Барт рванулся к ней и столкнул Синди с маминых колен. Синди упала и разревелась. Она побежала к маме, и мама с Синди на руках нависла над Бартом:

— Барт, объясни, почему ты это сделал?

Он с усмешкой посмотрел в ее лицо и, не оглянувшись, вышел.

— Мам, — сказал я, когда она успокоила Синди и уложила ее в постель, — Барт помешался. Скажи папе, чтобы нашел ему любого врача, но пусть он останется там, пока его не вылечат.

Я видел раньше ее слезы, но никогда не видел еще, чтобы она так отчаянно, так бессильно рыдала.

И я, вместо папы, держал ее в объятиях и успокаивал. Это придало мне сил и гордости: я почувствовал себя взрослым и решительным. Я чувствовал ответственность за нее.

— Джори, Джори, — всхлипывала она, — почему Барт так ненавидит меня? Что я сделала?

Что я мог ответить? Я сам хотел бы знать, почему.

— Может быть, лучше подумать, почему Барт не такой, как я, потому что я скорее умру, чем заставлю тебя страдать.

Она обняла меня.

— Джори, моя жизнь представляется мне сплошным препятствием к счастью. И я чувствую, что если случится еще одно несчастье, то я сломаюсь… поэтому я не могу допустить, чтобы оно случилось. Люди столь сложны, Джори, особенно взрослые люди. Когда мне было десять лет, я думала, что взрослым жить легко: у них есть сила, власть, на их стороне права… Я никогда не думала, что быть взрослой и растить детей так трудно. Но не таких детей, как ты, конечно, милый…

Я уже знал, что ее жизнь была полна грусти и разочарований; что она пережила потерю родителей, затем Кори, Кэрри, моего отца — и потом своего второго мужа.

— Дитя моего отмщения, — прошептала она про себя. — Все время, пока я носила Барта, я не переставала ощущать свою вину. Я так любила его отца… и я же способствовала его смерти.

— Мама, — спросил я, внезапно озаренный догадкой, — может быть, Барт чувствует твою вину, когда ты глядишь на него… как ты думаешь?

Часть третья

ЯРОСТЬ МАЛЬКОЛЬМА

Солнечный свет упал мне на лицо, и я проснулся. Одевшись, я ощутил себя много моложе Малькольма, чему был, надо признаться, рад. С другой стороны, мне стало грустно, потому что Малькольм был столь беззащитен…

Отчего я не дружил с мальчиками своего возраста? Почему я был не такой, как все? Почему ко мне привязывались старики? Теперь, когда я знал, что Эппла украла моя бабушка, все ее слова о любви ко мне не имели никакого значения. Нужно было признаться себе, что у меня оставался отныне один друг — Джон Эмос.

Я вышел и слонялся до завтрака по окрестностям: вдыхал все запахи земли, рассматривал все сущее, что боялось меня теперь при свете дня, бросалось от меня наутек. Откуда-то выскочил кролик и побежал прочь, как сумасшедший, хотя, видит Бог, я не причинил бы ему никакого зла, никакого…

За завтраком все глядели на меня так, будто ждали от меня какой-то чудовищной выходки. Папа даже не спросил у Джори, как он сегодня себя чувствует, сразу обратился ко мне. Проклятый изюм! Я мрачно смотрел на свою остывшую запеканку. Ненавижу изюм!

— Барт, я задал тебе вопрос. И так знаю.

— Я в порядке, — не глядя на папу, ответил я.

Отец всегда просыпается в прекрасном настроении и никогда не бывает хмур по утрам, как я или как мама.

— Мне бы только хотелось, чтобы мы наняли хорошую кухарку. Или пусть лучше мама готовит сама для нас, как другие мамы. Потому что то, что готовит Эмма, невозможно есть ни человеку, ни животному.

Джори пристально посмотрел мне в глаза и поддел меня под столом ногой, намекая, чтобы я держал язык за зубами.

— Эмма не готовила эту запеканку, Барт, — ответил отец. — Это готовая пища из упаковки. И, помнится, до этого утра ты всегда любил, когда много изюма. Ты даже выпрашивал его у Джори. Но если этим утром изюм так тебя раздражает, не ешь его. А почему у тебя нижняя губа кровоточит?

Черт, правда что ли, или ему кажется? Врачам всегда везде мерещится кровь, потому что они режут людей.

