы и увечья. Эти козырьки под легким обстрелом у Дукшт казались прекрасными, позволяли под шрапнелью вести спокойный ружейный огонь, а теперь их роль начинала казаться предательской. Огонь по наступающим немцам по-видимому велся не из всех бойниц; некоторые взводы, которым больше всех досталось, укрывались вероятно на дне окопов; вследствие падения козырьков сообщение вдоль окопов становилось затруднительным, а кое-где было прервано вовсе, а ротные командиры не могли охватить работу всех своих взводов. Но огонь наших винтовок и пулеметов звучал все же достаточно напряженно. Проволочное заграждение пострадало, но образуются ли в нем проходы, где и сколько — неизвестно. Нет никаких сведений с высоты 72,7, на которой особенно концентрируется огонь тяжелых батарей.

1-я батарея II Финляндского артиллерийского дивизиона (полковника Голубинцева) поддерживала 8-й полк. 5-й полк в центре (ручей Желоса — ф. Констанполь исключительно), который был атакован лишь в стыках с 6-м и 8-м полками, оставался в действительности без артиллерийской поддержки. 6-й полк поддерживался огнем 2-й батареи. В бой она вступила с 5 орудиями, но одно вскоре было подбито. На ее наблюдательном пункте (у з. Васалуха) было также жарко; пришлось временами прятать рога Цейссовской трубы. За 16 сентября батарея выпустила 779 шрапнелей и 30 гранат, т. е. почти по 200 выстрелов на действовавшее орудие — большая роскошь по тому времени. Батарея стреляла с 9 час. утра, но энергичный огонь она развила лишь с 11 час. дня, когда немецкая пехота перешла в наступление. Около 15 час. батарея прекратила огонь и вечером почти не стреляна. Огонь велся преимущественно прицелом 43; так как батарея была расположена южнее г. дв. Любовь, то следовательно она была по целям, очень близко подошедшим к нашим окопам. Несмотря на блестящую работу батареи, мне пришлось с ней поссориться. Батареи полкам подчинены не были.

В штабе 10-й армии описываемый бой регистрировался следующим телеграммами начальника штаба гвардейского корпуса генерала Антипова; нужно учитывать запоздание во времени информации, которая проходила по меньшей мере 4 инстанции: командир батальона, штаб полка, штаб дивизии, штаб корпуса; несмотря на исправную работу всех инстанций, телеграммы штаба группы датировались по-видимому на 3–4 часа позже событий на фронте. \"16 сентября 15 ч. 30 м. На участке 2-й Финляндской дивизии с утра артиллерийский огонь. Попытка противника атаковать остановлена у проволочных заграждений\".

\"16 ч. 25 м. Противник сосредоточил сильный огонь тяжелых батарей по окопам, примыкающим к р. Вилии и к ручью Желоса, окопы разрушены. Противник накапливается в лесу восточнее д. Черемшишки в овраге у д. Желосы и в лесу восточнее Мишкинцы\".

\"17 ч. 20 м. На участке 2-й Финляндской дивизии противник повел энергичную атаку на д. Черемшишки — д. Желосы (стык 5-го и 6-го полков) и на весь фронт 8-го полка. Атака на Черемшишки и 8-й полк отбита огнем, у д. Желосы 5-й и 6-й полки подались несколько назад, но контратака отбросила противника, который в настоящее время атаку на Желосы возобновил\".

\"19 час. На фронте 2-й Финляндской стрелковой дивизии атака противника на правый фланг 6-го полка отбита, но центр и левый фланг 6-го полка вынуждены были под сильным огнем артиллерии противника несколько отодвинуться назад, значительные силы ведут наступление против центра 5-го полка, на участке 8-го полка 3 атаки противника на ф. Констанполь отбиты. Заметно скопление значительных сил в лощине у д. Желосы, полки (2-й) Финляндской дивизии понесли большие потери, особенно велики потери в 8-м полку, где некоторые роты потеряли своего состава, в полковом резерве 8-го полка 2 взвода… (Далее следует изложение трудного положения фронта 1-й гвардейской дивизии, на котором лейб-гвардии Измайловский полк не устоял)… В резерве корпуса остается Московский полк в составе 600 штыков, один батальон 32-го Сибирского полка у д. Пошили; батальоны эти не могут быть отведены в направлении угрожаемого участка 1-й дивизии ввиду серьезного положения на фронте 2-й Финляндской стрелковой дивизии и продолжающегося давления на правый фланг 6-го полка вдоль берега Вилии\".

\"21 ч. 30 м. На фронте 2-й Финляндской дивизии к 19 час. вечера положение участка 6-го полка восстановлено влитыми полковыми резервами, но противник возобновил наступление на оба фланга полка. Против стыка 5-го и 6-го полков накапливание немцев продолжается. Наступление противника на участок 5-го полка остановилось. Сильный артиллерийский огонь по 5-му и 8-му полкам продолжается\".

Мне неизвестны, какие силы принимали здесь со стороны немцев участие в бою против 3 слабых полков 2-й Финляндской дивизии (около 3 500 бойцов, 15 пулеметов, 10 орудий), разбросанных на 8 км. Но несомненно они намного превосходили нас. В 3 отбитых 8-м полком \"штурмах\" на Констанполь, согласно официальным германским данным{69}, принимали участие 3 батальона всех 3 полков 77-й резервной дивизии: I — 255-го, III — 256-го, II — 257-го полков. Но это упоминание имеет случайный характер, так как на мало успешных боях эти официальные данные почти не останавливаются. 8-й полк держался молодцом, несмотря на то, что наполовину представлял пополнения, влитые в него после 2 сентября. На эту его стойкость несомненно имел благотворное влияние отдых, которым он пользовался в течение 8 суток перед боем (с 8 сентября), в течение которого штаб дивизии стремился возможно меньше его мотать. Но, атакуя в этот день всю Мейшагольскую позицию, немцы по меньшей мере в 3 других пунктах развили столь же щедрые усилия, как и при атаке ф. Констанполь. Один из этих пунктов — высота 72,7, лежал на участке 6-го полка.

Вскоре после 14 час., позавтракав, я занимался небольшим административным делом. Пользуясь тем, что штаб дивизии еще не успел передать в полк распоряжение о прекращении отпусков, я увольнял в отпуск заведующего хозяйством подполковника Древинга, в течение 13 месяцев находившегося безотлучно в полку и являвшегося достойным заместителем командира полка. Отпуск был мной обещан немедленно по вступлении в командование, но я задержал Древинга, чтобы на первых порах воспользоваться его ценными советами и прекрасным его знакомством с личным составом полка. Обстановка теперь сложилась так, что Древинг, если бы не уехал в отпуск немедленно, то но мог бы уехать вовсе в течение продолжительного времени; а он жил последние недели только мыслью о свидании с семьей. Вместо него хозяйство переходило в руки его несомненного заместителя в будущем, командира III батальона. Последнему надо было догонять уже уходивший далеко в тыл, в район, где действовала германская конница, — обоз II разряда полка, и он должен был зорко смотреть, чтобы все достояние полка не исчезло среди всех тех паник, катастроф и случайностей, которые могли иметь место. Отказать в отпуске Древингу, работавшему в полку изо всех сил, было бы несправедливо и неразумно.

Передо мной лежал для подписи его отпускной билет, когда из штаба дивизии по телефону стали поступать тревожные сведения о положении левого фланга моего полка: с наблюдательного пункта 2-й батареи сообщали, что немцы прорвали 6-й полк и овладели высотой 72,7; стрелки 6-го полка бегут из окопов. 2-я батарея начинает сниматься. 5-й полк, находящийся в центре дивизии, так же наблюдает отступательное движение в районе высоты 72,7, высказывает опасение за оголение своего правого фланга, начинает изготовляться к отходу. Полковой адъютант, висевший на телефоне, сообщал мне о враждебном отношении к 6-му полку, звучавшем между строк во всех этих сообщениях, а у начальника связи штаба дивизии (патриот 5-го полка) слышалась порой даже нотка злопыхательства, циничного довольства: наконец-то мои немцы осадили 6-й полк, — геройствовал, а не угодно ли — прорывчик на фронте средь бела дня… Никакого намека на признание трудного положения 6-го полка, на желание помочь, раздобыть резерв (батальон 32-го Сибирского полка), на возможность без какого-либо оперативного ущерба отвести фронт дивизии на несколько километров назад. Выпутывайтесь, голубчики, как знаете{70}.

Я вызвал командира II батальона — провод к нему был на счастье только что восстановлен. Чернышенко мне сообщил, что он имеет связь только с командиром 7-й роты, занимающим окоп правее высоты 72,7, у него большие потери, но он держится еще и даже заставил своим огнем немецкие цепи отойти на 500 шагов; что касается высоты 72,7, то командир 7-й роты наблюдал движение с нее в тыл значительных групп 6-й роты; немцы там подошли много ближе; все попытки командира II батальона установить связь с 6-й ротой уже в течение долгого времени терпят неудачу. Этот спокойный доклад командира II батальона меня немного ориентировал. Я вызвал к телефону начальника дивизии, я был уверен в отсутствии в нем злорадства и стремления подсидеть. Старик к своим полкам был несомненно благожелателен. Я сообщил, что у меня неустойка одной роты и что необходимо принять меры против возможного панического отхода 2-й батареи 5-го полка; мои 2 роты батальонных резервов уже израсходованы командирами батальонов и влились в линию окопов; но у меня имеются еще 2 надежные роты полкового резерва и я отправляюсь с ними к месту прорыва. Я просил, хотя бы временно, унять злые языки.

Полковой резерв получил приказание ждать меня у отметки 69,2 в 2 км позади окопов 6-й роты; оседланная лошадь и 4 конных разведчика ждали меня у крыльца. Сильно взвинченный, я уже двинулся к выходу, когда встретил печальный взор Древинга, которого оставил с неподписанным билетом. Он молчал, но я понял, что у него большие сомнения — вернусь ли я с высоты 72,7, и если вернусь через несколько часов, то буду ли я в состоянии подписать его билет; а короткий отпуск для него может быть важнее жизни.

Я вернулся, корректно подписал билет, пожал руку ему и подполковнику Борисенко, которого попросил скорее догонять обоз, раскланялся и поскакал. Резервные роты стояли в указанном им месте, недалеко от опушки леса, фронтом на север, готовые броситься в контратаку. Они пока счастливо ускользнули от наблюдения с привязных аэростатов. Я поздоровался с ними, поблагодарил за молодцеватый вид и задержал их на время производства мной рекогносцировки. Выезжать на узкий голый гребень, тянувшийся от отметки 72,7 на юг, не имело смысла — я показал бы себя немцам, но едва ли смог бы что-нибудь разглядеть сильный обстрел его продолжался. О том, что происходило восточнее гребня, меня информировал в спокойном тоне командир 7-й роты. Тревога шла от наблюдателей западнее гребня, и прежде всего — с наблюдательного пункта 2-й батареи у з. Васалуха. Я решил проехать на него, что можно было довольно безопасно выполнить через г. дв. Любовь и далее вдоль ручья Желоса.

Под прикрытием построек з. Васалуха я стал ориентироваться. Телефонисты 2-й батареи чинно скатывали провод; наблюдательный пункт уже снялся; я хотел приостановить уборку провода, но телефонисты мне объяснили, что орудия батарей уже откатываются на руках в тыл, так как на батарею подать передки на глазах немцев невозможно. Позади батарея облюбовала себе другую позицию, но около полуверсты приходится тащить орудия по одному на руках. Неустойка 6-й роты дала основание батарее прекратить ее геройскую, но тяжелую работу. Но как раз в момент контратаки на высоту 72,7 мне особенно был нужен огонь батареи; последняя однако мне не подчинялась. Вся ответственность лежит на пехоте, артиллерия же не желает ее знать и работает постольку-поскольку. Артиллеристы своей пехоте не верят, обжегшись на опыте весенних днестровских боев, очень боятся потерять орудия и по опыту рассчитывают, что контратака будет только на бумаге.

Скаты высоты 72,7 — длинные, пологие, лишенные малейшего укрытия. Если у немцев окажется на высоте пара пулеметов — а пулеметов у немцев много, и они их быстро выбрасывают вперед, — то нелегко, чтобы не сказать невозможно, отбить без помощи артиллерии эту высоту. Как изловчиться использовать две прекрасные роты резерва, чтобы не усеять бессмысленно их телами этот безрадостный скат?

Ответ мне дала группа стрелков, которая бежала с этой высоты, преследуемая разрывами артиллерийских снарядов, к з. Васалуха, где я находился. Первое замечание: едва ли немцы заняли уже самую высоту, а если заняли, то только сейчас; окопов 6-й роты мне видно не было, они находились за гребнем, на обращенном к северу скате. Группа стрелков оказалась состоящей из унтер-офицера и 3 — 4 стрелков; унтер-офицер бежал с остатками своего отделения от немцев и неожиданно наткнулся на разъяренного командира полка с револьвером в руке. Судя по лицу унтер-офицера, это было пострашнее немцев и даже их \"чемоданов\". Унтер-офицер был бледен, как полотно, и трясся, когда я поднял револьвер и поставил вопрос: кто ему разрешил уйти из окопа; он молча,л. Но ему удалось сохранить жизнь, так как он являлся владельцем драгоценной для меня информации о том, что происходит на противоположном скате высоты 72,7. В сущности сама судьба послала мне этого унтер-офицера, и у меня хватило разума сдержаться и не зарезать курицу, готовую нести для меня золотые яйца. \"Где были немцы, когда ушел из окопа?\" \"Еще по ту сторону проволоки, но совсем близко\". \"Как соседние отделения?\" \"Ничего понять нельзя; окоп весь разворочен, местами засыпан; отделение давно уже не могло сообщаться с соседями ни направо, ни налево; увидели кого-то бегущего сзади и выскочили сами\". \"Идет ли там еще ружейная стрельба?\" \"Выстрелы слышны со всех сторон; разобраться нельзя; немцы по остаткам окопа продолжают стрелять во всяком случае\". Я опустил револьвер: \"Хочешь жить — бегом со своими стрелками назад в окоп и пришли мне донесение, как немцы\". \"Слушаюсь, ваше высокоблагородие\". Унтер-офицер неожиданно воскрес, оживился; он положительно хотел смеяться — он переживал очевидно впечатление человека, на которого надели петлю и неожиданно помиловали. С веселым лицом он поворачивается к своим совершенно очумевшим от разрывов тяжелых снарядов и непрерывных контузий комьями земли стрелкам, уверенно командует им и уводит свое отделение на дымящуюся от разрывов высоту так радостно, быстрым шагом, как будто идет на самое любопытное дело в мире.

Еще несколько беглецов, перехваченных моими разведчиками, возвращаются таким же порядком. Полковому резерву приказано накопить позади высоты 72,7 полуроту перебежками поодиночке. Унтер-офицер прислал таки мне обещанное донесение. Лоскуток бумаги гласил, что он укрылся в свою прежнюю яму, немцы по-прежнему за остатками проволоки, из остатков окопа правее и левее его с нашей стороны можно разобрать отдельные ружейные выстрелы. К сожалению этой записки, как и громадного большинства дел 6-го полка, не сохранилось.

Немецкий огонь скорее слабел, чем усиливался. Я приказал выдвинутой из резерва полуроте продолжать одиночное продвижение вперед и ползком накапливаться на месте бывшего окопа 6-й роты. 1 роты оставались позади и приспособлялись к обороне на опушке подходящего перелеска. После 17 час., изрядно разбитый, я вернулся в штаб полка; на этот раз, на лугу, немецкая батарея не изволила дать салюта, который вошел уже в традицию.

Как выяснилось через неделю, эпизод с 6-й ротой полностью был таков. Временное командование ею было вверено прапорщику К., отличившемуся при захвате орудий у Дукшт. Половина 6-й роты была перебита артиллерийским огнем. Партизан в душе, прапорщик К. не выдержал артиллерийской напасти и ушел в тыл из окопа первым. За ротным командиром потянулись последовательно отползавшие группы стрелков. Ушло всего человек 50, но внушительной растянувшейся на несколько километров вереницей, их отход хорошо наблюдался батареей и 5-м полком и был немедленно запротоколен в целом ряде телефонных сообщений. Но в заваленных участках осталось человек 15 стрелков, которые не заметили исчезновения остальных, да и путь отступления коим был отрезан ружейным огнем немцев, стрелявших с удаления в несколько десятков шагов. Эти стрелки продолжали стрелять по немцам, чувствовавшим себя тоже очень плохо у обороняемого все же, хотя и сильно поврежденного проволочного заграждения. Для последнего броска у немецкой пехоты, избалованной до того легкими успехами, а теперь понесшей большие потери, нехватало сил и она выжидала по-видимому только темноты, чтобы уйти подальше от зияющих против них, хотя и исковерканных бойниц, посылавших смертельные пули.

Атаковавшая немецкая пехота тоже представляла не бойцов 1914 г.; она нуждалась в еще более солидной артиллерийской подготовке, когда натыкалась на спокойного противника, и также была истощена непрерывными боями в течение почти 2 месяцев{71}. В 14 ч. 30 м. дня немцы, в сущности произведя последний наскок на 2-ю Финляндскую дивизию, на всем ее фронте уже остановились. Очевидно, штаб XXI корпуса, большую часть войны не могший похвастаться своими успехами (Эльзас-лотарингское укомплектование его коренных дивизий), пришел теперь к убеждению, что лучше отправить часть дивизий непосредственно на помощь обходящему I корпусу, чем разбивать их о русский фронт, оказавшийся неожиданно крепким{72}.

Штурм был закончен на час раньше, чем сообщения о начавшемся бое стали передаваться штабом корпуса в штаб армии. Из запоздания ориентировки высших штабов, начиная со штаба корпуса, ясно вытекает их скромная тактическая роль. Тактическая деятельность должна сосредоточиваться в штабах дивизии и ниже.

Что же касается тревожных донесений, поступавших с фронта до 19 час., в течение 3–4 час. после отбитого штурма, то они естественно объясняются крайне нервным состоянием войск, находящихся в разбитых окопах, переполненных ранеными и убитыми, продолжающимся обстрелом, нахождением немецкой пехоты на очень близких дистанциях.

Немецкая артиллерия продолжала 16 сентября стрелять до вечера, но уже вероятно только с целью облегчить положение своей пехоты, находившейся на близких дистанциях, без окопов, против наших укреплений и лишенной возможности отойти до темноты.

Этот нудный, лишенный динамики бой оставил в полку тяжелое впечатление. Потери 6-го полка от сидения в окопах под артиллерийским огнем превышали 300 человек — 25 % всего состава полка, около 35 % — для большинства занимавших передовые окопы рот. И это были не столько ранения, как увечья от тяжелых снарядов; раненые давились бревнами, засыпались землею, теряли формы человеческого тела, приводили в отчаяние полковых врачей. Процент убитых был очень велик. И весь полк был оглушен, контужен, страдал головной болью.

Но этот бой, напомнивший немцам, что боеспособность русских, по крайней мере при нахождении их в приличных окопах, не окончательно исчезла, и заставивший их быть осторожнее в последовавших столкновениях, обеспечивший нам спокойный отход за р. Вилию, явился не малой слагаемой в той сумме усилий, которую затратила 10-я армия, чтобы вырваться из тисков обстановки, позволявшей уже немецким начальникам обещать солдатам в награду за их жертвы по крайней мере 4 русских корпуса пленными.