Джори взялся ответить за меня.

— Он изображал волка этим утром до завтрака. Догадываюсь, что он погнался за кроликом, чтобы откусить ему голову, и укусил сам себя. — Джори ухмыльнулся, явно довольный моим глупым видом.

Но что-то здесь было не так, потому что никто даже не спросил, почему это я изображал волка. Они все глядели на меня так, будто знали, что я способен на любую глупость.

Я слышал, как мама с папой шептались обо мне. Слышал, как доктора говорили вполголоса что-то насчет новой головы.

Я не позволю им! Они не посмеют!

Мама вышла в кухню поболтать с Джори, пока папа заводил в гараже машину.

— Мама, мы и вправду поедем на спектакль? Она взглянула на меня обеспокоенно, затем выдавила из себя улыбку и произнесла:

— Конечно. Я не могу разочаровать студентов, их родителей и всех других людей, ведь они уже купили билеты. Дураки всегда в разлуке с деньгами. Джори сказал:

— Думаю, надо позвонить Мелоди. Вчера я сказал ей, что шоу может не состояться.

— Джори, почему ты это сделал?

Он глядел на меня так, будто это я был во всем виноват: даже в том, что шоу все-таки состоится. Нет, я не поеду! Даже если они вспомнят обо мне и будут упрашивать. Я не желаю смотреть этот глупый балет, где все только танцуют и не говорят ни слова. Это будет даже не Лебединое озеро, а какая-то глупейшая, тупейшая Коппелия.

Папа зашел в дом, потому что, как всегда, что-то позабыл.

Услышав разговор, он заметил мимоходом:

— Наверное, ты там будешь исполнять принца?

— Ты, папа, разве не знаешь, что в Коппелии нет роли принца? — рассмеялся Джори. — Я там почти все время в кордебалете, но вот мама будет потрясающа! Она сама сделала хореографию своей партии.

— Что? — взревел папа, оборачиваясь к матери. — Кэти, ты же знаешь, что недопустимо танцевать с таким коленом! Ты мне пообещала, что не будешь больше выступать на сцене! В любой момент колено может подвести тебя, и ты рухнешь прямо на сцене. А еще одно падение может для тебя означать конец всей жизни: станешь парализованной.

— Ну, пожалуйста, еще один раз, — умоляюще попросила мать, как будто вся ее жизнь от этого зависела. — Я буду играть просто механическую куклу, сидящую в кресле; не надо раздувать историю из ничего!

— Нет! — опять взревел отец. — Если в этот раз тебя не подведет твое колено, ты будешь думать, что у тебя все в порядке и тебе все можно. Тебе захочется еще раз повторить свой успех, и ты опять будешь подвергать себя опасности. Еще одно падение, и ты сломаешь ногу, таз, спину… все это уже было, ты же знаешь!

— Назови еще все подряд кости в моем теле! — закричала она на отца, а я в тот момент отчаянно думал об одном: если она сломает себе что-нибудь и не сможет больше танцевать, она будет все время оставаться дома со мной.

— Честное слово, Крис, иногда мне кажется, что я — твоя рабыня, так ты ведешь себя со мной! Погляди на меня. Мне тридцать семь, и очень скоро я буду стара, чтобы танцевать. Дай мне почувствовать себя полезной, как ты сам себя любишь ощущать. Я должна там танцевать — хотя бы еще один раз.

— Нет, — еще раз сказал он, хотя уже и не так твердо. — Если я сейчас сдамся, это никогда не кончится. Ты будешь и дальше настаивать…

— Крис, я не намерена умолять тебя… Я не студентка, доказывающая, что может сыграть роль, и я еду, хочешь ты этого или нет! — Она бросила на меня такой взгляд, что мне показалось, будто ее больше волнует, что я думаю по этому поводу, чем что думает по этому поводу отец.

А я был счастлив, очень счастлив… потому что она должна упасть! Глубоко внутри я был уверен, что одного моего желания будет достаточно, чтобы она упала. Я буду сидеть в публике и не буду отрывать от нее властного взгляда — она подчинится мне. Я буду играть с ней: я научу ее ползать и обнюхивать землю, как индеец или как собака, а она будет удивлена тем, как много можно узнать по запахам.