Приходилось сожалеть, что потери в этом бою распространялись не только на людей, но и на оружие. Винтовки жестоко страдали от артиллерийского огня. Некоторые ротные командиры по устаревшему указанию устава требовали для обеспечения быстрого открытия огня, чтобы винтовки были заблаговременно вставлены в бойницы (особенно мешал штык быстро вставить винтовку) или, где таких не было, чтобы винтовки были выложены заблаговременно на бруствере окопа. При современных масштабах артиллерийской подготовки оружие, как и людей, нужно конечно прятать до момента действия на дно окопов или в блиндажах. Иначе к моменту штурма можно оказаться с голыми руками. — В одной из рот одним попаданием снаряда в бруствер было исковеркано 12 винтовок. После этого боя 6-й полк начал прятать ружья до момента открытия ружейного огня. Пулеметы также сильно пострадали; не только выбыли в этом бою почти все наводчики, но у двух пулеметов были пробиты кожухи и вытекла вода, а у одного было ружейное попадание в ствол. Было видно, что немецкая пехота обучалась сосредоточению огня по бойницам, в которых обнаруживался пулемет.

С темнотой огонь стих, и закипела лихорадочная работа, — чинились окопы, выносили раненых, пополняли патроны, кормили стрелков, за угрожаемыми участками резерв возводил вторую линию окопов. Мы готовились к новому серьезному бою на другой день; полк был сильно ослаблен, проволочное заграждение сильно разворочено, но шансы на продолжение обороны были — впереди лежало изрядное количество убитых немцев, а наступать по телам предшественников труднее, чем по чистому полю; а наши стрелки успели сами убедиться в силе своего огня. Но в полночь был получен приказ об отступлении, вызванный общей оперативной обстановкой и недоверием высшего командования, к сожалению обоснованным, ко многим дивизиям и корпусам.

Наше геометрическое положение все же было пожалуй не хуже, чем положение Лодзи в ноябре 1914 г. Тогда 2-й армии было приказано продолжать удерживать Лодзь, хотя бы немцы и сомкнули кольцо окружения; но тогда еще были свежие резервы, войска еще не были так истощены, командование еще тешило себя блестящими перспективами. В сентябре же 1915 г. было окончательно принято решение очистить Вильну, не допуская 10-ю армию до полной потери сообщений; высшее командование не видело впереди просвета, в войсках наблюдались явления, совершенно не напоминающие боевой задор, и царская Россия за 10 месяцев неудач, протекших со времени Лодзи, сгорбилась, постарела и одряхлела, как будто прошли целые века.

В приказе об отступлении по 2-й Финляндской дивизии (№ 35) мы могли однако с удовлетворением остановиться на первых его словах: \"Противник отбит с большим уроном\". Скромное, отвечающее характеру войны XX века признание исполненного долга; но сколько выдержки, самопожертвования и незаметного геройства кроется под этими простыми словами — об этом можно судить, лишь внимательно познакомившись с действительностью современного боя.

Глава восьмая. Отступление

(Схема 1, 5, 6)

Уже 15 сентября 26-я пехотная дивизия, имевшая направление на Михалишки, подошла к левому флангу конного корпуса Орановского (7-я, 8-я, 14-я кавалерийские дивизии), отошедшего с боем на фронт Ворняны — Гервяты. 16 сентября 7-я Сибирская дивизия, растянутая вдоль Вилии на 50 км (по исчислению дивизии, учитывавшей мелкие изгибы реки — 68 км) наблюдала эту реку от правого фланга 6-го Финляндского полка, ведшего бой у Тартака до Быстрицы. Флуг (26-я пехотная и 3-я гвардейская дивизии) переходил в наступление на линии Быстрица — Столбуры. Ворняны были потеряны. Конный корпус Орановского, имевший перед собой сплошной фронт пехоты, к вечеру 16 сентября почувствовал некоторое облегчение вследствие вступления севернее его в бой других частей. Орановский стремился возможно скорее сдать свой участок фронта пехоте, чтобы получить свободу действий, посадить свои кавалерийские дивизии на коней, и броситься на юг, где фронт еще был прерывчатый, где германская конница расплылась на значительном пространстве и где для кавалерийского корпуса могла представиться более благодарная задача, которую можно было бы формулировать как прикрытие развертывания 2-й армии, назначенной заполнить промежуток между 10-й и 5-й армиями (в действительности для этой цели кроме 2-й армии потребовалось развернуть еще одну, 1-ю).

Однако для этого Орановский должен был предварительно закончить свою задачу по прикрытию развертывания Флуга, и потребовалось еще 4 суток, прежде чем Флуг получил возможность отпустить Орановского. Вечером 16 сентября штаб 10-й армии, узнал, что колонна, о движении которой по западному берегу оз. Свирь накануне сообщал Орановский, продвинулась уже через Жодзишки и заняла Сморгонь, а немецкие разъезды достигли Крево.

В ночь на 17 сентября положение еще осложнилось форсированием всего участка р. Вилии между Варшавской железной дорогой и м. Быстрица еще двумя немецкими дивизиями (повидимому 31-й и 42-й — основными XXI корпуса). 7-я Сибирская дивизия к полудню 17 сентября была окончательно отброшена от реки Вилии; III Сибирский корпус прикрывал теперь, находясь в нескольких километрах к северу, дорогу Лаваришки — Осиновка, т. е. левый фланг Флуга, а также и путь отхода V Кавказского корпуса. Флугу были подчинены уже III Сибирский, V армейский корпуса и конница Тюлина. Бригада V армейского корпуса (10-й дивизии), переброшенная по железной дороге, уже вступала в бой в промежутке между конницей Тюлина и Орановского, образовавшемся вследствие сдвига последнего в южном направлении. Местечко Солы в тылу Орановского было занято немцами, но туда направлялась гвардейская казачья бригада. На нее правда рассчитывать особенно не приходилось, равно как на 124-ю дивизию и ополченцев, продвигавшихся в тыл Орановскому. Но в 15 ч. 50 м. в штабе армии было получено радостное известие, что появились головные эшелоны 2-й армии и авангард 25-й дивизии, из ее состава, наступая с запада, к полудню 17 сентября взял с боем м. Жуйраны и продолжал наступать на м. Солы. Группа Флуга питалась боевыми припасами со станции Кена, куда последние эвакуировались из Вильны. На ст. Кены находился и штаб Флуга. Но прямые пути Флуга от ст. Кена к его фронту перехватывались большим болотом верхнего течения Вилейки, а обходные находились под ударом немцев. В окрестностях ст. Гудогай нам при отступлении пришлось наблюдать остатки артиллерийского парка, захваченного и сожженного немецкой конницей, явившейся сюда на короткую гастроль.

В общем войска Флуга, вместо того чтобы наступать, скорее пятились, несмотря на самый энергичный посыл со стороны командования 10-й армии, требовавшего, чтобы Флуг вводил в бой все свои части, не заботясь о резервах, которых должны были заменить новые подкрепления, направлявшиеся к Флугу, включая и гвардейский корпус. Нажим на Флуга виден из следующей переписки, возникшей утром 17 сентября из-за сообщения, что ночь у него прошла спокойно: \"Генералу Флугу. Командующий армией выражает удивление, что на вашем фронте ночь прошла спокойно, когда необходимо развивать всю энергию и пользоваться каждой минутой для оттеснения противника на восток и север, и вновь подтверждает приказание продолжать самое энергичное наступление. 9790. Попов\". Флуг немедленно, со станции Кена, отвечал: \"17-IX 10 ч. 40 м. утра. 9790. Возложенную на меня задачу я понимаю таким образом, чтобы, развивая самые решительные действия, не доводить однако сразу до полного истощения, почему после напряженного дневного боя не требовал продолжения наступления ночью. Сейчас отдается начальникам дивизий и Тюлину категорическое приказание развивать самое решительное наступление как днем, так и ночью, не останавливаясь ни перед какими бы то ни было потерями и напрягая все силы войск, хотя бы до полного истощения… 61. Флуг\". Такая чудовищная прямолинейность уже напугала штаб 10-й армии, который отвечал: \"Генералу Флугу. 61. Командующий армией не требует беспрерывного боя, так как доводить войска до полного истощения нельзя и снаряды надо все-таки беречь; хотя они нам и отпущены в достаточном числе, но подвоз затруднен до крайности и ручаться за его регулярность трудно. Задача ваша в недопущении переброски сил противника к югу и оттеснении его на восток и север, для того чтобы спрямить фронт и вытолкнуть правый фланг к северу. 9799. Попов\".

Было бы ошибочно недооценивать усилия, которые делали войска Флуга: против них с 16 сентября находились 4 пехотные дивизии I германского корпуса, одна пехотная дивизия из числа направленных в помощь VI конному корпусу, но пока не дошедшая до него и ввязавшаяся в бой в районе Солы, и еще одна дивизия, прибывшая на подкрепление; всего с восточного на западный берег Вилии переправилось 6 немецких пехотных дивизий (2-я, 31-я, 42-я, 58-я, 10-я ландверная и 75-я резервная), и их начальство так же энергично толкало их вперед, как и штаб 10-й армии Флуга. Правда, если войска Флуга не имели возможности развернуться спокойно, то и немцы вынуждены были вводить свои силы непосредственно из походных колонн, после тяжелого марша, отдельными пакетами — встречный бой создавал равные условия для обеих сторон. Если тыл Флуга был в ужасном состоянии, то немецкая головная железнодорожная станция еще находилась за Неманом; мост у Ковны был восстановлен немцами только 20 сентября; до этого момента немецкие дивизии, дравшиеся на фронте Ворняны — Солы, имели подвоз по грунтовым дорогам, протягивавшийся на 170–200 км — на 6–8 переходов (Ковна Янов — Ширвинты — Гедройцы — Коркожишки — Михалишки); и как ни богато была обеспечена 10-я германская армия транспортом, на своем левом, охватывающем крыле она конечно не могла и думать развивать такую артиллерийскую подготовку, к которой привыкла немецкая пехота в течение лета 1915 г.; что касается продовольствия, то оно, по показаниям пленных, не доставлялось вовсе; в критические дни немецкая пехота так же оставалась без хлеба, как и русская пехота, и довольствовалась только тем, что могла перехватить на месте.

Штаб 10-й армии в своих требованиях совершенно отрывался от боевой действительности, не учитывал состояния войск, вносил нервность в управление и торопливость- в подготовку наступления и достигал обратных результатов. Вместо того чтобы спрямляться, фронт 10-й армии все более обращался в дугу, обращенную к северу; дуга росла в длину, а расстояние между обращенными на запад и восток, участками 10-й армии все уменьшалось.

Общий план отхода части 10-й армии, защищавшей Мейшагольскую позицию, был таков: протяжение Мейшагольской позиции достигало 33 км; в ночь на 17 сентября войска, ее занимавшие, должны были отойти на Виленскую позицию, представлявшую тет-де-пон, вынесенный на 4 км от реки и имевший протяжение по фронту около 15 км. Оборона правого участка тет-де-пона, несколько больше половины, вверялась 2-й Финляндской дивизии, оборона остальной части делилась между гвардейской стрелковой бригадой, 4-й Финляндской стрелковой дивизией и 4-м пограничным полком. Уменьшение фронта позволяло снять гвардейский корпус (1-ю и 2-ю гвардейскую дивизии) и двинуть его в распоряжение Флуга; 2-я и 4-я Финляндские дивизии и гвардейская стрелковая бригада, 4-й пограничный; полк, занимавшие позицию, равно и отходившие вследствие полного расстройства остальные части пограничной дивизии, составляли V Кавказский корпус{73}.

Ввиду отъезда штаба 10-й армии в ночь на 17 сентября в Ошмяны и намечавшегося его дальнейшего переезда на ст. Листопады, сохранение связи и возможность управления издали действиями скучившихся корпусов непосредственно из штаба 10-й армии являлось сомнительным, и штаб армии решил прибегнуть к образованию групп корпусов. Помимо группы Флуга, долженствовавшей наступать и обращенной лицом на восток и отчасти — на север, была образована группа Мехмандарова, командира II Кавказского корпуса, которому, кроме его корпуса, был подчинен и V Кавказский корпус; левее (южнее) группы Мехмандарова была образована группа корпусов Гернгросса. Затем штаб 10-й армии, для планирования отхода этих групп и для согласования отхода с 1-й армией, действовавшей в непосредственном контакте с левым флангом 10-й армии, отдал в 16 ч. 25 м. 17 сентября директиву, указывавшую для отходящих групп 10-й армии рубежи для 3 ближайших переходов: в ночь на 18 сентября — на фронт Быстрица — Недзвядка Мицкуны — Павлово — Любарты; в ночь на 19 сентября — Быстрица — Шумск Медники; в ночь на 20 сентября Слободка{74} — Ошмяны — Трабы. Флуг должен был продолжать наступление на Михалишки.

Эти отступательные мероприятия намечались в самые тяжелые для 10-й армии минуты. Планировать свои действия, в особенности отступление, конечно необходимо; но, намечая в трудный момент значительную перспективу отступления, мы легко можем придать ему чересчур поспешный характер. В особенности трудно наметить длительный план отступления, находясь в таком окружении на, в каком находилась 10-я армия. Естественно пришлось вносить в этот план изменения, которые вызвали некоторое замешательство. Мы полагаем, что было бы лучше, если бы директива 10-й армии предусматривала отход только на 18 и 19 сентября. О дальнейших планах командования командующие группами могли бы судить по направлению разграничительных линий. Указание рубежа отхода в ночь на 20 сентября нежелательно было и потому, что он приводил к оголению группой Мехмандарова тыла Флуга и заставлял последнего относить свой левый фланг к Слободке, на хороший переход к югу.

Такой преднамеренный отход всего левого фланга Флуга конечно в высшей степени суживал наступательный импульс последнего, аннулировал все предъявленные к последнему грозные требования о продвижении вперед и заставлял Флуга ограничиваться проявлением активности на его крайнем правом фланге, которого не захватывали отступательные тенденции этой директивы. Что же касается образования корпусных групп, то они диктовались печальной необходимостью в разросшейся 10-й армии. Создалась одна лишняя инстанция; полки обращались по числу бойцов в батальоны, корпуса — в бригады, а в этих условиях новая, сама по себе вредная инстанция всегда оказывается необходимой.

Посмотрим, как в этой обстановке складывался отход 6-го Финляндского полка.

16 сентября в 20 ч. 20 м. штаб 10-й армии предупредил V Кавказский и гвардейский корпуса, что вскоре последует приказ об отходе; это предупреждение до полков 2-й Финляндской дивизии не дошло. В 20 ч. 45 м. в штаб 10-й армии поступила директива главнокомандующего Западным фронтом, которую ожидали, чтобы приступить к редактированию приказа по армии. На изготовление приказа по армии, передачу его в гвардейский корпус и изготовление приказа по корпусу ушло 2 ч. 15 и. В 23 час. приказ по гвардейскому корпусу начался передаваться в штаб 2-й Финляндской дивизии, и около этого времени полки были предупреждены об отходе. В 24 часа началось передача по телефону в полки распоряжений штаба дивизии по отходу. В 1 час 17 сентября батареи снялись уже с позиции. Полки задерживались эвакуацией раненых. Моему полку удалось с крайним напряжением отправить в Вильну всех раненых, за исключением 2 ужасных обрубков, которых старший врач, с моего разрешения, решил не подвергать лишним мучениям и оставил в хорошем жилом доме умирать на попечении местных жителей.

К 2 часам, совершенно непроглядной ночью, полк покинул окопы, которые упорно отстаивал. Предстояло совершить переход около 14 км. Полк двигался по хорошей, большой дороге на г. дв. Верки, но движение было трудно; я не видел шеи собственной лошади, и скоро спешился. Несколько стрелков споткнулось и упало в канаву, один наткнулся на штык. Последние километры идти стало легче, так как начало светать. Полк занял самый правый участок тет-де-пона, между р. Вилией и дорогой на Б. Решу, протяжением около 4 км. Дойдя до линии окопов, батальоны начали расходиться по своим участкам. Пришлось в боевую часть назначить все 3 батальона, так так состав рот сильно ослаб. Это расхождение прикрывалось командой конных разведчиков, так как немцы заметили очищение нами окопов и к рассвету на хвосте моей колонны оказался немецкий разъезд. В 7 час. утра, когда окопы были уже заняты и конные разведчики отходили в резерв, в 300 шагах перед окопами, на глазах не заснувших еще стрелков, происходила конная дуэль между двумя уланами и отходившим дозором из двух конных разведчиков. Всадники дрались холодным оружием — немцы пиками, русские — не слишком острыми палашами. Кучка их, маскируемая оставленными перед окопами высокими соснами, сплелась так тесно, что стрелки не могли отличить своих от чужих и не стреляли. Вопреки курсам тактики, столкновение холодным оружием с упрямившимися и заносившими в сторону лошадьми, продолжавшееся 1 — 2 минуты, не дало никакого результата, кроме синяков и царапин у людей и лошадей; несомненно, что в конном спорте обе стороны не были сильны{75}. Тогда один из моих конных разведчиков вспомнил, что он — посаженный на лошадь первоклассный стрелок 6-го Финляндского полка. В гуще рукопашной схватки он соскочил с лошади, бросил ее, и прикрываемый своим товарищем изготовил к бою винтовку, застрелил одного улана, а другому — прострелил ногу и коня. Трофеями этого забавного боя 2 отборных бойцов 6-го полка была 1 лошадь, 2 седла, 1 раненый улан. Последний, так неудачно коловший пикой, оказался по профессии зубным врачом; когда его несли мимо меня, он выкрикивал по-немецки, что его полк вступил завтра в Вильну, а ему предстоит честь вступить в этот город на сутки раньше. Он несомненно был уверен, что очень скоро мы, свободные, поменяемся с ним, пленником, ролями.

Уже чувствовалось и нами, что больше драться за Вильну не придется, что нам предстоит дальнейший отход. Позиция состояла из хороших окопов и тянулась по прекрасному лесу из вековых сосен. Но в детали ее уже никто не входил предстояло здесь только передохнуть. В 7 час. утра, получив обещание батальонных командиров. что сон будет организован строго по очереди, что было очень важно после 2 суток без малейшего сна, я отправился к г. дв. Верки, где располагался мой штаб.

Помещичий дом — бывший майорат князей Гогенлое — был переполнен картинами и ценными вещами. Отход из Вильны предстоял ночью. К вечеру к дому подкатил какой-то армейский транспорт, которому надлежало быть очевидно скорей в Минске, чем в Вильне; предводителем транспорта являлся интендантский чиновник, уже повидимому давно, когда дом еще не был никем занят, наметивший, облюбовавший и подготовивший операцию по экспроприации всего имущества в последний момент отступления. Главные разбойники на войне — не пехота, которая не может унести на себе ничего, и даже не казаки, седла которых не могут разбухать до бесконечности, а артиллерийские парки и интендантские транспорты. В Галиции я посетил богатую усадьбу, из которой артиллерийский парк вывез в течение 4 ночных часов, пока дом оставался без охраны, 40 парных повозок всякого добра; быстрота укладки, которой никогда не достигали крупнейшие столичные предприятия по перевозке мебели!

Я был очень сонным, усталым и апатичным. Этим объясняется, что интендантский чиновник, изрядно поколоченный, убрался со своим транспортом живым.