— Я говорю не о каком-то пустяковом растяжении, Кэтрин, — продолжал гневный муж. — Всю свою жизнь ты жила своей профессией и не придавала значения боли, получая слишком много стресса от успехов. Но настает время, когда пора подумать о том, что благосостояние всей семьи зависит от твоего здоровья.

Я досадовал на отца, что он из-за своей вечной забывчивости вошел и услышал слишком много. Мать даже не удивилась, что он снова забыл свой бумажник, хотя, как врач, должен был бы иметь хорошую память. Она отдала бумажник, который остался лежать возле тарелки, язвительно улыбнулась и сказала.

— И это повторяется каждый день. Ты идешь в гараж, включаешь мотор и только тут вспоминаешь, что забыл бумажник.

Он ответил с той же язвительностью:

— Я делаю это специально, чтобы иметь возможность вернуться и дослушать все то, что ты мне не сказал а еще. Он положил бумажник в боковой карман.

— Крис, я вовсе не хочу идти против твоей воли, но я не могу себе позволить, чтобы все прошло, как второсортный спектакль. Кроме того, это большой шанс для Джори — его первое соло…

— Хотя бы раз в жизни, Кэтрин, послушай меня… Рентген показал, что хрящ сломан, и ты сама жалуешься на хронические боли. Ты не танцевала на сцене уже много лет. Хроническая боль — это одно дело, острая боль — другое. Ты хочешь ее заработать?

— О, эти медики! — вздохнула она. — Как вы все время помните о бренности и хрупкости человеческого тела. Да, у меня повреждено колено, и что из этого? Все мои ученики постоянно жалуются на боли там и сям. Когда я преподавала в Южной Каролине — так было, и когда в Нью-Йорке — так было, и в Лондоне… но что для танцора — боль? Нечто столь незначительное, что и мысли не возникает, чтобы с этим считаться…

— Кэти!

— Колено не болит уже полных два года, даже более. Разве я жаловалась на боль или спазмы? Признайся, что нет!

Папа молча вышел из кухни и пошел снова в гараж.

В порыве она бросилась за ним следом, а я следом за ней, желая услышать конец этого спора, надеясь, что она настоит на своем. И тогда — тогда она будет моя.

— Крис, — закричала она, раскрывая дверцу радом с водителем и бросаясь Крису на шею. — Не уезжай таким рассерженным. Я люблю тебя, уважаю и клянусь тебе, что это будет мое самое последнее представление. Клянусь, что я никогда, никогда больше не выйду на сцену. Я… я знаю, почему мне необходимо оставаться дома… я знаю.

Они поцеловались. Я никогда не видел еще взрослых, которые так любили бы целоваться, как они. Она выходила из машины, все еще гладя его по щеке, нежно глядя ему в глаза. Напоследок она еле слышно проговорила:

— Это мой единственный шанс профессионально станцевать с сыном Джулиана, дорогой. Взгляни на Джори, и ты увидишь, как он похож на Джулиана. Я сама сделала хореографию па-де-де, в котором я танцую механическую куклу, а он — механического солдатика. Это лучшее мое творение. Я хочу, чтобы ты был там, чтобы ты гордился своей женой и сыном. Я не желаю, чтобы ты оставался дома, досадуя и думая о моем колене. Честное слово, я вполне окрепла и не чувствую никакой боли!

Она гладила его, целовала, и я понял, я увидел, что он любит ее больше всего на свете, больше, чем нас, даже больше, чем себя самого. Дурак! Последний идиот, кто любит так женщину!

— Ну хорошо, — сказал он. — Только это действительно в последний раз. У тебя не было практики много лет, а это опасно. Ты даже на тренировках слишком нагружаешь это колено, так сильно, что другие сочленения могут также пострадать.

Я наблюдал, как она вышла из машины, повернулась к нему спиной, все еще отчего-то медля, и произнесла грустно-грустно:

— Когда-то мадам Мариша сказала мне, что для меня вне балета жизни нет, и я тогда отказалась в это поверить. Теперь, похоже, настает время, когда я смогу в этом убедиться.

Прекрасно!