17 сентября в 21 ч. 15 м. начался передаваться приказ по V Кавказскому корпусу для очищения Вильны, а в 23 часа наша дивизия уже снималась из окопов тет-де-пона. Главные силы 2-й Финляндской дивизии, к которой возвратился наконец 7-й полк, должны были проходить через самый город Вильну и следовать по шоссе на Вилейку и далее по большаку на Мицкуны — Лаваришки. В боковой авангард, конечно был назначен 6-й полк; предстояло перейти через Вилию по понтонному мосту близ г. дв. Верки и следовать по проселкам на д. Романы, г. дв. Койраны, д. Сункелы; здесь 6-й полк должен был задержаться, пока хвост колонны, двигавшейся по большаку, не минует переправу через р. Вилейку у с. Мицкуны; затем 6-й Финляндский полк должен был выйти на большак и следовать в д. Сайдакишки, где поступить в резерв дивизии; а два попка, 7-й и 8-й, должны были занять позицию в 3–4 км к северу от Лаваришек, примыкая правым флангом к 7-й Сибирской дивизии и прикрывая большак, по которому предстоял дальнейший фланговый марш.

Бессонные ночи становились правилом. Благодаря разведчику Соловьеву и его организационным способностям, мы не заплутались, несмотря на темноту, усугубленную дождем. Однако злоупотребление 4 ночными маршами под ряд явно подрывало энергию стрелков и командного состава. К рассвету 18 сентября 6-й полк, пройдя десяток километров, в полном порядке занял у д. Сункели, поперек Варшавской железной дороги, фронтом на север, наскоро рекогносцированную позицию и оставался на ней до 14 час., после чего роль 6-го полка как бокового арьергарда была окончена, и он получил приказание отойти на большак и следовать с дивизией; место ночёвки было изменено на соседнюю деревушку Якшты, где мне еще пришлось уступить одну избу нашему артиллерийскому дивизиону кругом было все занято.

Когда мы вышли на большак, я понял, почему дивизия следовала так медленно. Я был поражен; это был какой-то кошмар. Батареи, обозы, пехота широким фронтом, в изрядном беспорядке двигались по большаку и его обочинам. Можно было насчитать 4 — 5 колонн, следовавших параллельно по одной дороге. Здесь были части II армейского, гвардейского, III Сибирского, V Кавказского корпусов, армейские учреждения. Войска, смешанные с обозами, всегда представляют жалкую картину, и им грозит быстрая утрата боеспособности.

Гвардейский корпус, долженствовавший идти впереди V Кавказского, выступил из Вильны с опозданием в 6 час., и движение его еще задерживалось обозами. Главные силы 2-й Финляндской дивизии, перейдя в город через Вилию, нашли все улицы запруженными, и еле-еле им удалось протискаться на сотню шагов от моста, чтобы не слишком пострадать при его взрыве. Из окон на улицы, на которых происходила давка войск и обозов, полетели разбитые силой взрыва стекла. Наконец с опозданием на 10 час. 2-я Финляндская дивизия двинулась вперед, не ожидая пока предшествовавшие ей части очистят ей дорогу. 5-й полк в этой сумятице принял совершенно жалкий, негодный к бою вид, и когда вечером 18 сентября штаб V Кавказского корпуса потребовал от 2-й Финляндской дивизии один полк в корпусный резерв, штаб дивизии поспешил назначить 5-й полк.

А 7-я Сибирская дивизия, левый фланг которой — 28-й Сибирский стрелковый полк — тщетно ждал, чтобы финляндцы вышли и развернулись на продолжении его фронта, нервничала и жаловалась. Чтобы успокоить сибиряков, отдыхавший в Лаваришках лейб-гвардии Егерский полк выдвинул временно 6 рот на участок, предназначенный нашей дивизии. Уже ночью 7-й и 8-й Финляндские полки, под командой Марушевского, сменили их и стали на свое место. Егерский полк мог принести большую пользу, следуя с возможно меньшими задержками в распоряжение Флуга.

Мы были очень плохо осведомлены о положении, в котором находилась 10-я армия, когда после 4 ночей без сна 19 сентября я укладывался спать в 1 час. утра. Но все выглядывало очень мрачно. Деревни вокруг м. Лаваришки были переполнены полуразложившимися войсками. На полях кругом шумела огромная ярмарка, образованная отдыхающими батареями и обозами. Дорога на Ошмяны, куда уехал штаб армии, по слухам была еще свободной, но предназначалась не для нас, а для других частей.

В приказе по дивизии на следующий день предусматривалось занятие позиции от з. Осиновка до высоты 101,3 фронтом на запад, под прямым углом к позиции III Сибирского корпуса, тянувшейся фронтом на север. Моему полку отводилось почетное место на правом фланге, в исходящем углу, на стыке групп Флуга и Мехмандарова. Вполне разумно приказ по дивизии указывал мне следовать в голове дивизии, выступив в 5 ч. 30 м. утра, для скорейшего занятия моего опасного участка. Со мной должны были следовать обе батареи — 10 орудий — вся артиллерия нашей дивизии. Если артиллерия начинала жаться к 6-му полку, можно было полагать, что наступили черные дни, и близость сохраняющего порядок полка начинает высоко котироваться; в других случаях артиллерия ко мне не слишком льнула, вследствие моих отношений к командиру нашего артиллерийского дивизиона, оставлявших желать лучшего. За мной должны были следовать, под командой Марушевского, 7-й и 8-й полки: первый назначался в дивизионный резерв, второй — для занятия левого, явно безопасного участка дивизии. 5-й полк уходил в корпусный резерв самостоятельно, спокойной дорогой мимо озера Бык.

Было уже близко к 5 час. утра, когда я вышел из своей хаты и не узнал окрестностей Лаваришек. Вместо кишевшего вчера муравейника, поля кругом представляли пустыню. Оперативное понимание за год войны очевидно получило широкое развитие даже среди обозов; ночью явно циркулировали панические слухи, и ярмарка, немного покормив лошадей, начала погонять дальше по всем возможным и невозможным дорогам. Может быть рассасывание этого скопища в ночные часы представляло и плод активной работы некоторых сотрудников корпусных штабов.

Роты и батареи готовились к выступлению; я ожидал назначенного часа. Но за 30 мин. до его наступления меня неприятно поразило извещение штаба дивизии, что 7-й и 8-й полки, долженствовавшие образовать арьергард, снялись в 3 часа утра со своей позиции. Так как дорога оказалась свободной, то полковник Марушевский, человек очень предусмотрительный, испросил разрешение начальника не морить даром стрелков 2 ч. 30 м. у большака, а двигаться по прямому своему назначению, через з. Осиновку; 7-й и 8-й полки таким образом выиграют для отдыха 2 лишних часа и явятся более свежими в распоряжение начальника дивизии; что касается их арьергардной роли, то 6-му полку, на его марше, опасность сзади, с востока, конечно угрожать не будет. Очень опасен удар с севера — но здесь может помочь не арьергард, а только 7-я Сибирская дивизия, которая должна оставаться на своих позициях, прикрывающих дорогу, до 6 час. утра. Начальника дивизии уговорили; колонна Марушевского уже скрылась, с ней ушел и штаб дивизии; было немного неловко, что арьергард{76} улизнул ранее главных сил; начальник дивизии извинялся за изменение отданного приказа и предоставлял мне начать отход за полчаса до указанного мне времени.

Начинались шуточки. Конечно просить себя дважды двинуться вперед со своей колонной я не заставлял. Мои артиллеристы очень подозрительно смотрели на образовавшуюся вокруг нас пустоту. Батареи оказались запряженными, и колонна тронулась не теряя ни одной минуты, хорошо шагом.

Мой полк не успел однако еще вытянуться из Лаваришек, как ко мне подскакал ординарец 28-го Сибирского стрелкового полка. Ему было приказано доложить устно мне — старшему из встреченных начальников 2-й Финляндской дивизии, что их полк, долженствовавший прикрывать прохождение полка по участку з. Крапивница — з. Козловка, выступил из з. Пукштаны в 4 час. утра, оставив в 2 верстах севернее большака, в лесу, арьергарды; но так как немцы в больших силах подходили к арьергардам, то и последние ушли. Толковый ординарец сообщил мне, что по его догадкам и стоявший правее 28-го Сибирского полка 27-й Сибирский полк вероятно уже снялся и ушел. Командир батальона 28-го Сибирского полка, ушедший со своей позиции бокового арьергарда за 2 часа до указанного ему срока, считал своим долгом предупредить меня, что большак более никем не прикрывается и что немцы идут на пересечку моего пути. Сделав этот обстоятельный доклад, сибиряк-ординарец, повидимому не рассчитывая на какую-либо благодарность с моей стороны, круто повернулся и ускакал полным ходом.

Повидимому опытные люди в штабе 10-й армии предусматривали возможность такого казуса, так как в архиве хранится особенное предупреждение, переданное по радио, служебным кодом, накануне вечером от имени командующего 10-й армии: \"Отход на следующую позицию должен начаться в 6 час. утра согласованно с соседями. 9827. Радкевич\". Эта радиограмма была адресована Флугу, Мехмандарову, Гернгроссу. Но что-то томило повидимому начальника штаба 10-й армии, так как он счел необходимым, как только установилась проволочная связь, дополнительно послать следующую телеграмму, уже одному только Флугу: \"123. Отход левого вашего фланга может начаться не ранее 6 час. утра 19/IX, как это указано в директиве 9827. 0 получении сего прошу уведомить меня. Номер 1842. Попов\".

В архиве не сохранилось соответствующего оперативного дела штаба II корпуса, но Флуг и его временный начальник штаба Шильдбах, несомненно не оставили без внимания указания командующего армией и передали его по назначению. Это видно хотя бы из того, что и в приказе по III Сибирскому корпусу, и по 7-й Сибирской дивизии, отчетливо указывается, что арьергарды должны держаться до 6 час. утра, и только затем, после прохода 2-й Финляндской дивизии, сниматься уступами, начиная с левого фланга. И эти приказы были прочитаны командующим 28-и полком: это видно из того, что командир I батальона 28-го Сибирского полка представил реляцию (дело № 366271), в котором говорилось, что батальон снялся со своей позиции в 2 ч. 30 м. утра 19 сентября и начал отходить к штабу полка в з. Пукштаны, а в з. Осиновку прибыл в 6 час. утра. Последняя цифра очевидно в штабе 28-го Сибирского полка была переправлена химическим карандашом с 6 на 8{77}.

Теперь у меня, после исследования архивов, имеется по крайней мере утешение, что высшее начальство вдумчиво пеклось о безопасности моего отхода. Тогда и этого утешения не было. Жаловаться не приходилось — на фланге висели немцы. Обдумывая теперь явления этой ночи, я прихожу к выводу, что практика полугодовых отступлений выработала такое понимание \"согласованности\" отхода, что каждый должен постараться надуть соседей и уйти за 3 часа до назначенного срока; когда это надувательство происходило во всеармейском масштабе, то получался удивительно дружный, одновременный отход. Я один как новичок попал в компанию слишком опытных игроков и по своему простодушию и доверию к приказам начальства попал впросак.

Колонна, пока я обдумывал сложившуюся обстановку, втянулась в густой лес. Я выслал вперед команду конных разведчиков. Разделившись на 2 взвода, она должна была свернуть налево, на север, по проселкам от з. Крапивницы и з. Котловки, организовать разведку, спешиться и задержать огнем немцев. Батареям я приказал принять на правую сторону большака; по левой стороне дороги, подбегая, подтянулись мои роты и стали между орудиями и немцами. 5 — 6 км, которые оставались до самого опасного пункта, з. Котловки, колонна покрыла в течение одного часа. Ни малых, ни больших привалов на всем переходе не было. Лица у стрелков стали серьезны; я объяснил стрелкам, что слева на колонну могут выскочить 1 — 2 роты немцев; они знали, что им делать, и немец днем в упор их не пугал; едва ли бы нам удалось увезти орудия, но свалка произошла бы изрядная — роты были готовы огрызнуться, как следует.

Прошло минут 20, как команда конных разведчиков со своим лихим командиром ускакала. Впереди и влево, в нескольких стах шагах, отчетливо застучали винтовки конных разведчиков — они наткнулись на заставы немцев очень близко от большака, спешились и открыли частый огонь. Изредка над нашими головами просвистывала немецкая пуля, выпущенная отъявлено плохим стрелком. В момент начала перестрелки, командир артиллерийского дивизиона, ехавший рядом со мной, обратился ко мне с просьбой — разрешить ему свернуть батареи в первый попавшийся проселок вправо, наудачу. На руках у нас были не прекрасные двухверстные карты, а очень устарелая трехверстка, по которой разобраться в лесных дорожках не представлялось возможным. Не заведет ли лесная дорога в огромное болото Мидяты, находившееся в нескольких километрах южнее большака, или не закончится ли она тупиком, у какой-нибудь лесосеки? Я отказал: \"Ответственность за ваши батареи лежит на мне; если они погибнут, то только в рядах моего арьергарда, на своем законном месте\".

Утро было сухое, прохладное, прекрасное, бодрящее. Немецкие заставы, встреченные огнем, остановились; противник подтягивал свои силы, чтобы броситься на большак. А мы скользили полным ходом вдоль их фронта. Нервы у всех были напряжены до крайности. Особенно тяжело было самочувствие у артиллеристов, которым могла предстоять лишь очень пассивная роль; у них были очень бледные лица. Наконец показались избушки Котловки; голова колонны пронеслась мимо; перестрелка разгорелась и начала смолкать; когда хвост колонны кончил проходить з. Котловку, из леса начали выскакивать на большак конные разведчики. Через 5 минут после ухода последней роты из Котловки, к ней надвинулась немецкая цепь. Пронесло! Дальше было спокойнее — слева на большак не выходило ни одной дороги вплоть до 3. Осиновка, конечного пункта нашего следования по большаку. Особенно артиллеристам стало легче на сердце.

Было близко к 8 час., когда колонна подошла к Осиновке. Здесь, за левым флангом 28-го Сибирского полка, нас поджидал начальник дивизии, серьезно беспокоившийся о нас, так как видел долженствовавшие нас прикрывать сибирские полки давно развернутыми вдоль большака к востоку от Осиновки. Несмотря на спешку — 12 км без малых привалов в 2 ч. 40 м., - отсталых не было, нервный подъем придавал силы самым слабым, лица были счастливы и задорны. Начальник дивизии чувствовал себя повидимому в долгу перед 6-м полком и вероятно получил хорошую информацию от артиллеристов, так как к этому моменту относится 6 приказа по дивизии № 100 от 23 сентября: \"При переходе вверенной мне дивизии 19 сентября невольно бросался в глаза тот блестящий порядок на походе, который соблюдался в 6-м Финляндском стрелковом полку, за что приношу мою благодарность командиру 6-го Финляндского стрелкового полка полковнику Свечину. Не могу, к сожалению, не отметить того беспорядка, в котором шел 5-й Финляндский стрелковый полк…\" 5-й полк шел по неугрожаемой дороге. Если бы Шиллинг не уехал, сказавшись больным, в приказе по дивизии этот пункт был бы опущен; но с временно командующим полком штаб дивизии не стеснялся.

Я не думал жаловаться на 28-й Сибирский полк — у меня в этот день было слишком много других забот; а командир 28-го Сибирского полка должен был сам чувствовать свое окаянство. Но, разбирая теперь архивы, я с удивлением обнаружил жалобу сибиряков на 6-й полк. Вероятно, предполагая неприятности с моей стороны, командующий 28-м полком, подполковник Гембицкий, оказавшийся на два ближайшие дня моим соседом, поспешил занять агрессивную позицию. III Сибирский корпус осадил на всем фронте на 2–3 часа раньше, и немцы надвигались на всем фронте на большак еще до моего прибытия в з. Осиновку. А с 6 до 8 час. утра на левом фланге 23-го Сибирского полка никого не было — место моего полка оставалось пустым. И подполковник Гембицкий, уже накануне жаловавшийся на опоздание 2-й Финляндской дивизии примкнуть к его левому флангу, с утра бомбардировал штаб 7-й Сибирской дивизии жалобами на то, что финляндцы оголили его фланг и ставят его в невозможное тактическое положение. Для Гембицкого это был вопрос о стыке 28-го Сибирского и 6-го Финляндского полков. Но для начальника дивизии Братанова, куда эта жалоба попала, вопрос заключался в стыке 7-й Сибирской и 2-й Финляндской дивизии; он телеграфировал жалобу командиру корпуса Трофимову; для последнего дело шло о стыке III Сибирского и V Кавказского корпусов; поэтому жалоба дошла до ген. Флуга, который обеспокоился стыком своей группы и группы Мехмандарова; в 12 ч. 25 м. 19 сентября от временно исполнявшего должность начальника штаба группы Флуга пришла ген. — квартирмейстеру 10-й армии следующая телеграмма: \"Генералу Шокорову. Сегодня у ф. Осиновка снова левый фланг III Сибирского корпуса не может найти правый фланг V Кавказского корпуса. Генерал Флуг настоятельно просит принять меры к тому, чтобы не было промежутка в стыке между группами. 129. Шильдбах\".

Но в штабе 10-й армии сидели люди, искушенные повидимому в оперативных кляузах, которых нелегко было провести; на этой телеграмме была наложена резолюция: \"сам виноват, так как торопится с отходом — возложить надо ответственность на генерала Трофимова\".

Хвост полка только кончал подтягиваться к з. Осиновке, когда немцы подошли уже к Осиновке с севера на расстояние дальнего ружейного выстрела, и одна из рот I батальона 6-го полка, развернувшаяся на холме у северной опушки деревни, по соседству с 28-м

Сибирским стрелковым полком, вступила в огневой бой. Позиция полка была не укреплена. Надо было рекогносцировать ее, развернуть полк и приступить к рытью окопов одновременно с разгоревшимся боем. Резервный II батальон полка был мной направлен в район д. Захаришки с наказом его командиру Чернышенко подготовить там окопы, но не на запад, в затылок расположению полка, а лицом на север, на случай неустойки сибиряков, примыкавших к нашему флангу под прямым углом. Основное направление натиска немцев очевидно пролегало с севера на юг.

Я отдавал себе ясный отчет в упущении штаба дивизии. 7-й полк был предназначен в арьергард, затем в резерв дивизии; но раз он проскользнул на позицию на 2 ч. 30 м. раньше меня, то конечно следовало его выдвинуть на фронт, где он успел бы спокойно окопаться и устроиться, а 6-й полк, отходивший в арьергарде, направить в резерв. Однако особенно ругать за это штаб дивизии не приходилось: специальностью 7-го полка было нахождение в резерве, и если уже в приказе по дивизии значилось его назначение в резерв, не так-то легко было извлечь его оттуда; командир его Марушевский, заслуженный начальник штаба нашей дивизии в первый год войны, пользовался у начальника дивизии огромным авторитетом{78}.

Отсутствие окопов было тем более досадно, что все пространство от д. Захаришки до с. Древеники кишело войсками, батареями (артиллерия гвардейского корпуса), обозами. Сюда за ночь переместилась значительная часть ярмарки от Лаваришек. Но это были части или имевшие предназначение на правый фланг Флуга, или считавшие, что они свое уже оттрубили, цинически указывавшие на свою небоеспособность: 4-я Финляндская, пограничная дивизия, ополчение; они умыли уже свои руки и являлись при отступлении только тяжелым баластом.