Ее последние слова возродили в нем новую идею. Облокотясь на дверцу машины, он спросил:

— Кэти, а как насчет книги, которую ты собиралась писать? Как раз время начать…

Тут он заметил меня и пристально поглядел на меня:

— Барт, помни, что тебя здесь все любят, тебе не о чем беспокоиться. Если ты чувствуешь неприязнь к кому-нибудь, ты должен просто сказать об этом мне или матери. Мы тебя всегда выслушаем и сделаем все, чтобы ты был счастлив.

Счастлив? Я буду счастлив только тогда, когда он исчезнет из ее жизни навсегда. Я буду счастлив только вдвоем с мамой, когда она будет моя — только моя. И вдруг… я вспомнил того старика… двух стариков. Ни один из них не желал, чтобы она оставалась в живых… ни один. Я бы хотел быть как они, особенно таким, как Малькольм. Я бы предпочел, чтобы Он был в гараже, поджидая, когда уедет отец, а я бы остался один. Он любил, когда я бывал один, когда я был одинок, унижен, печален, сердит… сейчас бы, наверное, Он улыбался.

Не успели уехать мама с Джори, за ними папа, как Эмма снова начала злить и поучать меня.

— Барт, стер бы ты эту кровь с губы. Так и будешь кусать сам себя? Порядочные люди берегутся случайных увечий и ран.

Что она знает обо мне? Что она понимает? Я не чувствую боли и поэтому кусаю губы. Мне нравится вкус крови.

— Я скажу тебе одно, Бартоломью Скотт Уинслоу Шеффилд; если бы ты был моим сыном, ты бы давно отведал, какая тяжелая у меня рука. Я знаю, что тебе нравится мучить людей и делать любые гадости, только бы обратить на себя внимание. Не надо никаких психиатров с их дипломами, чтобы понять это!

— Заткнись! — заорал я.

— Не смей орать на меня и говорить со мной в таком тоне! Я поставлю тебя на место. Это ты виноват во всех ужасных событиях в этом доме. Это ты разбил ту дорогую статуэтку, приз твоей матери. Я нашла ее в мусоропроводе, завернутую в газету. Можешь высверлить на мне дыру, если хочешь, своим взглядом, я не боюсь тебя. Это ты удавил проводом Кловера, ты убил любимца своего брата. Позор! Ты подлый, злобный мальчишка, Барт Шеффилд, и неудивительно, что у тебя нет друзей — никто не желает дружить с тобой! Я сэкономлю твоим родителям тысячи долларов, если выдеру тебя так, чтобы ты две недели сидеть не сможешь!

Она нависла надо мной, а я почувствовал себя маленьким и беззащитным. Я страстно желал быть не собой, а кем-то сильным.

— Попробуй только прикоснуться ко мне — я убью тебя! — холодным голосом сказал я.

Я встал, расставив ноги, и уперся руками для устойчивости в стол. Внутри я весь кипел от злости. Теперь я знал, как превращаться в Малькольма, как быть беспощадным, когда мне это понадобится. Глянь-ка, испугалась. Теперь ее глаза большие и испуганные. Я оскалился и показал ей зубы, а затем растянул губы в издевательской усмешке:

— Женщина, убирайся с глаз моих, пока я не вышел из себя!

Эмма в страхе отступила, а потом выбежала из дверей и побежала в холл, чтобы успеть защитить от меня Синди.

Весь день я выжидал. Эмма подумала, что я прячусь, как всегда, в своей норе, поэтому она оставила Синди в песочнице под старым дубом. Синди была в прелестном канопэ. Все лучшее в доме — для Синди, а ведь она всего-навсего приемыш.

Она захихикала, когда я подошел к ней, хромая; ей стало весело и показалось, что я прикидываюсь для того, чтобы развеселить ее. Взгляните-ка на ее ужимки. Она явно старается понравиться. Сидит тут почти нагишом, в одних коротеньких бело-зеленых шортах. Вырастет, как и все женщины, станет хорошеть и начнет вызывать в мужчинах против их воли самые темные побуждения. Грех… кругом грех. С легкостью, как и все они, предаст любящего ее человека, предаст и своих детей… Но… но если она не начнет хорошеть?.. Если она будет безобразной — тогда кого она сможет соблазнить? Тогда она просто ничего этого не сможет. Она никого не очарует и не соблазнит. Я спасу… я спасу всех ее возможных детей от того, что она может совершить в будущем. Это самое главное — спасти детей.