19 сентября 1915 г. — один из самых черных дней моих воспоминаний о войне. Но начался бой спокойно; немецкая артиллерия отнюдь не свирепствовала; у немцев выделялась одна скорострельная 37-миллиметровая пушка, прятавшаяся в кустах в 2 000 шагах перед моим правым флангом и яростно метавшая свои безобидные гранаты в мои правофланговые роты; она расстреляла в течение 3 часов 2 или 3 сотни гранат, но никого не обидела. Эта пушка представляла в полном смысле слова профанацию артиллерии; слабый звук взрыва ее снарядов вызывал хохот стрелков, переживших за 3 дня перед этим упорное долбление их 40-килограммовыми гаубичными бомбами. Я проезжал неподалеку за фронтом, на линии ротных поддержек. Пушчонка привязалась ко мне и долго преследовала меня своим огнем, пока я не уехал за пределы ее дальности. Иные гранаты падали в 6 — 7 шагах, лошадь иногда фыркала, а стрелки располагали неистощимым запасом острот для каждого нового плевка немецкой пушечки. После этого опыта я и по сю пору не являюсь сторонником 37 мм. калибра для батальонной артиллерии.

Вскоре однако события приняли серьезный оборот. За нашей спиной и на фланге почувствовалось шатание. Стоявший углом ко мне, лицом на север, левый фланг Флуга образовывался полуразложенными 7-й и 8-й Сибирскими дивизиями и вконец истощенной 26-й пехотной дивизией, которая с 15 сентября днем и ночью должна была непрерывно брать Ворняны; и так-таки Ворняны не взяла. Все три дивизии были объединены под командой ген. Трофимова, командира III Сибирского корпуса. Развал начался в центре и на правом фланге уже около 9 ч. утра. В 13 час. центр Трофимова (8-я Сибирская дивизия) находился уже не у д. Слободка, на большаке, а на фронте г. дв. Дубники (исключительно) — д. Скарбиня. В этот момент г. дв. Дубники был потерян левым флангом 26-й пехотной дивизии{79}, а 8-я Сибирская дивизия и правый фланг 7-й Сибирской дивизии начали рассеиваться и обращаться в атомизированное состояние. 28-й Сибирский полк, менее энергично атакованный и примыкавший к моему полку сохранялся дольше других частей III Сибирского корпуса. До 13 час. дня стык со мной оставался на месте у Осиновки, сползал назад лишь центр и правый фланг 7-й Сибирской дивизии, с линии Осиновка — Слободка, на линию Осиновка — Скарбиня. В 13 ч. 15 м. дня левый фланг 28-го Сибирского полка, в относительном порядке, отходил от з. Осиновка к д. Захаришки, а 6-й полк соответственно отходил правым крылом назад, постепенно поворачиваясь на север; с 14 ч. 15 м. до 16 час. 6-й полк удерживал фронт у Захаришки. I батальон, находившийся в бою с утра, пройдя на линию д. Захаришки, где был уже развернут II батальон, был свернут мной в полковой резерв, чтобы дать ему возможность вскипятить чай и отдохнуть. Наш артиллерийский дивизион после 14 ч. 15 м. покинул поле сражения и около 15 час., вместе с дивизионными резервом 7-го полка, располагался на тыловой позиции, севернее Древеники. Уже с 14 ч. 15 м. циркулировало сообщение, что в районе г. дв. Дубники всякие боевые действия прекратились и находившиеся там немцы — 10 рот, 2 эскадрона, несколько батарей, собрались в колонны и беспрепятственно движутся в южном направлении. Между 16 и 17 часами начался всеобщий \"драп\", охвативший полностью и 2-ю Финляндскую дивизию.

Журнал военных действий III Сибирского корпуса довольно мягко описывает отход корпуса и объясняет его по общему трафарету: фланги были открыты 26-й пехотной дивизией, увлекшей 8-ю Сибирскую дивизию, и 2-й Финляндской дивизией. Не могла ж одна 7-я Сибирская дивизия оставаться в виде острого, выдвинутого вперед угла — пришлось отвести и ее. Такое изложение конечно в корне искажает ход событий. На 2-ю Финляндскую дивизию было очевидно взведено ложное обвинение, раз сохранился например приказ штаба 7-й Сибирской дивизии от 10 ч. 30 м. — дивизии отходить на линию Осиновка — Скарбиня, что фактически уже было выполнено войсками часом раньше; если левый фланг дивизии оставался на месте, причем тут сосед слева? Может быть, в основе утверждений III Сибирского корпуса была и частица истины: мой I батальон развертывался у Осиновки сначала наобум, ввиду наступления немцев роты высылались командиром батальона на неосмотренную им позицию; а затем сейчас же он начал работу по уточнению и пригонке расположения своих рот к местности; весьма возможно, что при этом он отвел на сотню шагов ближе к Осиновке свою правофланговую роту. А сбоку за ним жадно следил сосед, искавший на всякий случай предлога для оправдания своей возможной неустойки и вероятно где-нибудь постарался запротоколировать и раздуть такой факт. Однако в хорошо сохранившемся архиве 28-го Сибирского полка мне не удалось разыскать каких-либо жалоб на неустойчивость 6-го полка у Осиновки. Весьма возможно однако, что в телефонном разговоре со штабом 7-й Сибирской дивизии такая жалоба была, дошла устно до штаба корпуса и запечатлелась в его журнале военных действий как оправдательный для корпуса мотив. Я полагаю, что не так велика и вина 26-й пехотной дивизии, случайной гостьи в составе III Сибирского корпуса, на которую последний сваливает главную вину. Во-первых, 26-я дивизия отскочила на несравненно меньшую глубину; во-вторых, весь имеющийся материал гласит о панике лишь на ее левом фланге, у г. дв. Дубники, где она находилась в контакте с 8-й Сибирской дивизией.

Сваливать все на соседа — это был основной лозунг воспитания больших и малых начальников III Сибирского корпуса. Так, в этом бою, в середину 7-й Сибирской дивизии был вклинен, между 28-м и 27-м Сибирскими полками, I батальон 32-го Сибирского полка соседней 8-й Сибирской дивизии, имевшей меньшее протяжение фронта и усилившей соседа. На правом фланге 28-го Сибирского полка был развернут его I батальон, имевший соседом батальон 32-го Сибирского полка. Сохранилась записка командира I батальона 28-го Сибирского полка: \"Командиру полка. 19 сентября 1915 г. 9 ч. 30 м. утра. № 19 от командира I батальона. Г-н полковник, те цепи 32-го полка, которые занимали позицию правее 1-й роты, отхлынули назад на дорогу, как только показались немецкие цепи. 1-я рота таким образом открыта. Разведчики донесли, что справа движутся густые цепи и колонны. Штабс-капитан (подпись неразборчива)\". В реляции того же командира батальона сообщается, что батальон 32-го полка \"по неизвестной причине ушел; за ним кажется и 27-й полк\". А в 10 час. утра тот же командир I батальона 28-го Сибирского полка доносил, что немцы заходят в тыл его правому флангу, что вынуждает его начать отход. Я не вполне убежден и в правдивости этих донесений{80}, несомненно писанных под огнем — быть может и в них заключается оправдание собственной неустойки; но они во всяком случае в корне разрушают версию журнала военных действий штаба III Сибирского корпуса.

Вдумываясь в катастрофическое течение этого боя III Сибирского корпуса, поражаешься почти полным отсутствием сопротивления на фронте III Сибирского корпуса. Дивизии его были по меньшей мере вдвое сильнее по числу 2-й Финляндской; включали еще много энергичных и с колоссальным боевым опытом командиров, связь работала безукоризненно, артиллерия была хороша, многочисленна и обеспечена снарядами, стрелки были еще способны драться, необученных пополнений в III Сибирском корпусе было меньше, чем в других корпусах; на своей позиции корпус устроился заблаговременно, имел 2 — 3 часа времени для того, чтобы окопаться, огонь неуспевшей еще развернуться и плохо обеспеченной снарядами немецкой артиллерии был определенно слаб, участки дивизий были невелики — 7-я и 8-я Сибирские дивизии вдвоем растянулись только на 7 км, т. е. имели меньше километра на полк в составе свыше 2 000 бойцов и 6 — 8 пулеметов; 26-я дивизия была растянута всего на 3 км. И что же мы видим: при первом в сущности появлении немцев на дистанции дальнего ружейного огня весь десятикилометровый фронт начинает осаживать, а через 4 часа это осаживание переходит постепенно в общее бегство. Напор немцев незначительный, и на первый взгляд не видно причин, породивших следствия.

Я усматриваю эти причины в директиве штаба 10-й армии от 17 сентября. Эта директива предусматривала отход в ночь на 20 сентября с линии Быстрица Шумск, на фронт Слободка — Ошмяны. Эта директива была известна всему командованию III Сибирского корпуса и являлась основой для планирования его действий. Но весьма благоприятные изменения, происходившие 19 сентября в тылу 10-й армии с развертыванием 2-й армии и оставшиеся войскам еще неизвестными, заставили с одной стороны высшее командование думать о задержке отхода, а III Сибирский корпус другой стороны имел традицию всегда поторопиться с отходом, и действия его резко разошлись с требованиями боевой действительности. Если с предыдущей позиции III Сибирский корпус снялся за 3 часа раньше срока, чем поставил меня в чрезвычайно рискованное положение, то теперь для III Сибирского корпуса вопрос шел о том, чтобы предвосхитить намеченный на ночь отход. Подготовительные мероприятия к этому отходу были с утра в работе. Все стремились занять такое положение, которое обеспечило бы максимальное удобство для ведения боя на завтра, когда корпус окажется, после ночного перехода на новом фронте. Штаб III Сибирского корпуса с утра улизнул в м. Солы, находившееся в 33 км (по воздуху) от фронта, на котором корпус вел бой, которому не придавалось слишком большого значения; но на завтра, когда корпус отскочил бы, как предусматривала директива 10-й армии, на переход, штаб III Сибирского корпуса имел бы уже организованную связь и находился бы в надлежащем удалении за фронтом.

Равно и штаб 7-й Сибирской дивизии, в интересах завтрашнего дня, отошел в м. Слободку, в 20 км за фронт, на котором пока дрались его полки; он предполагал, что его левый фланг будет завтра где-то в районе с. Палоши, и выбрал достаточно боевую позицию, всего в 7 км за этой деревней. Штаб 8-й Сибирской дивизии несколько задержался и успел ориентироваться, что ночью предполагается отход в меньшем против предположенного размера, и удалился поэтому только в м. Островец, за 14 км от своего фронта. Командиры полков III Сибирского корпуса не отставали в предусмотрительности от своего начальства и выслали с утра свои резервные батальоны, с лучшими командирами батальонов и средствами связи, в район р. Лоши; там люди могли отдохнуть, и когда последует — часов в 15 — распоряжение об отходе и позиция будет указана и распределена между полками, эти батальоны дружно возьмутся за ее укрепление, крепко ее займут, и ночной отход явится пустяками — дравшиеся роты просто проскочат за основательно укрепленный и с толком занятый рубеж. В делах сибирских полков сохранилось много соответствующих распоряжений. Можно полагать, что на будущем, еще не указанном рубеже собралось не только высокое начальство, но и добрая половина батальонов III Сибирского корпуса. Корпус был искусен и многоопытен в движении назад перекатами. После 6 месяцев отступления огромный процент русской армии способен был вести оборону лишь в стиле арьергардных боев, и в действиях сибиряков я не могу усмотреть ни малейших следов жесткости.

Арьергардные мотивы чрезвычайно сильно ослабляли устойчивость фронта III Сибирского корпуса. Не было стимулов цепляться за каждый вершок земли, если на переход позади подготовлялся рубеж, куда надлежало отойти ночью, и если резервы отводились туда с утра. А тут еще, сверх того, среди стрелков распространялись зловещие слухи, что в глубоком тылу обозы подверглись нападению, днем со спины доносился пушечный гром, а по ночам на всех сторонах горизонта начинали вспыхивать звездки осветительных пистолетов германского охранения. Мимо спешно уходили гвардейские части, чтобы вступить в бой за наши сообщения; но в воображении массы начальство в первую очередь заботилось о том, чтобы спасти хотя бы гвардию и вывести ее из угрожаемой окружением площади, и пожалуй это было не совсем неверно. В конечном счете, не отрицая процесса разложения сибирских полков, я думаю, что в общем бегстве 19 сентября повинно не столько это разложение, как все командование корпуса, от командира корпуса до командиров полков включительно, подготовившее для него все материальные и психологические предпосылки.

Высокое начальство напротив 19 сентября находилось в благодушном настроении. Среди конницы Орановского и Тюлина полностью развернулся хороший V армейский корпус, 7-я дивизия которого наступала от Бол. Якентавы; у с. Ковали сгущающим конницу элементом явилась, правда слабенькая, 124-я дивизия; из м. Солы противник был выбит уже накануне; гвардия продвигалась восточнее м. Солы.

На обращенном к востоку фронте Флуга было в этот день спокойно; 18 сентября, в день вступления немцев в Вильну, почва под ногами VI конного корпуса, выдвинувшегося на линию Сморгонь — Вилейка, уже горела, и Людендорф отдал приказ о доведении числа пехотных дивизий, поддерживающих его, до 4. В дополнение к израсходованной уже по частям 115-й дивизии была двинута 77-я дивизия, атаковавшая 16 сентября 2-ю Финляндскую дивизию; а I германский корпус, действовавший против Флуга, должен был отозвать из боя 42-ю и 75-ю дивизии. Последнее конечно обусловило длительную заминку в наступательных усилиях немцев, и объясняет, почему бегство III Сибирского корпуса 19 сентября не повлекло катастрофических последствий для фронта 10-й армии. И самое главное, в этот день XXXVI корпус 2-й армии успешно начал штурм Сморгони, который должен был затем повести к истреблению 1-й германской кавалерийской дивизии. Другие корпуса 2-й армии давали себя знать в тылу и на фланге ген. Флуга, представляя прочную для него опору. Можно было уже усмотреть, что хорошо задуманная и энергично начатая немцами операция по окружению 10-й армии терпит неудачу, так как была предпринята слишком поздно, когда наши основные силы вышли из пределов Польши, и находились в столь недалеком расстоянии от Молодечно, что русское высшее командование могло в несколько дней извлечь из них резервы, сформировать 2-ю армию и бросить ее против охватывающих сил немцев. Это был несомненно перелом операции: на решительном пункте, в Сморгони, немцы смогли противопоставить лишь одну истощенную кавалерийскую дивизию русскому армейскому корпусу, потерпели неудачу, и должны были открыть русским захваченную железную дорогу Молодечно — Соли, которой только и могла снабжаться 10-я армия.

Людендорф еще продолжал бороться за размах операции и напрягал все силы; он приказал Неманской армии, стоявшей перед Двинским тет-де-поном, выделить 2 пехотных дивизии (3-ю и 87-ю) и 2-ю кавалерийскую дивизию (усиленную гвардейской кавалерийской бригадой), с тем, чтобы протолкнуть их между оз. Дрисвяты и Нарочь и защитить таким образом свое охватывающее крыло от удара в тыл, с востока{81}. Неудача охватывающего движения в направлении на участок Молодечно — Солы окончательно выяснилась 21 сентября, но Людендорф хотел бороться с этим производством нового, более глубокого охвата на Минск: 22 сентября он приказывал, чтобы смененный пехотой VI кавалерийский корпус двинулся на линию Вилейка — Минск, задержал здесь русских и затем последовательно отходил бы на восток, к Березине, где должны были завершиться \"Канны\" для большей части русских армий Западного фронта. Свободный от этой фантастики генерал Фалькенгайн{82} считал операции на русском фронте в основном завершенными; для него дело шло лишь о том, чтобы с возможно меньшим расходом войск и снабжения окопаться на русском фронте на зиму; его интересовал Сербский поход и отражение французского натиска в Шампани; ему ясно обрисовывались требования и возможности войны на измор, и 19 сентября он предъявил Людендорфу, переживавшему жесточайший кризис, требование об отправлении 6 его дивизий на запад и в Сербию; одна из этих дивизий должна была начать погрузку немедленно.

Этот оперативный перелом первым почувствовал ген. Флуг. В 10 час. утра 19 сентября, когда левый фланг Флуга только начинал трещать, его временный начальник штаба телеграфировал начальнику штаба 10-й армии о том, что весь тыл забит обозами, что происходит общее опоздание войск, развертывающихся в составе его группы; так, бригада 43-й дивизии опоздала с подходом на 12 час.; \"при таких условиях и принимая во внимание нахождение в тылу IV Сибирского корпуса (2-й армии. — А. С.), ген. Флуг считает дальнейший безостановочный отход группы ген. Мехмандарова нежелательным и на сегодняшнюю ночь считает вполне достаточным лишь немного выпрямить фронт примерно по линии Корвели — г. дв. Олесино — Палоши — Лоша — Медники. Ген. Флуг настоятельно требует подвоза снарядов и восстановления движения по линии Молодечно — Солы. С ранее указанных пунктов скорого подвоза снарядов ожидать нельзя. 144 Шильдбах\".

Требование Флуга — уменьшить размер отхода центра 10-й армии вполне отвечало настроениям штаба 10-й армии, лучше осведомленного об успехах 2-й армии. Зачем уменьшать размер отхода, когда выгоднее его остановить вовсе? И на телеграфной ленте стал отбиваться следующий ответ командующего 10-й армией: \"19/IX

13 ч.5 м. дня.

144.

На завтра 20 сентября приказал группе Мехмандарова оставаться на той же позиции, которую сегодня она занимает, т. е. от Осиновки, где должен оставаться ваш левый фланг. Что же касается снарядов, мною отдано приказание выслать вам часть запасов из V и II Кавказских корпусов. Завтра 20 сентября в Молодечно должен прибыть XIV корпус. Повторяю, что, несмотря на утомление войск, обстановка требует быстрого выдвижения правого фланга вперед, для чего требую полного напряжения сил и самых решительных действий,

9860 Радкевич\".

Но о линии Корвели — г. дв. Олесино — Палоши Флуг, официально или неофициально, успел уже сообщить III Сибирскому корпусу, и последний явно тяготел к ней с 10 час. утра, когда начальник штаба Флуга испрашивал первый раз одобрения ограничения его отхода. Штаб Флуга переехал со ст. Кены в м. Солы, под прикрытие гвардии, и туда же явился командир III Сибирского корпуса ген. Трофимов. Флугу пришлось оправдывать перед штабом армии этот переход тем, что он был выполнен раньше, чем ген. Трофимов был осведомлен о приостановке отступления. В штабе Флуга понимали, что требование сохранить стык с группой Мехмандарова в з. Осиновке является неисполнимым для III Сибирского корпуса, и потому он возобновил свое ходатайство, ссылаясь на то, что 26-я дивизия, атакованная немцами в 10 час. утра, уже отошла на линию Столбуры — г. дв. Дубники, и 8-я Сибирская дивизия постепенно отходит, под давлением, на линию г. дв. Дубники — Осиповка; при этом в III Сибирском корпусе снаряды и патроны на исходе (неверно. — А. С.). Отход на г. дв. Олесино очень желателен. На эти печалования в 14 ч. 53 м. дня 19 сентября последовал ответ начальника штаба 10-й армии: \"Ген. Флугу. 151. Отход группы ген. Мехмандарова отменен, почему и надлежит стык вашей группы с V Кавказским корпусом оставить у Осиновки. Прошу уведомить меня о получении этой депеши\".

Таковы были обстоятельства, объяснявшие отсутствие вмешательства командиров корпусов и начальников дивизий в явно нелепо складывавшуюся в 13 часов обстановку на фронте и отсутствие регулировки ими отступления, начатого III Сибирским корпусом еще в десятом часу утра; полковые командиры были предоставлены себе. Ни начальники дивизий, ни командиры полков не вводили в бой своих резервов, но и не давали разрешения на отход. Отрицательно вероятно отозвалась на порядке штабной службы происходившая около полудня 20 сентября смена важнейшего штабного работника — оправившийся от переутомления Н. Г. Семенов вступал в должность начальника штаба Флуга вместо заменявшего его Шильдбаха и должен был затратить некоторое время, чтобы войти в курс событий.

Уклонясь от прорыва, происходившего восточнее, масса беглецов — тысячи \"индивидуально\" следующих солдат десятков различных полков — и III Сибирского корпуса, и отсталых разных частей, и даже 26-й дивизии, и в том числе все, что 28-й Сибирский полк имел на фронте — как какая-то лавина, потеряв ориентировку, бросилась после 16 час. в расположение 6-го полка; иные, проскочив линию моих батальонных поддержек, натыкались сзади на обращенные на запад цепи 8-го полка, и только тогда сворачивали на юг. Все они твердили, что на их плечах следуют немцы. Это была паника, днем, когда каждый бегущий виден издали, а их было без конца — и они, как старые опытные солдаты, не собирались в кучи, на дороги, а держались равномерно рассеянными по всей площади; немецкая артиллерия в этот момент начала обстреливать шрапнелью беглым огнем все расположение 6-го полка и его тылы. Чем дальше к югу, тем настроение было более паническое, беглецов там было больше. Я видел, как 8-й полк, почти не вступавший в бой, поднялся весь, как один человек, и покатился вдоль своего фронта, справа налево, на юг.

Я еще пытался что-то выслать из полкового резерва навстречу немцам, в Селище, но в 5 — 10 мин. орава беглецов сделала свое дело и на участке 6-го полка; оба батальона боевой части поднялись и отходили \"беглым\" шагом. Мне, при дружном появлении беглецов, очень хотелось выиграть хотя бы 20 мин. времени, чтобы их лавина успела прокатиться дальше и можно было бы отвести 6-й полк, не смешивая его с ними. Но и для меня, и для всего полутора десятка офицеров, находившихся в строю, одновременно выяснилась и тактическая, и психологическая необходимость отходить: сейчас можно было дать команду отступать, через минуту каждый стрелок поднялся бы сам и пошел. Мне не было необходимости в средствах связи, чтобы привести в отступательное движение сразу все 3 батальона.

6-й полк находился несомненно на самой границе паники; на границе, потому что весь командный состав полка делал отчаянные усилия, чтобы сохранить управление в своих руках, и в конечном счете, жертвуя требованиями тактики, справился с этой задачей. На глазах у нас было море рассеянных, одиночных людей, руководимых только своими инстинктами, и у всех офицеров 6-го полка была только одна мысль — о сомкнутости. Я находился у резервного I батальона и, давая ему приказание отходить, просил командира батальона не выпускать роты из-под своего непосредственного наблюдения: \"я поведу в батальонной колонне\", был полученный мною ответ. III батальон был по своему положению на левом фланге полка наименее угрожаемым паникой, почти не был затронут волной беглецов и отходил, имея даже вначале какое-то подобие цепей. Труднее всего было II батальону, непосредственному соседу рассеявшегося 28-го полка; я поскакал навстречу ему. Командир Чернышенко, которого я расценивал не слишком высоко, в этот момент был прекрасен. Его роты, отбегая, на ходу смыкались, не обращая внимания на шрапнельный огонь; немцы плохо наблюдали и били по площади. Чернышенко, несчастливый, израненный, обычно упавший духом, теперь верхом скакал от одной роты к другой, сколачивал их в кучу, налетал на отделяющихся вперед стрелков, замедляя шаг; конечно у него в строю были надежные помощники, но они были пешком, а в такие моменты конная фигура имеет решающее превосходство. Только несколько дозоров отстреливались и прикрывали отход сомкнутых рот II и III батальонов.

Стрелков удалось сохранить под командой офицеров лишь ценой почти полного отказа от выполнения какой-либо тактической задачи; 6-й полк отходил последним, но в этот момент не вполне являлся арьергардом. А перед нами у Древеников, к которым мы неслись, задерживаясь иногда на 2–3 мин. для приведения рот в порядок, находилось море артиллерии, обозов, какие-то скопища людей, задержанные лесисто-болотной тесниной на пути в Задворники. Нужно было что-то делать. Успокоившись за II и III батальоны, я поскакал к своему I батальону; я нагнал его, когда он, в массивной батальонной колонне, легкой рысцой спускался с пригорка к д. Бабичи. Я обратился к нему с резкими, укоризненными словами; стрелки отвечали довольно весело — \"мы только с горки прибавили ходу\", а командир батальона, обидевшись, настаивал, что у него все в полном порядке. Я остановил батальон, так как здесь на дороге, в 2–3 колонны рядом стояла артиллерия — финляндские и гвардейские батареи, и стал соображать. Начали подходить роты III батальона, приближался II батальон. Я хотел сделать попытку развернуть полк, чтобы выиграть хотя бы полчаса на отход батарей и обозов, представлявших огромный, беспомощный табор. Паника батарей пока не коснулась, они сохраняли полный порядок.

Вероятно, из моего доброго намерения ничего основательного не получилось бы. Из затруднительного положения меня вывел следующий случай. Вдоль дороги лежало много имущества, брошенного обозами при отступлении; может быть предметы снабжения заменялись награбленным барахлом. Какой-то любопытный стрелок моей 11-й роты обратил внимание на лежащий ящик, извлек из него странный тяжелый, незнакомой формы металлический предмет и принялся его ковырять. Внимание его прямых начальников было отвлечено общим ходом событий; неожиданно в колонне раздался жестокий взрыв; таинственный предмет, извлеченный из ящика, представлял, повидимому аэропланную бомбу. 12 стрелков 11-й роты были убиты или тяжело ранены. В причине взрыва мне удалось разобраться только потом. В ту минуту у всех одновременно явилась одна и та же мысль, что это взрыв немецкой гранаты, что на пригорок в км, с которого мы только что спустились, выехала немецкая батарея и берет нас под расстрел. Как будто по какой-то невидимой команде поднялись сотни нагаек артиллерийских ездовых, и все батареи одновременно поднялись в бешенный галоп и помчались, не разбирая дороги, в южном направлении. Полем, проселком на д. Мешкуцы, лесными дорожками, погоняемые страхом, обоз и артиллерия быстро скрылись из глаз. Журнал военных действий II Финляндского артиллерийского дивизиона отводит пальму первенства при этом \"поспешном отступлении\" в проложении пути через обозы гвардейским мортирным батареям. В 6-м полку все начальство было насторожено, несколько рванувшихся стрелков удалось остановить через два десятка шагов, и полк, постепенно принимая вид походной колонны, зашагал спокойно к д. Древеники. Не доходя до него, я получил приказ штаба дивизии{83}.

В составе табора у д. Древеники находились и \"остатки\", как спешили они сами о себе подчеркнуть, 4-й Финляндской и пограничной дивизий. В журнале военных действий 4-й Финляндской дивизии отмечено доброе желание временно командующего дивизией прикрыть отход 2-й Финляндской дивизии высылкой хотя бы слабых частей в район III Сибирского корпуса, но сейчас же началось общее бегство, и пришлось всех отозвать назад. \"Войска отходили к югу без дорог, двумя потоками, часть батарей оставалась на позиции и продолжала вести огонь, прикрывая отход\". Если такие батареи и имелись, то лишь значительно раньше. Наши две батареи (2-го Финляндского артиллерийского дивизиона) переехали в 13 ч. 45 м. к с. Селище, где заняли позицию фронтом на север и стреляли по немцам, наступавшим на III Сибирский корпус, в охват правого фланга 6-го полка. В 15 час. батареи находились на позиции у Древеники, где их обеспечивал находившийся в резерве дивизии 7-й Финляндский полк. В момент взрыва аэропланной бомбы — около 18 час. — наши батареи находились в общей колонне в походных строях, между гвардейскими батареями. \"Немецкая артиллерия обстреливала артиллерийским огнем отходившие части\" — утверждает журнал военных действий 4-й Финляндской дивизии. Это утверждение верно только для начала отступления 6-го Финляндского полка. К моменту второй паники (18 час.) ни одного артиллерийского выстрела на поле сражения не раздавалось. Расхождение в описании событий мной и свидетелями 4-й Финляндской дивизии объясняется тем, что они отходили на юг значительно впереди 6-го полка — на полтора часа. Около 17 час. этот \"резерв\" V Кавказского корпуса, смешавшись с обозами, начал протискиваться на юг; через 2 часа он успел продвинуться только на 3 км к с. Задворники, а еще через 2 часа, в 21 час. 19 сентября, был у с. Палоши, пройдя всего 5 км в 4 часа непрерывной толкотни.

Глава девятая. История одного стыка

(Схема 1, 5, 6)

Полученный мной в 18 ч. 30 м. 19 сентября, на пути на д. Бабичи в с. Древеники, приказ штаба дивизии гласил о том, что на 6-й полк возлагается оборона участка д. Мешкуцы (включительно) — г. дв. Древеники (включительно); на 8-й полк — участка г. дв. Древеники (исключительно) — з. Прокорты (включительно); 7-й полк — дивизионный резерв — у ф. Марьяново. Штаб дивизии уезжал в какую-то деревню за реку Лошу, изрядно далеко в тыл. Моим стрелкам и офицерам было бы чрезвычайно полезно отдохнуть спокойно одну ночь после беспокойных ночей всей предыдущей недели и сильных, разлагающих впечатлений сегодняшнего дня. Я лично чувствовал, что начинаю исчерпывать свои последние силы. Как было бы уместно, если бы штаб дивизии развернул на нашем участке 7-й полк, а мы перекатились бы через него в резерв. Но Марушевский и весь 7-й полк были решительно против теории перекатов.

Указанный полку участок также возбуждал большие сомнения. Деревня Мешкуцы и г. дв. Древеники находятся по разным сторонам значительного и проходимого только по немногим тропам болота. Оба эти пункта находятся на важных дорогах и вероятно вскоре будут атакованы немцами. Оборона г. дв. Древеники, лежащего на полянке среди леса, трудна и требует внимательного приспособления к местности и большой организованности; между тем я не могу сосредоточить на этой задаче все внимание и все силы имеющихся у меня 1 000 бойцов, так как мне надо занимать на отлете д. Мешкуцы, расположенную у подошвы высоты, составляющей участок III Сибирского корпуса, и на краю болота, и не представляющую самостоятельного объекта обороны: участь ее зависит от того — в чьих руках высота 111,1. Насколько было бы лучше, если бы III Сибирский корпус включил в свой участок и д. Мешкуцы, а разграничительная линия между группами Мехмандарова и Флуга была бы проведена по болоту. Это увеличивало бы фронт III Сибирского корпуса только на 200 — 300 шагов. Несомненно, это была не ошибка. высших штабов, а интрига III Сибирского корпуса, который не желал иметь соседа за болотом, с известной самостоятельностью, а локоть к локтю, непосредственно ощутимого. Этот эгоизм и недоверие к соседу ставили 6-й Финляндский полк в трудное тактическое положение и наполовину понижали его способность к отпору, что после недоразумений дня могло иметь роковое значение{84}.

Я расценивал как основное и наиболее опасное направление — путь г. дв. Древеники — Задворники. Скорое установление контакта с соседом слева — 8-м полком — после его отхода в полном расстройстве днем, было сомнительно. Начинало темнеть. Я приказал относительно мало пострадавшему III батальону занять основной участок полка — г. дв. Древеники, имея впереди него, в 1 км, на опушке леса, густое и непрерывное сторожевое охранение. За ним, в д. Задворники, располагался полковой резерв — самый крепкий I батальон. Потрепанный и ослабленный II батальон назначался мной для обороны второстепенного участка у Мешкуцы. Батальоны немедленно двинулись на свои участки, так как неприятель следовал близко за нами. Во избежание каких-либо недоразумений с блужданием, я лично отвел II батальон в д. Мешкуцы. Участок был противный, болотистый{85}, чего я полностью, не слезая с коня, рассмотреть не успел. В реляции командира IV батальона 28-го Сибирского полка указывается: \"в 19 час. вечера батальон подошел к д. Мешкуцы. Впереди д. Мешкуцы и влево до с. Древеники (заблуждение — на опушке леса южнее с. Древеники и у г. дв. Древеники. — А. С.) уже окапывался 6-й Финляндский стрелковый полк. Командир Финляндского стрелкового полка, бывший на своем правом участке, просил меня скорее становиться на позицию, так как немцы могли подойти каждую минуту\".

III Сибирский корпус занимал фронт Соколово (исключительно) — г. дв. Олесино — высота 3,1 — д. Мешкуцы (исключительно), протяжением всего 5 км, 8-я Сибирская дивизия удерживала фронт всего в 2 км, 7-я Сибирская дивизия, моя непосредственная соседка — в 3 км, до г. дв. Олесино (включительно). Расположение штабов, по своему удалению совершенно не отвечало нервности войск, требовавших личного руководства и непосредственного присутствия начальников на поле боя. 7-я Сибирская дивизия имела сначала всего 3 батальона — 25 % своего состава — в боевой линии. 2 При этих условиях конечно занятие д. Мешкуцы не могло бы составлять для нее никакого вопроса. Теперь III Сибирский корпус имел бесспорное преимущество над 2-й Финляндской дивизией; почти все части, развернутые на его фронте, не принимали участия в дневной панике, так как были отведены в тыл с утра. 4-й батальон 28-го Сибирского полка встал на позицию несколькими минутами позже моего II батальона, но тогда, как последний подошел из пекла, сибирский батальон выдвинулся из тыла, из какой-то деревни на р. Лоша, где он провел часть дня.

Предоставив Чернышенко полную свободу, я ускакал через Бурбишки и далее по трудно проходимой для конного тропе через болото в с. Задворники. Напрямую через болото поддерживать связь, даже одиночными пешими людьми было затруднительно. Телефонная линия, связывающая III батальон с I батальоном в Задворниках, прокладывалась через деревни Бурбишки и Палоши; в последней расположилась центральная станция полка. О месте расположения штаба полка я указаний еще не давал, но полковой адъютант распорядился подыскать в с. Палоши хорошую, чистую избу.

Было совсем темно, около 21 часа, когда я прибыл в Задворники; там находился полковой резерв. На фронте полка бушевал ружейный огонь — немцы вплотную налезли на III и II батальоны. Обстановка рисовалась чрезвычайно печальной; штабы не удосужились еще распространить по фронту чрезвычайно приятные сообщения, поступавшие с нашего тыла и свидетельствовавшие, что сжимавший нас немецкий охват начал распрямляться и освободил сообщения 10-й армии. Мы продолжали ощущать себя окруженными, хотя уже более ими не были. Чрезвычайно отрицательное впечатление создавалось из-за внутреннего положения, на 3 фронта, которое занимала 10-я армия; оно приводило к тому, что при всяком нашем шаге назад мы тыкались на нагромождение обозов и парков. Это внутреннее положение, которое так любил Наполеон I, в условиях XX века становилось почти нестерпимым и вело к разложению. Невыгоды его усугублялись десятками тысяч беспризорных, одиноких, голодных солдат, которые бродили по всей площади внутри фронтов 10-й армии. Это были своего рода \"отсталые\"; только теперь они оказывались впереди своих рот. Наведение порядка в тылу затруднялось тем, что корпуса не имели каких-либо тыловых полос или путей, за состояние которых они отвечали бы. Все пути движения пересекались и смешались. Штаб армии издавал об этих путях распоряжения, из которых каждое отменяло предшествующие, и увеличивало путаницу; обозы руководствовались не какими-либо директивами, а собственным чутьем и разведкой. И, несмотря на все законные стремления штаба 10-й армии и его энергию по угонке обозов{86}, повозки, из-за нашего внутреннего положения находились все еще в слишком большом числе за боевой линией.

Отставание от своих рот в сильной степени поощрялось тем обстоятельством, что продовольствие ухудшилось почти катастрофически. Вечером 19 сентября стрелки уже трое суток не имели ни кусочка хлеба; расслабляющее влияние оказывали также бессонные ночи. Только после 5 совершенно бесхлебных дней удалось распределить по фунту хлеба — подвоз, находившийся неделю в параличе, только 21 сентября начал робко функционировать. Вина очевидно лежала не на тыловых органах 10-й армии, а вытекала из оперативного положения. Если \"оперативная арифметика\" задается целью ежедневно снабжать солдата полной порцией, то это конечно \"школьно правильно\", но не имеет ничего общего с оперативной действительностью. Излишняя заботливость может привести к катастрофе; штаб 10-й армии в конце-концов был прав, делая ставку на способность человеческого желудка временно воздержаться от хлеба.

Особенно мучителен в эти дни был соляной голод, который переживала 10-я армия. У местного населения нельзя было найти никаких запасов соли. Скот дешево продавался населением, и я приказал делать по 3 варки в сутки, с фунтовой порцией мяса в каждой. Но сваренный без соли суп выплескивался стрелками, он был отвратителен на вкус; стрелки ели только мясо, а хлеб стремились заменить не часто попадавшимся на полях картофелем. Приблизительно такую же еду мог отыскать себе и умышленно отбившийся от роты солдат.

До 2 час. утра 20 сентября немцы упорно лезли. Накануне днем они наблюдали картину полного бегства и разложения III Сибирского корпуса и части 2-й Финляндской дивизии, и эта картина естественно провоцировала их на продолжение преследования ночью.

Надо было добивать разложившегося противника. Небольшая немецкая колонна в темноте напоролась на ф. Олесин, где была отбита свежим батальоном 7-й Сибирской дивизии. Главное же направление преследования немцев через Древеники выводило на весь участок 6-го полка, который был вынужден ввязаться в бой, еще не осмотревшись на местности.

Положение 6-го полка на его участке было изрядно одиноким. Справа — 28-й Сибирский полк, враг внутренний, как видно будет из дальнейшего. Влево тактической связи с 8-м полком до рассвета не было. Левый батальон 8-го полка зацепился в з. Прокорты, но правый батальон, долженствовавший примкнуть к 6-му полку, расположился в 3–5 км в тылу указанного ему участка. Обстановка в 8-м полку обрисована командиром полка в следующих смягченных выражениях: \"20/IX

2 час. ночи

№ 54.

Начальнику 2-й Финляндской стрелковой дивизии.

От з. Прокорты через Смоляники до железной дороги войск нет (должна была быть гвардейская стрелковая бригада. — А.С.). На железной дороге — 1-й стрелковый его величества полк. От г. дв. Древеники вправо немцы сильно нажимают на 6-й полк, который несколько осадил назад. Осадил и правый фланг 8-го (только без боя, и не на км, а на 3,5 км. — А.С.). Перестрелка ружейная и пулеметная не прекращается (в 8-м полку ее не было, это относится к 6-му. — А.С.). Что делать дальше?

Подполковник Забелин\".

В том же стиле Забелин писал одновременно и мне (\"Жду указаний о дальнейших действиях\"). Только в 3 час. утра он отдал командиру своего правофлангового батальона (I) выйти на линию фронта 6-го полка. Одновременно, левее з. Прокорты, был выдвинут 5-й Финляндский полк из резерва V Кавказского корпуса — и положение разъяснилось. \"Стоять на старых позициях\", приказал Забелин.