— Ба-а-ти… — проговорила она, улыбаясь, сидя и скрестив ножки, так что были видны ее шелковые трусики под шортами. — Ба-а-ти, поиглай? …Поиглай с Синди?

Пухлые ручки протянулись к моей шее. Бог мой, она пытается «соблазнить» меня! Всего двух лет от роду, и уже знакома со всеми порочными ухищрениями женщин!

— Синди! — позвала из кухни Эмма, но меня увидеть она бы не смогла, потому что я низко пригнулся и был загорожен кустами. — Синди, ты там в порядке?

— Синди строит песчаный замок! — неожиданно для меня самого ответил будто бы и не я, а кто-то маленький, подавая голос в мою защиту.

Синди протянула мне свое любимое песочное ведерочко и желто-красную лопатку для песка.

Я сжал в кармане рукоять своего ножа.

— Крошка Синди, — начал я, как можно ласковее, подползая к ней, — крошка Синди хочет поиграть в салон красоты, ведь правда, Синди?

— Ах, — захлопала в ладоши Синди, — ах, да.

Ее светлые волосы были чистые, шелковистые на ощупь. Я провел рукой по ее волосам и снял бант с ее «хвостика». Синди засмеялась.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал я, показывая ей красивую, инкрустированную перламутром рукоятку ножика. — Сиди, будто ты в салоне красоты… сиди и не шевелись, пока я тебе не скажу.

В комнате у меня был список новых слов, которые я должен был произносить по нескольку раз в день, тренироваться в написании и стараться использовать их по меньшей мере пять раз в день. Такое задание я дал сам себе, чтобы выглядеть, как взрослый, чтобы казаться им таинственнее.

Непреклонный. Это означало, что все меня боятся, а я всем отказываю.

Неизбежно. Означало, что рано или поздно придет и мое время.

Чувственный. Плохое слово. Оно означало ту дрожь, которую я чувствовал, когда случайно касался девочек. Надо покончить с этой чувственностью.

Я вскоре устал от этих взрослых слов, которые я долбил для того, чтобы добиться уважения взрослых. Устал от подражания Малькольму. Но самое страшное было то, что я начал терять себя — такого, каким я был раньше. Теперь я был вроде бы и не Барт. Но зато теперь, когда настоящий Барт уже почти ускользал, он не казался мне таким глупым и жалостливым, как раньше.

Я специально перечитал в дневнике Малькольма те страницы, где он был такого же возраста, как и я теперь. Да, он тоже ненавидел прекрасные светлые волосы своей матери, а потом и дочери, но тогда он еще не знал о своей «Коррин». Он писал:

\"Ее звали Вайолет Блю, и ее волосы напомнили мне волосы матери. Я возненавидел их. Мы ходили в один и тот же класс воскресной школы, и я обычно сидел позади нее и глядел на ее волосы, представляя себе, как когда-нибудь они прельстят мужчину, и он пожелает ее, как мою мать желал ее любовник.

Однажды она одернулась и улыбнулась мне, ожидая комплимента, но я посмеялся над ней. Я сказал ей, что ее волосы безобразны. К моему изумлению, она засмеялась и сказала:

— Но ведь они одного цвета с твоими волосами.

В тот же день я обрился наголо, а на следующий день я подстерег Вайолет Блю и — она пошла домой, рыдая, такая же лысая, как и я\".

Прекрасные шелковистые волосики, которые раньше принадлежали Синди, развевались по ветру. Она рыдала в кухне. Нет, не потому что я напугал или сделал ей больно. Этот крик Эммы сказал ей, что я сделал что-то дурное. Теперь Синди выглядела совсем, как я. Лохматая. Ершистая. И безобразная.

ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ

— Джори, — сказала мама, когда я вошел, — слава Богу, ты вернулся. Тебе понравился ланч?

— Конечно, мам, — ответил я, но она уже не обратила внимания на суть ответа, так она была занята последними приготовлениями.

Так всегда у нас бывало в дни представления: утром — репетиция, короткая передышка днем и представление — вечером. Еще, еще, скорее, как будто бы мир остановится, если ты не станцуешь свою партию на пределе возможного. А если мир на самом деле не остановится…

— Знаешь, Джори, — с воодушевлением проговорила мама, входя в комнату для переодевания, которую мы с ней делили, только она одевалась за экраном, — всю мою жизнь я жила только балетом. А этот вечер будет самым великолепным из всех для меня, потому что в этот вечер я танцую с моим собственным сыном! О, я знаю тебя, как танцора и танцевала с тобой, да, но этот вечер особенный! Теперь ты вырос профессионально настолько, чтобы танцевать соло. Пожалуйста, прошу тебя, сделай так, чтобы Джулиан в раю мог гордиться тобой!