Нехорошо было и с дивизионным резервом. 11-я рота представляла резерв сторожевого охранения III батальона; она занимала г. дв. Древеники; командир роты прапорщик К. неожиданно привел ее в Задворники; в главе третьей описан прием, который я ему устроил в Задворниках. Отправив роту обратно и изготовив к бою I батальон, я услышал в 500 шагах к западу от Задворников выстрелы. Надо было ожидать, что без помощи полкового резерва III батальон не сумеет сохранить полностью свое положение. Но мой I батальон, это была последняя часть, сохранявшая порядок и остававшаяся у меня в руках. Если бы I батальон был израсходован и других резервов не было бы, то наступил бы полный хаос. Поэтому прежде чем принять решение о I батальоне я вспомнил, что в 2 км от меня, в ф. Марьяново, располагается дивизионный резерв — 7-й полк. С ним меня соединяла телефонная линия. Я вызвал к телефону Марушевского и объяснил свое положение: сторожевое охранение прорвано, с соседями контакта нет, в г. дв. Древеники немцы, выстрелы раздаются в 500 шагах от окраины Задворников; нужна контратака, а может быть через короткое время на окраине Задворников, где стоит мой выстроенный I батальон, предстоит рукопашная свалка. Прошу Марушевского помочь мне одним батальоном, а то и всем полком.

Мне не следовало описывать свое положение так серьезно, как я его воспринимал. Марушевский поставил мне вопрос — как далеко сейчас от него немцы. Я ответил: \"в 1,5 км\". В действительности было немного больше (около 2 км). Марушевский был поражен и заторопился. У него еще не было связи с начальником дивизии, уехаввшим за р. Лошу, и без его разрешения он не может израсходовать ни одной роты дивизионного резерва. А чтобы не быть втянутым в бой помимо своей воли и дабы сохранить свободу маневрирования, он сейчас снимает 7-й полк и отводит его через с. Палоши, на правый берег р. Лоша. \"До свидания, станция снята\".

Немцы пустили корни в г. дв. Древеники и дальше не пошли. К полуночи командир III батальона прислал успокоительное сообщение — все роты его батальона находятся в связи между собой, хотя центр батальона немного вогнут из-за вклинения немцев в г. дв. Древеники; немцы устраиваются в занятом расположении; энергичная перестрелка продолжается вследствие близкого расстояния — 100 или 150 шагов, на котором находятся немцы от нас в перелесках.

Я оставил одну дежурную роту I батальона окапываться на окраине с. Задворники; три другие в полной готовности разлеглись спать в ближайших сараях. Настроение I батальона было бодрое, приподнятое. До 2 час. утра оставался я в Задворниках, осматривал перевязочный пункт, где было мало раненых и откуда исчез самострел прапорщик К. Перестрелка стала смолкать. Мои штабные офицеры уговорили меня уехать спать в с. Палоши, где приготовлен ужин и кровать и где центральная станция полка. Потребность в отдыхе чувствовалась чрезвычайно. Когда я в 3 час. утра ложился, с южного берега Лоши приехал командир бригады Нагаев и остановился у меня. Он говорил, что на рассвете сюда подтянется весь штаб дивизии, и пытался объяснить мне общую обстановку, но я ничего не понимал, и заснул под его разговор.

В эту ночь, когда измученные стрелки 6-го полка после тяжелого дня одни сдерживали ночную атаку немцев, высшее командование предполагало, что на участке 6-го Финляндского полка никого нет, и образовался на важном направлении прорыв между группами Флуга и Мехмандарова. Основание к этому беспокойству, отвлекшему внимание оперативного командования от более важных целей, которые ему надлежало преследовать, лежало в том, что фронт большей части моего II батальона оказался на мокром лугу; над ним, на холме, имевшем командование до 50 м, располагался IV батальон 28-го Сибирского полка, морально неустойчивый. Далее следовал приличный I батальон 27-го полка. Окопы впереди д. Мешкуцы рыть оказалось невозможным, так как под снятым дерном сразу выступала вода. Стрелки стали резать дерн и складывать скверное наносное укрытие{87}. В д. Мешкуцы, в тылу наших окопов возник пожар, ярко освещавший наших стрелков в завязавшейся перестрелке с близко подошедшими немцами. Положение стало совершенно невозможным, и командир II батальона совершенно разумно приказал ротам отойти и стать за деревней. Тут было суше, и пожар освещал уже не столько нас, как приближающихся немцев. Всю ночь здесь и на участке 28-го полка царил ужасный беспорядок. На одних участках стреляли, на других происходили переговоры и своего рода братание с немцами. Немцы с близкого расстояния кричали: \"Русс, сдавайся\". Эти призывы не оставались бесплодными, и известное количество сибирских стрелков (28-го полка) и даже моего II батальона, голодных, выбившихся из сил, дезертировало к немцам. Утром, под давлением командования 28-го полка, Чернышенко приказал своему батальону вновь выдвинуться в наносные окопы впереди д. Мешкуцы, что было конечно капитальной ошибкой.

Настроение \"приличного\" I батальона 27-го Сибирского полка видно из следующего донесения его командира, посланного поздно вечером 19 сентября из д. Шмильги за № 232: \"Батальон стал на правом фланге полка, когда же окопы наполовину были готовы, последовало другое приказание — перейти на левый фланг боевого участка — слишком большое испытание для людей измученных и с издерганными нервами{88}. Тем более он уж несколько раз был в арьергардах и занимал трудные позиции. Сегодня, хотя было приказано отойти первым, но очевидно волей судеб он отошел последним, это еще подлило масла, когда после отмены нескольких приказаний пришлось перейти с правого фланга на левый. Теперь батальон занимает огромную позицию шагов в 800 — 900, а может и больше, ибо нужно войти в связь с 28-м полком. Я занял позицию двумя более сильными ротами и пешей командой разведчиков, две роты оставил в резерве, но ввиду того, что подойти к боевой линии совершенно нельзя, приказал резервным ротам окопаться в тылу, и эти роты, если будет нужно, прикроют отход рот передовой линии. Я покамест в д. Шмильги. Сегодня осмотреть позицию решительно не могу, сделаю это завтра утром. Люди не получали ни хлеба, ни сухарей. Подполковник Элерт\".

Обращает на себя внимание арьергардный характер, который придавал Элерт занятию позиции своего батальона.

Командир 17 батальона 28-го Сибирского полка писал в своей реляции: \"На правом фланге боевого участка на массиве (т. е. у вершины 111,1. -А. С.) была расположена 13-я рота с пулеметом. Левее — 14-я рота и еще левее — 15-я рота и на левом участке до д. Мешкуцы 16-я рота. В батальонном резерве ничего не оставалось и были присланы 9-я, 11-я и 12-я роты. В 12-м часу ночи немцы повели наступление на финляндцев, и финляндцы бросили свои окопы, стали отходить. Левый мой фланг был оголен; д. Мешкуцы была занята немцами. Оставаться в таком положении, имея непосредственным близким соседом немцев, было рисковано, и я приказал 16-й роте загнуть фланг. Был вызван и I батальон. Утром финляндцы были возвращены на свои места и I батальон отозван в Бурбишки\".

Любопытны и данные реляции III батальона 28-го Сибирского полка. Как ни странно, этот батальон за день 19 сентября, когда его корпус был прорван, а полк бежал, не потерял ни одного человека раненым, убитым, или без вести пропавшим. III батальон, усиленный 15-й и 16-й ротами, около 16 час. получил задачу укрепиться южнее Захаришек. Но так как там уже окапывались финляндцы (6-й полк), то эти 1 батальона, не принимая участия в бою, двинулись в Мешкуцы. Роты IV батальона получили приказание занять участок своего 28-го полка, а III батальон — подготовить и занять позицию на участке, отошедшем потом к 6-му Финляндскому полку, до д. Задворники включительно{89}. Когда в 20 час. III батальон выдвинулся на позицию 6-го Финляндского полка, он застал там уже работающим III батальон 6-го Финляндского полка, и потому вернулся в 21 час. в штаб 28-го Сибирского полка, расположенный в с. Пломпяны. В 23 ч. бродячий III батальон был вызван в ближайшую поддержку IV батальону. В 24 ч. последовала атака на финляндцев и отход их. Деревня Мешкуцы потеряна около 2 час. 20 сентября. Финляндцы расположились уступом позади, с которым фронт 28-го Сибирского полка связывался загибом своего фланга. — К сказанному надо добавить, что на следующий день этот III батальон 28-го Сибирского полка согласно донесению вел упорный бой — оборонялся, сильно обстреливался, наступал, панически бежал с поля сражения и имел потери: 1 убитого, 1 раненого, 1 контуженного, 2 без вести пропавших, всего 5.

Приведенные выдержки из реляций ближайших командиров сибирских батальонов дают много черт для их характеристики, оставляют читателя порой в недоумении почему 28-й Сибирский полк, имевший 2 батальона в резерве, в 200 шагах на горе над деревней Мешкуцы, не поддержал атакованный у этой деревни слабый II батальон 6-го Финляндского полка, каких-нибудь 300 — 350 бойцов. Но читающий никак не найдет здесь оснований для того, чтобы поднять тревогу в масштабе армейской группы; второстепенный характер неустойки виден ясно.

Между тем с полуночи шли от командования 28-го Сибирского полка устные доклады о паническом положении на стыке, о прорыве 6-го Финляндского полка, доходившие до высших инстанций. Письменные донесения сохранились лишь более поздние.

\"Командиру правофлангового батальона 27-го Сибирского полка. 20 сентября 3 ч. 40 м. утро. Сообщаю для сведения, что находившийся левее меня 6-й Финляндский стрелковый полк, с которым я был связан, отошел часа 2 тому назад, так как его прорвали немцы. Мой левый фланг я загнул, выслав влево еще 2 роты. В д. Мешкуцы уже немцы. Разведка выяснила, что немцы нас обходят сзади. Выслал I батальон нашего полка для связи моего левого фланга и обеспечения обхода. Командир IV батальона капитан Воскресенский\".

Начальник штаба 7-й Сибирской дивизии доносил в штаб III Сибирского корпуса: \"20 сентября 2 ч. 20 м. утра. Финляндцы очистили левый фланг 28-го полка. — 2035. Дьяконов\"; \"4 ч. 10 м. утра. Правофланговый II батальон 6-го Финляндского полка осадил в з. Бурбишки, далее осадил следующий III батальон этого же полка западнее Задворники. Немцы начинают обстреливать левый фланг 28-го полка с тыла; на том месте, где должны быть финляндцы, видно мелькание фонарей, видимо окопы занимаются немцами. Командиру II батальона 6-го полка приказано занять прежнее положение. 2036. Дьяконов\". В этом донесении конечно все неточно и преувеличено; интересна подробность о мелькании огоньков; конечно немцы ходили ночью в атаку без фонарей и даже без курящихся сигар во рту; но мелькание огоньков в ночной темноте — широко распространенная форма галлюцинации, непременно возникающая, если панически настроенный человек начнет напряженно всматриваться в темноту. Мне приходилось наблюдать эту форму галлюцинации еще в 1904 г., после боя над Тюренченом. И конечно, не хорошо было штабу 7-й Сибирской дивизии вмешиваться в управление неподчиненными ему частями чужого полка и сбивать их с толку.

Устные панические донесения не сохранились, но об их наличии свидетельствует тревога, охватившая ген. Флуга и Трофимова. По приказанию командира III Сибирского корпуса, 7-я Сибирская дивизия выдвинула ночью часть своих многочисленных резервов в тыл моего полка. В затылок моему II батальону стал II сводный батальон 26-го полка. За ночь в с. Палоши явился один батальон 26-го Сибирского полка, к утру — другой того же полка для занятия позиции по реке и обороне на случай обхода; они начали рыть окопы. Штаб 2-й Финляндской дивизии, прибывший в это селение, запрашивал соседа, штаб 7-й Сибирской дивизии, зачем собственно они занимаются укреплением рубежей в тылу нашей дивизий. Но если ген. Трофимов заботился об организации сопротивления в нашем тылу, то командующий группой, ген. Флуг, настроенный более активно, распорядился о том, чтобы корпусный резерв III Сибирского корпуса занял очищенное якобы 6-м полком селение Задворники. Это распоряжение вероятно было дано еще вскоре после полуночи, так как II батальон 32-го Сибирского стрелкового полка выступил уже в 2 ч. 20 м. ночи (донесение начальника штаба 7-й Сибирской дивизии № 2035), и еще не было 5 час. утра 20 сентября, когда этот запыхавшийся от быстрой ходьбы батальон прибыл в с. Задворники. Мой командир I батальона был очень удивлен прибытием этих гастролеров, отвел им лужайку позади деревни, предложил им составить ружья в козлы и кипятить себе чай, пока разъяснится, зачем их прислали. Командир этого батальона в 5 ч. утра 20 сентября за № 170 из Задворников пробовал успокоить взволнованного и распространяющего тревогу командира 28-го Сибирского полка: \"Доношу, что в Задворниках застал I и III батальоны 6-го Финляндского стрелкового полка. Северо-западная опушка деревни занята 3 ротами I батальона 6-го Финляндского полка. Влево этот полк восстанавливает связь с 8-м Финляндским полком. Жду дальнейших распоряжений. Батальон держу за финляндцами, где в строю по-ротно приказал окопаться\".

Тревожное настроение ген. Флуга за свой левый фланг, кроме нахождения во главе 28-го Сибирского полка негодного командира, объясняется и потерей связи ген. Мехмандарова, штаб которого находился в м. Поляны, в 5 км севернее штаба 10-й армии (Ошмяны), со штабом V Кавказского корпуса, находившимся еще в 15 км севернее, в г. дв. Сержанты, всего в 2 км от с. Палоши, где я ночевал. Нашему штабу корпуса так понравилась эта усадьба, что он задержался в ней и на эту ночь, несмотря на отход войск. Штаб 2-й Финляндской дивизии размахнулся далее к югу, но, узнав, что штаб корпуса оказался впереди его, к утру выдвинулся в с. Палоши. К этой потере связи присоединилось еще недоразумение с разграничительной линией между группами Флуга и Мехмандарова. Высшие штабы пережили ночью свой бумажный кризис, не лишенный остроты.

Официально штаб 10-й армии был поставлен в известность о неудаче III Сибирского корпуса 19 сентября и о невозможности сохранить стык в Осиновке следующей телеграммой полковника Семенова, выздоровевшего начальника штаба Флуга: \"19 сентября 17 ч. 30 м. III Сибирский корпус в составе 26-й дивизии, 8-й Сибирской, 7-й Сибирской отходит на линию д. Иодоклани — г. дв. Олесино Мешкуцы. Прошу сообщить об этом группе ген. Мехмандарова, а также указать разграничительную линию между группами Флуга и Мехмандарова от Мешкуцы в глубину. 167. Семенов\". Вместе с тем очевидно III Сибирский корпус непосредственно сговорился с V Кавказским корпусом, и в результате непонимания начальником штаба V Кавказского корпуса Половцевым интересов своих частей, 6-й полк и получил приказ штаба дивизии о Мешкуцы включительно для него.

Но штаб 10-й армии повидимому был еще ранее устно ориентирован по телефону о неустойке III Сибирского корпуса, так как от него исходила следующая телеграмма, на мой взгляд даже предвосхищавшая ход событий: \"19 сентября, 15 ч. 25 м. ген. Мехмандарову. От штаба группы ген. Флуга сообщают, что противник, атаковавший 26-ю и 8-ю Сибирские дивизии, потеснил их, и они отходят. Отходит также 8-й Финляндский полк. Ген. Флуг приказал 26-й дивизии и III Сибирскому корпусу занять фронт Корвели — Гасперлино — г. дв. Олесино. Связь с Финляндской дивизией порвана. Командующий армией приказал правому флангу вашей группы сомкнуться с III Сибирским корпусом у г. дв. Олесино. Необходимо поддержать этот фланг, чтобы придать ему устойчивость. Попов. 9816\".

Итак, внизу установилась граница у Мешкуцы, а штаб 10-й армии устанавливает ее в 4 км к северо-востоку, у Олесино. Здесь вероятно в штабе 10-й армии была допущена штабная ошибка на основании телефонных или телеграфных переговоров со штабом Флуга. Конечно, можно было бы вполне допустить, что штаб 10-й армии утратил всякое доверие к III Сибирскому корпусу и стремится уменьшить участок этого беглого корпуса до 1,5 км или стремится вообще сдвинуть фронт Флуга к востоку, уменьшив глубину его расположения, тем более что и западный участок 10-й армии в районе Медники стал шататься. Но в таком случае штаб Флуга должен был быть уведомлен, что стык переносится в г. дв. Олесино, против чего он несомненно запротестовал бы. Но Флуг был оставлен при убеждении что стык в Мешкуцы, а от Мехмандарова требовалось, чтобы он протянул свой фланг до г. дв. Олесино. И это недоразумение скоро выяснили бы V Кавказский корпус и 2-я Финляндская дивизия, но связь с ними перестала функционировать. Сам штаб 10-й армии собирался переезжать на станцию Листопады и работал уже наспех; он в своих собственных документах допускал противоречия с предъявленным выше требованием о стыке у г. дв. Олесино; так, в циркулярной ориентировке, данной 10-й армии 19 сентября в 17 ч. 15 м. за № 9884 и подписанной начальником штаба армии Поповым, значится: \"….. прочие части ген. Флуга под натиском отошли на фронт Корвели — Мешкуцы. V Кавказский корпус с боем отошел на линию Мешкуцы — Шумск…\"

Поражает быстрота ориентировки, которую получает и дает штаб 10-й армии; она почти на 2 часа предвосхищает события, например об отходе V Кавказского корпуса, который только начинался; но зато она содержит и ряд существенных неточностей; так, вместо с. Корвели следовало иметь в виду д. Иодоклани правый фланг III Сибирского корпуса отскакивал на 6 км глубже, чем указывалось в ориентировке, и что имело уже не только тактическое, но и существенное оперативное значение, так как выводило направление на Ворняны и пожалуй на Гервяты из-под ударов Флуга.

В течение всей ночи на 20 сентября штаб V Кавказского корпуса оставался неуловимым для штаба 10-й армии и штаба Мехмандарова. Представляет интерес следующая ночная переписка со штабом 10-й армии. Телеграмма, подписанная 19 сентября в 23 ч. 50 мин. и переданная через 25 мин. ген. Федорову, начальнику штаба Мехмандарова: \"Где ген. Истомин (командир V Кавказского корпуса. — А. С.) и его штаб? По искре{91} имели сведения, что он в г. дв. Сержанты, но теперь его вероятно там нет. Где вся 4-я Финляндская дивизия, которая у него в резерве? Надо ее найти и с ее помощью восстановить положение или хотя бы до утра заполнить прорыв{92}. У вас хотя и слабые дивизии, но их имеется, не считая 104-й, целых 7 на фронте в 30 км, т. е. немногим более 4 км на дивизию. Командующий армией приказал выделить немедленно сильные резервы и утром восстановить утраченное положение, а затем, по укреплении, вывести в тыл 104-ю дивизию, а затем гвардейских стрелков, для устройства и пополнения.

9887. Попов.\" \"Из Полян

20 сентября

1 ч. 30 м.

Начальнику штаба 10-й армии.