Ну, конечно, я сделаю все, что смогу, я всегда выкладывался из последних сил. Вот и увертюра кончилась; поднялся занавес.

Перед первым актом воцарилась тишина. И сейчас грянет музыка — та, которую так любит мама и я; музыка, уносящая нас обоих в ту счастливую несбыточную страну, где могут свершаться чудеса, и всегда все кончается счастливо.

— Мам, ты выглядишь превосходно — прекраснее любой танцовщицы в этой труппе!

В самом деле, это так и было. Она засмеялась, а потом сказала, что я умею польстить женщине, и если так я буду действовать дальше, то стану Дон Жуаном нашего века.

— Внимательно слушай музыку, Джори. Не увлекайся счетом, чтобы не потерять мелодию: лучший способ поймать магию танца — чувствовать музыку!

Я был настолько возбужден и в напряжении, что, казалось, вот-вот взорвусь!

— Мам, я буду воображать, что мой любимый отец сидит в центре первого ряда.

Тут она побежала подсмотреть через занавес, сидит ли отец в зале.

— Его нет, — проговорила она после паузы печально, — и Барта нет тоже…

Но у меня не было уже времени думать об этом. Я услышал свое вступление и вышел на сцену с кордебалетом. Все шло прекрасно: мама стояла наверху на балконе, как прекрасная кукла — Коппелия, но реальная настолько, чтобы вызвать любовь даже издали.

Когда первый акт закончился, мама упала, едва дыша, на кресло. Она не сказала отцу, что будет танцевать еще и вторую партию — деревенской девушки Сванильды, влюбленной во Франца несмотря на его глупую любовь к механической кукле. Две роли она сделала — и сделала на славу: ведь она сама была хореографом, но две роли оказались уже не под силу ей. Конечно, папа ни за что не разрешил бы ей танцевать, если бы только он знал всю правду. Разве это не я помог ей обмануть его? Прав или не прав я был?

— Мам, как твое колено? — спросил я ее, мельком увидев гримасу боли на ее лице в перерыве между выходами на сцену.

— Джори, со мной все в порядке! — раздраженно бросила она, все еще надеясь увидеть в зале папу и Барта. — Почему их нет? Если Крис не приедет взглянуть на мой последний танец, я ему это никогда не прощу!

Я увидел папу и Барта как раз перед началом второго акта. Они сидели во втором ряду, и я мог бы поклясться, что Барта притащили сюда насильно. Он сидел с угрюмо выпяченной нижней губой и глядел на занавес, за которым вот-вот предстанет взорам мир грации и красоты; но грация и красота не означали в жизни Барта ничего такого, что они значили в моей, и при виде этого мира Барт еще больше нахмурится.

Наступил третий акт. Мама танцевала со мной; мы изображали механических кукол, поэтому на спинах у нас были большие заводные ключи. Мы вступили в танец, делая утрированные, неуклюжие па. Огромная зала, в которой доктор Коппелиус хранил свои изобретения, была таинственно-темной; к тому же драматизм обстановки усиливался голубой подсветкой. Я был уверен, что с маминой ногой что-то случилось, но она не подавала виду, не пропустила ни одного движения, пока мы с ней изображали оживление игрушек, заводя их по очереди ключами и вовлекая в свой танец.

— Мам, с тобой все в порядке? — спросил я шепотом, когда мы танцевали близко друг к другу.

— Не волнуйся, — улыбаясь, ответила она.

Правда, она и по действию пьесы должна была изображать кукольную улыбку.

Хотя я восхищался ее мужеством, я был обеспокоен. Я чувствовал из зала взгляд Барта, который считал нас ничтожными дураками и втайне завидовал нашим отточенным движениям.

Внезапно по изменившейся улыбке мамы я понял, что она чувствует непереносимую боль. Я старался держаться возле нее, но мне постоянно мешал танцор, изображающий игрушечного клоуна. Это должно было случиться. И этого как раз боялся папа.