Несмотря на все принятые меры, ген. Истомин до сих пор ни единого донесения не посылает. Получено сведение, что ген. Истомин со штабом выезжает в Поляны и вместе с тем ему послано приказание, что — если он приедет в Поляны, то немедленно явился бы ко мне за приказаниями. Но ген. Истомин до сих пор не приезжает и не присылает никаких донесений. Час тому назад вновь ему послал приказание объяснить мне причину его молчания и принять самые энергичные меры, но ответа пока не получено. Вообще не могу понять странного поведения ген. Истомина. Разъезд, посланный мной, нашел 2-ю Финляндскую дивизию, которая занимает приблизительно указанное директивой положение, ввиду чего я приказал гвардейской бригаде (стрелковой. — А. С.) перейти в энергичное наступление и во чтобы то ни стало восстановить положение и прочно связаться с 2-й Финляндской дивизией. Относительно резервов я уже донес, что вследствие завязавшегося боя я не мог произвести смену. Относительно 4-й Финляндской дивизии сделано распоряжение о высылке 104-й дивизией разъездов для (ее. — А. С.) розыска.

10817. Мехмандаров\".

Итак, весь V Кавказский корпус после полуночи начал строить свой фронт по одному 6-му Финляндскому полку, не бросившему своего участка (если не считать кусочка 8-го полка у з. Прокорты). \"20 сентября.

3 часа ночи.

В штаб 10-й армии.

Гвардейская стрелковая бригада с боем (немцев, во всяком случае, там не было. — А. С.) продвигается на фронт з. Прокорты — р. Вилейка; между этой рекой и р. Пясня, в связи с наступлением гвардейцев, двигается 258-й полк. 260-й полк восстановил свое положение и занял фронт Шульги — Шумск. Сейчас на этом участке идет горячий бой. На остальном фронте ружейная перестрелка.

01457. Федоров\".

\"20 сентября

9 ч. 35 м. утра.

Огенквар 10.

В 7 час. утра установлена прямая телеграфная связь со штабом ген. Истомина, бывшая ранее через штаб 104-й дивизии и гвардейская стр. бригада, подчиненная вчера ген. Цицовичу (начальник 104-й дивизии. — А. С.), вновь подчинена ген. Истомину. К настоящему времени V Кавказский корпус занял следующее положение: у г. дв. Олесино происходит смена 28-го Сибирского полка 7-м Финляндским; 6-й и 15-й Финляндские полки готовятся восстановить положение на участке Мешкуцы — г. дв. Древеники; гвардейская стр. бригада с 5-м Финляндским полком занимает участок з. Прокорты на Шумск. 4-я Финляндская дивизия в составе 2 батальонов находится в районе Бурбишки — Палоши\".

\"20/IX

14 ч. 10 м.

В Листопады. Штаб армии 10.

2-я Финляндская продолжает наступление с целью занять г. дв. Древеники и Мешкуцы. На поддержку двинуты 15-й и 16-й Финляндские полки. Две контратаки германцев на этом участке отбиты, 7-й Финляндский полк у с. Пломпяны обеспечивает правый фланг. I гвард. стрелков з. Прокорты — р. Вилейка спокойно\".

Бой 20 сентября, очень тяжелый для 6-го полка, характеризуется тем, что немцы, утомленные отпором, встреченным ими в их ночном наступлении, еще к утру имевшие свои главные силы не развернутыми, вдоль важнейших путей не наступали; но приходилось иметь дело с врагом внутренним, а взаимоотношения стали совершенно ненормальными вследствие, во-первых, развертывания дивизионных и корпусных резервов III Сибирского корпуса на участке сбежавшего, по их мнению, 6-го Финляндского полка и, во-вторых, развертывания дивизионных (7-й Финляндский полк) и корпусных (15-й и 16-й Финляндские полки) резервов V Кавказского корпуса для смены 7-й Сибирской дивизии, каковая смена совершенно не предвиделась и не отвечала намерениям группы Флуга. Для меня в этот день творились явления характера непостижимого, и только теперь, в приведенной выше переписке, обнаруженной в архиве, я открыл ключ к уразумению происходившего смешения полков, дивизий и корпусов.

До 11 час. утра я оставался в с. Палоши; штаб дивизии также не разбирался в обстановке. Командир бригады мне объяснил положение так: батареи 7-й Сибирской артиллерийской бригады действуют очень удачно. На правом фланге, в районе Мешкуцы — Олесино, продолжается шатание, но это меня не должно беспокоить, так как там развернут 7-й полк. Марушевский наступает на фронт г. дв. Олесино — с. Древеники и нанесет короткий удар немцам. Начальник дивизии очень признателен 6-му полку, что он сумел вчера задержаться, и ему теперь остается только удерживать фронт от д. Задворники до стыка с 8-м полком. Мой II батальон будет сменен в ближайшее время. Вечером вероятен отход за р. Лошу.

Бодрый, спокойным шагом выехал я из с. Палоши и около 11 ч. 30 м. прибыл в Задворники, где оставался до темноты, и ночью отвел полк на указанный ему боевой участок за р. Лошу. В Задворниках я застал настроение бодрое, даже чересчур бодрое. Еще не доезжая до Задворников, я заслышал, как ружейная перестрелка вдруг заострилась и несколько пулеметов открыли такой дружный, непрерывный, ожесточенный стук, какой бывает только в момент атаки. Этот огонь, начавшийся на левом крыле 6-го полка, прокатился и дальше на участок 8-го полка. По донесению командира 8-го полка (№ 60), опасавшегося за прорыв между 6-м и 8-м полками, немцы в 11 ч. 30 и. наступали на центр 8-го полка и на левый фланг 6-го полка. В действительности же дело обстояло иначе. 16 сентября командир III батальона был мною назначен заведующим хозяйством, временно командующим III батальоном был назначен капитан Р., старший по службе офицер, служивший ранее в гвардии; физически бодрый, довольно крепкий в бою, но не слишком сведущий по тактической части и как-то равнодушный к своим подчиненным. Накануне вечером (19 сентября) я не высказал ему ни малейшего упрека за потерю г. дв. Древеники; наоборот, благодарил за энергию, с которой он стремился связать действия своего батальона ночью в лесу в одно целое. Раз мы собирались отступать дальше, то г. дв. Древеники для меня не представлял особой ценности, и если штаб дивизии, в распоряжениях на сегодняшний день, указывая 7-му полку наступательную задачу, писал, что 6-й полк должен восстановить свой фронт, то для меня это являлось ясной штабной отпиской. Я с печалью смотрел, как таяли кадры полка, видел отсутствие перспектив на пополнение и решил не ставить на этот день батальонам никаких наступательных задач.

Но для капитана Р. г. дв. Древеники являлся вопросом самолюбия; из утренних разговоров 20 сентября и сплетен, распространяемых по телефону, он узнал о наступлении 7-го полка и о задачах 6-го полка по восстановлению положения; капитан Р. решил проявить частную инициативу: он собрал со своего участка 2 лучших роты, накопил их в перелеске в 200 шагах от г. дв. Древеники, подготовил атаку из пары своих пулеметов и небольшим обстрелом г. дв. Древеники 2 батареями 2-го Финляндского артиллерийского дивизиона, и затем отдал ротам приказание идти в атаку. Но тогда как наступление 7-го полка да и почти всех других, о которых расписывалось в телеграммах 10-й армии, имели маргариновый характер, здесь имела место настоящая атака. В двух атаковавших ротах было налицо 2 прапорщика и около 180 бойцов. К моменту моего приезда в Задворники оба прапорщика и 80 стрелков, скошенные германскими пулеметами, лежали на удалении от 150 до 80 шагов перед г. дв. Древеники, а остатки рот выжидали темноты, чтобы отползти из тех мельчайших углублений, в которых они притаились и укрывались от свирепого пулеметного огня немцев. Человек 40, легко раненых в начале атаки, собирались в Задворники.

Для меня это был тяжелый удар. Потеря этих людей для полка в данную минуту была чрезвычайно чувствительна; особенно жалко мне было командира 11-й роты, преданного сердцем своему делу прапорщика Роотса. Я оставил Чернышенко в д. Мешкуцы с 3 офицерами 4 роты; из них один уже был ранен; к утру у него оставалось уже только 2 офицера на 4 роты — норма 124-й дивизии, совершенно не пригодная для 6-го попка; в III батальоне, за выбытием самострела К. и двух раненых у г. дв. Древеники, оставался только 1 ротный командир на 4 роты; в I батальоне в запасе на должности младшего офицера имелся один прапорщик, довольно малоопытный.

Капитан Р., встретив меня, имел несколько сконфуженный вид. Внутренне я был на него зол ужасно, но обратиться к нему с упреком за проявление наступательной инициативы было бы не хорошо, в особенности в минуту, когда все выдыхались и падали духом. Я ругал самого себя за то, что соблазнился возможностью передохнуть несколько часов в с. Палоши и выпустил на это утро 20 сентября непосредственное наблюдение за своими батальонами. Мне оставалось только выразить сочувствие неудаче, выпавшей на участь III батальона. Капитан Р. был мною вскоре же снят с командования батальоном, но самым деликатным образом.

В полку оставалось всего около 900 бойцов. Из 35 офицеров, имевшихся в полку месяц тому назад, в день моего вступления в командование, и 2 прибывших в полк позднее, 14 были ранены или убиты, 2 — сомнительно контужены, 1 эвакуировался вследствие осложнений со старой раной, 2 — выгнаны, 1 самострел, 1 — в отпуску, 3 — были заняты хозяйством в обозе, 3 — представляли мой штаб (адъютант, начальник связи, начальник команды конных разведчиков); в строю, не считая меня, оставалось 10 офицеров.

Я принял решение — переформировать полк в двухбатальонный состав, так как не усваивал себе возможности боевой работы роты без офицера. III и II батальоны были сокращены каждый в 2 роты и объединены под командой Чернышенко; капитан Р. вступил в командование ротой; скрыто старые роты II и III батальонов продолжали существовать в виде отдельных полурот и могли быть развернуты в любой момент, с прибытием подкреплений. Эта реорганизация конечно смогла быть осуществлена лишь с отходом полка за р. Лоша.

К капитану Р. я и впоследствии не мог принудить себя относиться справедливо и не примирился с этой его неудачей. Он находился в оппозиции гвардейского пошиба к устанавливаемому мной режиму, к засилию прапорщиков, а я придирался к нему за многочисленные у него недосмотры по части поддержания внутреннего порядка. Он командовал у меня еще раз, осенью 1916 г., батальоном, но был отрешен за недостаточный присмотр за укреплением позиции. Я его охотно уступал в соседние полки, когда начальник дивизии просил у меня крепкого офицера для командования в них батальоном; в результате капитан Р. перешел батальонным командиром в 7-й Финляндский полк.

20 сентября если немцы и пытались проявлять активность на этом участке фронта 10-й армии, то в самом скромном масштабе. Батареи III Сибирского корпуса, особенно в 13 час., очень удачно обрушились на большие квартиробиваки немцев перед фронтом 6-го Финляндского полка у с. Древеники и Бабичи, и частью разогнали их; очевидно, что немцы рассчитывали, что за ночь русские будут отброшены за р. Лошу, слишком близко надвинули главные силы к авангардам, остановившимся ранее, чем предполагалось, и расположились слишком по-домашнему в черте нашего действительного артиллерийского огня. Теперь они получили урок осторожности. Отчасти немцы в колоннах в этот день попадали под огонь наших батарей и вследствие рокировочных движений, которые были вынуждены спешно совершать остающиеся дивизии, чтобы обеспечить занятие участков дивизий, снятых на усиление конницы в районе Сморгонь — Вилейка. Снаряды были: к вечеру в батареях III Сибирского корпуса оставалось по 120 снарядов на орудие. Батареи молчали большую часть дня лишь за отсутствием целей. Это \"отсутствие целей\", казалось бы, категорически опровергает утверждение многих реляций и донесений различных полков, действовавших на этом участке, об энергичных атаках немцев 20 сентября{93}. У Задворников день кончался спокойно, и все наше внимание было привлечено на действия 7-го полка: на смену, как они назывались в штабе армии, на наступление, как говорили штаб дивизии и сам Марушевский. В действительности не было ни смены, ни наступления.

Некоторые офицеры в часы принудительной бессоницы на войне любили просиживать целыми часами с телефоном, приложенным к уху, и вслушиваться в различные отдаленные разговоры и сообщения, которые тихо и только отрывками долетали до них; уставала рука — телефонная трубка передавалась телефонисту, который вслух повторял все любопытное из подслушенного. Телефон отчасти выполнял роль радиоустановки. Посредством такого искусного использования телефона Чернышенко уже в четвертом часу утра 20 сентября оказался осведомленным о намеченной смене 7-й Сибирской дивизии и писал такую записку: \"К-ру 28-го Сибирского полка. От командира II батальона 6 ф. с. п. Шлю для связи одного казака (конного разведчика. — А. С.) и для сведения сообщаю: Предполагается что с рассветом 6-й (?) полк перейдет вперед на фронт д. д. Олесино — Древеники, о чем будет особое распоряжение. Прошу сообщить, имеется ли у вас какое-либо в подобном смысле распоряжение? Подполковник Чернышенко\". Чернышенко сибиряки не оказали никакого доверия. Но вскоре после 8 ч. утра в Пломпяны, где находился штаб 28-го Сибирского полка, прибыл Марушевский и сообщил, что он со своим полком получил в 4 час. утра приказание — сменить 7-ю Сибирскую дивизию от г. дв. Олесино до Мешкуцы, о чем в 8 ч. 25 м. утра командир 28-го полка донес в штаб 7-й Сибирской дивизии.

7-я Сибирская дивизия не имела относительно смены никаких распоряжений от своего начальства. Ген. Флуга уменьшение глубины его группы, связанное с значительным сокращением числа дорог, которыми она могла пользоваться и которые шли параллельно его центру и правому флангу, совершенно не устраивало. Выяснить недоразумение в штабе 10-й армии не было возможности, так как штаб армии переезжал в этот день из Ошмян на ст. Листопады и возобновил работу лишь с полуночи на 21 сентября. Так вопрос о смене и повис в воздухе. Марушевский действовал весьма разумно, но отнюдь не напористо. Его 7-й полк тоже провел очень беспокойную ночь. Согнанный моей просьбой о помощи с квартиробивака у Марьянова, 7-й полк около 2 час. ночи переправился у с. Палоши за р. Лошу, и только что где-то облюбовал себе местечко для отдыха, как получил приказ штаба дивизии — идти сменять 7-ю Сибирскую дивизию. Марушевскому были подчинены и два полка 4-й Финляндской дивизий — 15-й и 16-й, представлявшие каждый не более 4 рот. Надо было вступить в командование ими; до рассвета сменить сибиряков все равно было трудно, и 7-й, 15-й и 16-й полки медленно потянулись на участок 7-й Сибирской дивизии. В действиях Марушевского в это утро, несмотря на разговоры о наступлении, сквозило желание, во избежание излишних потерь при смене днем, затянуть ее до вечера 20 сентября.

До Чернышенко, как и до капитана Р., долетели слухи о наступлении 3 полков Марушевского, и он сам имел возможность наблюдать их приближение. До сих пор он не сдавался ни на какие кляузы и давление, которое шло из 7-й Сибирской дивизии, и держал свой батальон в сухих окопах позади д. Мешкуцы. Но от Марушевского исходило своего рода — \"всем, всем, всем — наступаю\"; это \"иду на вы\" нужно было ему для того, что бы замаскировать отсутствие действия, избежать принесения оперативно совершенно бесплодных жертв, которые могли бы вконец расстроить слабый 7-й полк; в полном отсутствии энергии у 15-го и 16-го полков Марушевский был уверен. Такой прием уже удался Марушевскому 15 — 16 сентября, когда мы вели бой у Тартака, а 7-й полк был двинут дня контратаки на участок не желавшей больше и обороняться 4-й Финляндской дивизии.

Но Чернышенко принял наступление 7-го полка серьезно; а в таком случае обстановка изменялась, и он не выполнил бы своего долга, не заняв оставленных им ночью окопов впереди д. Мешкуцы. Занятие их оказало бы содействие 7-му полку и было исполнимо, так как, вопреки сообщениям 28-го Сибирского полка, ни в д. Мешкуцы, ни в наносных окопах впереди ее немцев не было.

Для уразумения последующих событий нужно иметь в виду полную негодность для приспособления к обороне расположенной внизу обгорелой Мешкуцы. Она прекрасно просматривалась с окружающих холмов как нами, так и немцами и не давала никакого укрытия. К тому же она существенно выдавалась перед общим фронтом сибиряков. Немцы заходили в нее ночью и днем 20 сентября, но сейчас же покидали ее, ознакомившись с ее невыгодами. Сам 28-й полк, настаивавший, чтобы мой II батальон занимал эту деревню, решительно изменил взгляд, когда вечером граница была изменена и д. Мешкуцы отошла к нему. Деревня Мешкуцы оказывается тогда впереди всей линии 28-го Сибирского полка, а позиция предназначенного занять ее II батальона 28-го Сибирского полка — как полукруг, выступающий перед общим фронтом, и командир этого батальона штабс-капитан Эсиг совершенно правильно выдвигает, как предпосылку для обороны д. Мешкуцы — значительное выдвижение всего фронта вперед.

Подстрекаемый начальством 7-й Сибирской дивизии и имея в виду наступление 7-го Финляндского полка, Чернышенко приказал в 8-м часу утра своему батальону занять старые окопы впереди д. Мешкуцы. Командир II батальона 32-го Сибирского попка, находившийся со своими ротами в роли американского наблюдателя около моего I батальона, писал: \"Командиру 28-го Сибирского полка. 20/IX. 8 ч. № 172, д. Задворники. Доношу, что на линии Мешкуцы — Задворники проследовали цепи финляндцев. Несмотря на это, по направлению Мешкуцы выслана разведка 1 взвод 5-й роты\". А командир 28-го Сибирского полка доносил в штаб дивизии в 8 ч. 25 м.: \"Правофланговый батальон 6-го Финляндского полка, вследствие настойчивого требования нашего начальника дивизии, занял свои окопы, левее 28-го полка, но дальше финляндцы сильно осадили назад\".

28-й Сибирский полк был очень доволен, что вытолкнул перед своим левым флангом II батальон 6-го Финляндского полка, хотя и ставил его в совершенно невозможное положение; за это он был жестоко наказан, так как вызвал катастрофу, которая, возрастая в степени, распространилась и на него. Штукатуров так описывает происшествие со II батальоном: \"Утром мы ожидали, что противник откроет артиллерийский огонь по нашим окопам и разрушит их, а потому каждый, кто как мог, улучшил свои окопчики. Место явно было выбрано неудобное, но нам приказали сидеть именно здесь, и мы сидели\".

\"Вскоре в лесок (к г. дв. Дровеники. — А. С.) потянулись неприятельские кухни и обозы, но мы ничего не могли поделать, кроме того. что докладывали каждый раз ротному командиру. Результата не было, и немцы ездили в лес и из леса и ходили колоннами. Бездействие нашей артиллерии вызвало досаду солдат, тем более, что немцы и по одному человеку не жалеют выпустить снаряды. А мы по такой хорошей цели не открывали огня; ружейные пули, которые мы усердно выпускали, давали мало поражений на такой дистанции. Часов около 10 противник открыл частый и меткий огонь из орудий по нашим окопам. Страшный треск рвущихся снарядов оглушил меня. Кругом нас настолько изрыло землю снарядами, что дерном и землей с ног до головы засыпало нас. Несколько окопов было разбито. Человека четыре убило и несколько ранило\".