Тут как раз по хореографии следовала серия пируэтов с подкрутками, в которых она пускалась в кручение по всей сцене. Чтобы это станцевать, необходима была четкая расстановка всех танцоров. Когда она раскручивалась возле меня, я попытался подстраховать ее. Я не мог этого видеть: такую боль она чувствовала. Но мама продолжала танцевать — она бы не позволила себе станцевать вполсилы. Несколько ободренный, я взлетел в пируэте и преклонил одно колено, предлагая руку и сердце кукле своей мечты. И тут у меня замерло сердце: один из пуантов у мамы развязался, и тесемки мешали ей!

— Лента, мам, посмотри на ленту на левой ноге! — громко сказал я, но за звуками музыки ей ничего не было слышно.

Один из танцоров наступил на лежащий на полу конец ленты. Мама потеряла равновесие. Она вытянула руки, пытаясь восстановить его, и может быть, преуспела бы в этом, но тут я увидел, как застывшая на ее лице улыбка превращается в немой крик боли; и она рухнула на пол. Прямо в центре сцены.

Люди в зале вскрикнули. Некоторые повставали с мест, чтобы видеть ее, упавшую, лучше. Как только вышел менеджер, и маму унесли за кулисы, мы продолжили свой танец.

Наконец, дали занавес. Я не пошел на поклоны. Но пробраться к маме оказалось не так-то просто. Страшно испуганный, я подбежал к отцу, державшему ее на руках, а тем временем окружившие их люди в белых халатах ощупывали ее ноги, чтобы выяснить, одна сломана или две.

— Крис, скажи, я тебе понравилась в танце? — спрашивала она все время, побледнев как полотно от боли. — Ведь я не испортила представление? Ты видел нас с Джори в па-де-де, не правда ли?

— Да, да, да, — отвечал он, вновь и вновь целуя ее и глядя на нее так нежно, будто вокруг них никого не было. Ее тем временем поднимали на носилки. — Ты и Джори были великолепны. Ты танцевала, как никогда; да и Джори был превосходен.

— Как видишь, в этот раз не было крови, — проговорила она перед тем, как устало закрыть глаза. — В этот раз я просто сломала ногу.

Мне это казалось бредом. Я постарался переключиться на выражение лица Барта, а Барт неподвижно смотрел на маму. Мне показалось, что он рад чему-то. Может быть, я обидел его? Или это не радость, а чувство вины?

Маму погрузили в машину скорой помощи, которая повезла их с отцом в ближайшую больницу. Я рыдал. Отец Мелоди пообещал отвезти в ту же больницу и меня, а затем вернуться за Бартом и отвезти его домой.

— Хотя я знаю, что Мелоди предпочла бы, чтобы Джори был дома, а Барт поехал вслед за мамой в больницу, — сказал он.

Палата мамы была вся уставлена цветами. Мама пришла в себя после обезболивающих средств и, оглядевшись, выдохнула:

— Я будто бы в саду. — Она слабо улыбнулась и протянула руки, чтобы обнять папу и потом меня. — Я знаю, что ты хочешь сказать мне, Крис. Но ведь пока я не упала, я танцевала неплохо, верно?

— Во всем виновата развязавшаяся лента, — сказал я, пытаясь защитить ее от папиного гнева. — Если бы не она, ничего бы не случилось.

— У меня не перелом? — спросила она у папы.

— Нет, дорогая, просто порваны связки и сломано несколько хрящей, но все уже прооперировано. — И он подробно, сидя на краю кровати, рассказал ей обо всех повреждениях, в серьезность которых ей так не хотелось верить.

Мама вслух рассуждала:

— Я никак не могу понять, каким образом она развязалась. Я всегда очень тщательно подшиваю ленты сама, никому не доверяя.

Она уставилась куда-то в пространство.

— У тебя что-нибудь болит? — спросил отец.

— Ничего, — ответила она досадливо, будто ее от чего-то отвлекли. — А где Барт? Почему он с вами не поехал?

— Ты же знаешь Барта. Он ненавидит больницы и больных, как, впрочем, и все остальное. Эмма позаботится о нем и о Синди. Но тебя мы все ждем домой, поэтому обещай слушаться своего врача, сестер и не упрямиться.

— А что случилось со мной? — нервно спросила она, и я насторожился тоже.