\"Несколько человек, схватив винтовки, побежали в другое место, я решил остаться до конца, положась на волю господню. Когда противник перестал стрелять, я, оглянувшись, увидел, что в окопах осталось нас человек 15, а остальные убежали. Через полчаса или около этого противник опять открыл артиллерийский огонь и вместе с тем затрещал пулемет. Я посмотрел вперед, и хотя немцев близко не увидел, но, понимая, что такой незначительной горстью людей нельзя защитить окопов, я побежал вместе с оставшимися со мной стрелками к деревушке (Мешкуцы. — А. С.). Придя в деревушку, я присоединился к ротному командиру\".

\"Видя, что мы отходим, другие роты тоже показались из окопов и побежали. Таким образом началось общее, беспорядочное отступление. Ротные командиры бродили без солдат. Мы пробежали мимо батареи, которая все еще продолжала стрелять. Видя, что мы отходим, батарея быстро подала передки и ускакала. Мы кое-как начали разбираться и строиться. Я нашел подпрапорщика своей роты и вместе с ним присоединился к остатку роты. Мы составили как бы отделение… страшно хотелось хлеба покушать: его не получали трое суток, а пищу два дня. Но куска хлеба взять было негде\".

Командир II батальона, встретив группу с Штукатуровым, направил их в резерв, к штабу полка, где пришлось до вечера таскать цинки с патронами и выносить раненых. Добросовестного Штукатурова мучили угрызения совести: \"в то время, как мои товарищи по роте, может быть, сражаются, я хожу, как бродяга\". Действительно, оба прапорщика, уцелевшие в II батальоне, с кучкой из 50 стрелков удержались в окопе за д. Мешкуцы. Как только самая сильная волна паники миновала, они организовали разведку д. Мешкуцы. С наблюдательных пунктов батареи 7-й Сибирской артиллерийской бригады сообщали, что стрелки доходят до д. Мешкуцы и из-за углов засматривают в окна уцелевших изб очевидно ожидая встречи с немцами. Затем в деревню вошла партия немцев, которая была быстро выкурена нашими батареями. А сибирская батарея, которую согнало начавшееся бегство, была выдвинута к востоку от Мешкуцы как раз для выполнения пожелания Штукатурова — обстрела сообщений между леском и с. Древеники, и очень удачно расправилась с большой колонной из артиллерии и обозов. Но если уже Штукатуров стал критиканствовать, то значит настроение было плохое.

Находившийся в с. Задворники соглядатай — командир II батальона 32-го Сибирского полка в атмосфере благодушия моего резервного батальона уже очень скоро после возникновения отступления II батальона 6-го полка оценивал обстановку спокойно: \"Командиру 28-го Сибирского полка. 20/IX. 10 ч. 55 м. Доношу, что положение изменилось, и в прорыве развернулись части финляндских полков. Прорыва нет. Остаюсь на старом месте и буду действовать в критическую минуту\".

Эта справка понадобилась вероятно вследствие следующего панического донесения: \"Командиру полка (28-го. — А. С.) Командира IV батальона 20/IX. 9 ч. 30 м. утра, № 184. Доношу, что влево от меня войска бегут, оголив мой левый фланг. Приказал загнуть фланг (т. е. сам распорядился об отступательном движении в момент возникновения паники! — А. С.); но это лишь временная мера, так как немцы обойдут (!! — А. С.). Прошу распоряжений об обеспечении меня слева\".

20 сентября в 12 ч. 50 м. начальник штаба 7-й Сибирской дивизии доносил: \"Около 9 час, утра расположенный левее 28-го полка 6-й Финляндский полк под влиянием артиллерийского огня отошел, очистив свои окопы, которые заняли немцы. Поражаемый с фронта и флангов, 28-й полк также стал отходить. Принятыми мерами отходящие части 28-го полка остановлены и направлены для занятия своих прежних окопов. 7-й Финляндский полк также перешел в наступление для занятия утраченного финляндцами положения.

2042. Дьяконов\".

В реляции командира IV батальона 28-го Сибирского полка говорится: \"В 7 час. утра финляндцы снова были потеснены назад и пришлось снова загибать левый фланг боевого расположения IV батальона. В 9 час. утра финляндцы, стоявшие левее меня и целую ночь то уходившие, то вновь возвращавшиеся на свое место (это указание очевидно нужно командиру батальона для оправдания ряда его панических докладов по телефону ночью), почему-то бросились на 9-ю и 11-ю роты и с пулеметами через эти окопы начали бежать, увлекая за собой 9-ю, 16-ю и 14-ю роты. 15-я рота отходить стала последней, увлекаемая общим натиском бегства финляндцев и сбитых ими 9-й, 16-й, 14-й рот. Я восстановил порядок с большим трудом и затратой времени под огнем артиллерии и свистом пуль. 13-я рота оставалась на месте в старых окопах левее 27-го Сибирского полка и с места не двигалась. IV и III батальонам приказано занять д. Мешкуцы; — д. Мешкуцы занимают немцы. — К 20 час. д. Мешкуцы занята IV и III батальонами\". Реляция указывает, что сейчас же после бегства началось наступление 7-го Финляндского полка.

В реляции III батальона 28-го Сибирского полка значится (выдержки): \"Около 10 час. утра финляндцы бросились назад, затем 16-я рота, 9-я, 12-я, 14-я роты. 15-я задержалась на некоторое время и в порядке последней стала отходить. Отступление — неожиданно и огульно. Сильный артиллерийский огонь по отступающим. Немедленно навести порядок невозможно. Через полчаса собрал и стал наступать. Около 13 час. дня, обгоняя меня, стали наступать части 7-го Финляндского полка. Д. Мешкуцы из-за 6-го полка была занята немцами. Наступать на нее — III и IV батальонам. Около 15 час. наступление в ходу, разведчики уже занимают д. Мешкуцы; наступление затянулось до сумерок. Начали окапываться — в 22 часа.\"

Вот как описывал эту панику командир 27-го полка, занимавший правый участок 7-й Сибирской дивизии. Его донесение от 12 час. 20 сентября за № 273 гласит: \"Командир 9-й роты сообщил, что 28-й полк бросает свои позиции, так как стоявший левее его 6-й Финляндский полк оставил свои позиции. Противник, заметив отход 28-го полка, открыл по его цепям шрапнельный огонь, отчего цепи 28-го полка беспорядочно побежали. Пехота противника заняла д. Мешкуцы и стала обстреливать во фланг 9-ю роту. Командиру 9-й роты подпоручику Скороплясу стоило большого труда удержать своих стрелков на месте. О занятии Мешкуцы немедленно было передано артиллерии, и она выбила своим огнем немцев из д. Мешкуцы. К этому времени было получено приказание ген. Флуга, чтобы 7-й Финляндский полк немедленно двигался и занимал позиции 6-го Финляндского полка, войдя в связь с 28-м Сибирским полком. Но ввиду того, что 28-й полк бежал, 7-й Финляндский полк принял правее и пошел цепями на мой левый фланг. Туда же были двинуты 2 роты резерва батальона и остатки разбежавшегося III батальона 32-го Сибирского полка, находившегося у меня в резерве за левым флангом. Сейчас положение восстановлено, я нахожусь в тесной связи с 7-м Финляндским полком, и как сейчас сообщил командир 7-го Финляндского полка, его левый фланг вошел в связь с 26-м Сибирским полком. Кроме того командир 7-го Финляндского полка сообщил, что он получил сведения, им еще не проверенные, что 6-й и 8-й Финляндские полки заняли позицию от Мешкуцы — севернее Задворники — г. дв. Дровеники\".

\"Как только мне доложили, что 28-й полк бежит по направлению к д. Пломпяны, где нахожусь я, я приказал конноразведочной команде рассыпаться лавой, ловить всех бежавших, останавливать их\". \"Находившийся у меня в резерве батальон 32-го полка, по примеру своих соседей тоже рассыпался по всему полю, но был собран и в настоящее время находится на моем левом фланге в резерве\".

Очень хорошо сказано, что левый фланг 7-го Финляндского полка вошел в связь с 26-м Сибирским полком. Но последний располагался в с. Палоши и д. Бурбишки, в 3 км за фронтом 6-го Финляндского полка. И еще лучше успокоительное, но \"непроверенное\" сообщение Марушевского, что 6-й и 8-й Финляндские полки занимают позицию от Мешкуцы — севернее Задворники — г. дв. Дровеники.

В реляции 7-й Сибирской дивизии об этой панике деликатно говорится, что вследствие угрожающего положения, занятого немцами по отношению к 28-му Сибирскому полку, \"левый фланг его поспешно отошел\".

Вот другое показание о панике, написанное черев 2 дня непосредственным свидетелем, командиром ближайшей роты 27-го Сибирского полка: \"К-ру III батальона 27-го Сибирского стр. полка

22/IX 1915 г.

№ 41,

из з. Чубейки.

Доношу, что с 19-го на 20-е занял позицию восточнее д. Мешкуцы на высоте; к моей роте примыкал правый фланг 28-го Сибирского стр. полка. 7 сентября около 12 час. дня (в действительности в 11-м часу — А. С.) усилилась перепалка как ружейная, так и артиллерийская по участку 28-го полка и по моему участку. Через некоторое время я заметил, что из окопов 28-го полка люди уходят и даже убегают. 13-я рота 28-го Сибирского полка тоже ушла, осталось только человек 10, которые перешли в окоп моей роты. 13-я рота названного полка примыкала к моей роте. Дабы обеспечить свой левый фланг и не дать немцам занять часть высоты, которую занимал 28-й Сибирский полк, я велел занять окопы 13-й роты 28-го Сибирского полка ротам III батальона 32-го Сибирского стр. полка, но 2 прапорщика, которые состояли при этом батальоне (численность батальона 32-го Сибирского полка составляла 200 человек, как сообщил капитан, командир 11-й роты), не заняли со своими ротами брошенных окопов и не исполнили ни моей просьбы, ни приказания и находились все время за горкой, не зная, что им делать или уходить назад или стоять под горой. Я, видя, что ничего не поможет, увещаниями увлек часть людей 32-го полка — человек 15 — в окопы 13-й роты 28-го Сибирского стр. полка, оставленные 13-й ротой, и поставил подпрапорщика вверенной мне роты Вовченко, который начал обстреливать с высоты немцев, стремившихся занять окопы, оставленные 28-м Сибирским стр. полком, а также не допускать занять высоту, которую занимала 13-я рота 28-го Сибирского стр. полка; остальные люди 32-го Сибирского стр. полка или остались в землянках, или ушли назад. Прапорщик (неразборчиво) ушел и явился к месту резерва только вечером. Батальон 32-го Сибирского стр. полка состоял резервом при нашем полку и был расположен за левым флангом полка.

Командир 9-й роты 27-го Сибирского стр. полка подпоручик Скоропляс\".

Несомненный интерес представляет и следующее показание, написанное одновременно с предыдущим, командиром III батальона 27-го Сибирского полка: \"22/IX 1915 г.

№ 334.

Полковнику Афанасьеву — подполковник Элерт из Чубейки.

Около 12 час. дня (во всяком случае время точно определить не могу) я увидел сначала одиночных людей, убегающих с позиции в тыл, потом довольно стройные цепи, идущие, слегка пригибаясь, тоже с позиции в тыл. Как я знал, это были цепи частей 28-го Сибирского стр. полка, оставившие свои позиции и отходящие в тыл. Так как левый фланг вверенного мне батальона оставался обнаженным, а немцы, заметя отход 28-го Сибирского стр. полка с позиции, повели наступление с целью занять окопы, смежные с 9-й ротой, я бросился к отходящим цепям и, ругая их, старался остановить; офицеры 28-го полка тоже старались остановить цепи, но увещевания очевидно не помогли, и нижние чины продолжали идти назад.

Возмутительно было то, что нижние чины 28-го полка шли без особого чувства страха — довольно стройно, по временам многие останавливались рвать горох и равнодушно жевали. Я приказал выдвинуть пулемет и обстрелять всю эту массу; услыхав пулеметный огонь и свист пуль, все отступающие цепи повернули и пошли назад, но, как оказалось впоследствии, скрывшись с глаз, повернули налево и ушли в тыл. На горке впереди меня осталась только одна рота 28-го полка, которая окопалась и кажется наступала с Финляндским полком. Резервом за III батальоном стоял батальон 32-го полка. Когда части 28-го полка оставили занимаемую ими позицию, я приказал командиру 9-й роты подпоручику Скороплясу оставленные окопы заняты батальоном 32-го полка, то же приказание передал командиру названного батальона. Командир батальона 32-го полка сказал мне, что все возможное будет сделано, но что у него в батальоне осталось не более 40 человек, а остальные разбежались. Придя на другое утро в д. Чубейки, я увидел этот батальон в строю, и там было не 40 человек, а по меньшей мере 200.

Подполковник Элерт\"{94}.

Из приведенных показаний видно, что своеобразная \"паника\" людей, не забывающих при бегстве из окопов нарвать по пути гороха, и сводившаяся по существу к отказу сражаться, распространилась и на резервы, стоявшие за 27-м Сибирским полком. Вероятно и последний полк покатился бы назад, а фронт III Сибирского корпуса — без всяких усилий немцев — покатился бы за р. Лощу, если бы позади 7-й Сибирской дивизии во второй линии, не оказались бы развернутыми 7-й, 15-й и 16-й полки Марушевского. Для последнего было ясно, что все бегство происходит без серьезного участия немцев. 15-му Финляндскому полку Марушевский приказал занять брошенные 28-м Сибирским полком окопы, а остановленным частям 28-го полка — возвратиться и занять окопы II батальона 6-го Финляндского полка, подлежавшего смене, на что 28-му полку потребовалось 9 час.; выдвижение его на 2,5 км — с линии Бурбишки — Пломпяны к Мешкуцы, вне ружейного обстрела и под слабым случайным артиллерийским, потребовало время с 13 до 22 час., настолько этот полк был расстроен. Фактические потери 28-го Сибирского полка в этом бою около 50 человек, т. е. 2,5 % его состава. Офицеры его, как значилось в донесении командира IV батальона, были все \"живы и здоровы\".

В V Кавказском корпусе с рассветом 20 сентября установилась спокойная атмосфера; штаб V Кавказского корпуса отрицал паническую информацию III Сибирского корпуса: \"20/IX.

Ген. Кублицкий (начальник 2-й Финляндской дивизии. — А. С.) доносит от 11 час. дня, что 6-й полк отошел от д. Мешкуцы не за реку Лошу, а лишь на незначительное расстояние, не более полукилометра. В настоящее время положение восстановлено. На фронте 8-го полка противник ведет атаки (вероятно перепалки из-за наступления 2 рот 6-го Финляндского полка на г. дв. Древеники. — А. С.), нами отбиваемые. Командир корпуса приказал ген. Дельсалю (начальник гвардейской стр. бригады. — А. С.) поддержать ген. Кублицкого.

12 ч. 20 м.

1444. Половцев\".

При этом V Кавказский корпус считал, что он фактически сменил часть 7-й Сибирской дивизии: \"На фронте 2-й Финляндской дивизии 7-й полк, выдвинутый к с. Пломпяны для смены 28-го Сибирского полка, содействовал атаке 6-го Финляндского полка, направленной для обратного завладения д. Мешкуцы и занял позицию от бугров у Шмильги до д. Мешкуцы. В настоящее время фронт 7-го и 6-го полков обстреливается сильным артиллерийским огнем. На фронте 8-го полка спокойно. Правый фланг гвардейских стрелков и 5-й Финляндский полк — сильный огонь. 5012. г. дв. Сержанты. Половцев\".

Но если V Кавказский корпус полагал, что его правое крыло дотягивается до Шмильги, то III Сибирский корпус с таким же правом утверждал, что его левое крыло растянуто до с. Задворники включительно. Действительно, там 7-й Финляндский полк расположился в затылок 27-му Сибирскому полку, а здесь I батальон 32-го Сибирского полка и 3 батальона 26-го Сибирского полка стояли в затылок 6-му Финляндскому полку. Недоразумение недоразумением, но, казалось бы, положение стыка должно было бы стать спокойным, если не только никакого разрыва не было, но на протяжении 4 км фронт одного корпуса перекрывал другой. Но фактическое положение — материальные условия — значат очень мало, если нервы и вся психика пришли в полное расстройство. Штаб Флуга всю ночь бомбардировался сообщениями об уходе 6-го Финляндского и оголении стыка. В 9 час. за № 4995 последовало новое сообщение штаба III Сибирского корпуса о неустойке 6-го Финляндского полка. \'То же — в 13 час. за № 5004, хотя после 10 ч. 30 м. в 6-м Финляндском полку никаких колебаний не было. Приведу очень небольшую часть последующих тревожных донесений о 6-м Финляндском полку: \"14 ч. 5 м. Водворили II батальон 6-го полка и 28-й полк — опять начинают отходить. 2043. Дьяконов\" (начальник штаба 7-й Сибирской дивизии. — А. С.).

\"14 ч. 35 м. Роты II батальона подходят к д. Мешкуцы. Слева никого нет. Выдвигается за II батальоном IV батальон. III батальон наступает правее II и IV батальона и держит связь с 27-м полком. Гембицкий\" (командир 28-го Сибирского полка — все неверно. — А. С.).

\"15 ч. 15 м. Финляндцы опять обнажили фронт левее 28-го полка, приняты меры их вернуть. Прапорщик Лавринович\" (из штаба 28-го Сибирского полка. — А. С.).

\"16 ч. Влево связи нет. Патроны на исходе. Гембицкий\"

\"16 ч. 10 м. Финляндцы сзади уступами. 2045. Дьяконов\".

\"17 ч. 35 м. Дер. Мешкуцы занята, но за деревней к северу имеются немецкие окопы с пулеметами. Роты укрепляют занятое положение. Гембицкий\".

Особенно пугало Гембицкого, временно командующего 28-м полком, то обстоятельство, что на почти недоступном болоте левее его участка 6-й Финляндский полк не держал ни одного человека, а дальше лес скрывал обзор. Он ожидал каждую минуту, что немцы откроют огонь и его полк уйдет с поля сражения; поэтому в самые спокойные минуты он считает необходимым подготовить предполагаемое бегство и начать сочинять на соседа и в то же время дает совершенно неверную информацию о своих батальонах. Они за весь день не стреляли — откуда патронный кризис? Затем впереди него находится в его старых окопах, куда \"наступает\" III батальон, 15-й Финляндский полк, как видно из кроки командира его же II батальона. Затем д. Мешкуцы занята в 17 ч. 35 м., но не его частями, а II батальоном 6-го полка, к которому подошли только разведчики сибиряков.

В общем весь бой идет на бумаге. Неточность информации увеличивается вследствие того, что штабы 7-й и 8-й Сибирских дивизий находятся далеко — один в 11 км, другой — в 7 км, а штаб III Сибирского корпуса в 27 км, по воздуху от фронта боя (штаб 2-й Финляндской дивизии — 3 км штаб корпуса — 5 км). Но ведь в сибирских штабах дивизий имелись молодые генштабисты: в 7-й — капитан Лазаревич, в 8-й — штабс-капитан Корк; не делается ни малейшей попытки выслать их на фронт для получения правильной ориентировки, силы их расходуются на то, чтобы умышленную чепуху нервно расстроенных людей с фронта размножать в десятках экземпляров, рассылая по телеграфу и телефону во все стороны.