Всем нутром я чувствовал, что сейчас что-то страшное обрушится на нас всех.

— Колено твое совсем плохо, Кэти. Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что тебе придется передвигаться в инвалидном кресле, пока окончательно не заживут связки.

— Инвалидное кресло?! — она повторила это с таким ужасом, будто речь шла об электрическом стуле. — Что именно у меня повреждено? Ты что-то от меня скрываешь! Ты щадишь меня и не говоришь правды!

— Когда врачи установят точный диагноз, тебе все скажут. Но одно можно с определенностью сказать уже сейчас: ты больше не сможешь танцевать никогда. Мне сказали, что преподавать танец ты тоже не сможешь. Никаких танцев, даже вальса.

Говорил он все это очень твердо, но в глазах его были боль и сочувствие.

Она не могла поверить, что такое невинное падение оказалось столь роковым для нее:

— Никогда не смогу танцевать?.. Ничего не смогу?..

— Да, ничего, — повторил он. — Прости меня, Кэти, но я ведь предупреждал. Пересчитай в уме количество повреждений твоего злосчастного колена. Может ли выдержать такое человеческое тело? Теперь даже ходить ты будешь не так легко и беззаботно, как прежде. Так что теперь слезами не поможешь. О танцах забудь.

Она заплакала, уткнувшись ему в плечо, а я сидел возле них и внутренне рыдал, как будто это мне надо было забыть о балете на всю жизнь — таким несчастным я себя ощущал.

— Ничего, Джори, — проговорила она, наконец, осушив слезы и выдавив из себя неуверенную улыбку. — Если мне нельзя танцевать, я найду себе занятие поинтереснее — хотя один Бог ведает, что это может быть такое.

ЕЩЕ ОДНА БАБУШКА

Через несколько дней мама вполне поправилась, и тогда папа принес в больницу портативную пишущую машинку и множество письменных принадлежностей. Он сгреб все со стола, повернул к свету кровать и улыбнулся маме своей обворожительной улыбкой.

— Самое время закончить эту книгу, которую ты начала так давно, — сказал он. — Просмотри свои старые записи и выброси к чертям все, что может тебе напомнить о неприятностях. Пусть они сгорят вместе со всеми бывшими несчастьями — твоими и моими. Упомяни только о Кори и Кэрри. И будь милостива ко мне, Джори и Барту, потому что мы все очень потрясены происшедшим.

О чем он? Я не понимал ни слова.

Они некоторое время смотрели в глаза друг другу таинственным взглядом, а потом она взяла из его рук старую тетрадь и открыла ее на случайной странице. Я увидел ее крупный, старательный девчоночий почерк.

— Не уверена, что я смогу, — тихо проговорила она. — Это как будто прожить жизнь сначала. И возвратить назад всю боль.

Взгляд ее показался мне очень странным.

— Поступай, Кэти, как ты считаешь нужным, — покачал головой отец. — Но мне кажется, ты не зря начала когда-то писать. Может быть, это будет начало твоей новой карьеры, и более удачной, чем прежняя.

Мне показалась дикой сама мысль, что писательство может заменить балет, но, когда я на следующий день пришел в больницу, мама уже строчила, как сумасшедшая.

На ее лице при моем появлении ничто не отразилось: мыслями она была уже в своей книге. Я почувствовал ревность.

— Надолго ли? — спросила она у отца, который подвозил меня.

Мы все собрались здесь в ожидании и напряжении: Эмма с Синди на руках, и я, вцепившийся в руку Барта. Папа поднял маму с кресла и посадил в инвалидную коляску, взятую напрокат.

Барт глядел на коляску с отвращением, а Синди от удовольствия кричала: «Мама, мама!».

Синди не слишком озадачило исчезновение мамы, так же, как и ее возвращение домой; зато Барт брезгливо отступил назад и мерил маму взглядом с головы до ног, будто рассматривал незнакомку. После этого Барт молча повернулся и, не говоря ни слова, пошел. Выражение боли появилось на лице мамы, она позвала:

— Барт! Ты даже не хочешь поздороваться со мной после разлуки? Ты не рад, что я снова дома? Я по тебе так скучала. Я знаю, что ты не любишь больницы, но мне бы хотелось, чтобы ты навестил меня. Мне также понятно, что тебе неприятен вид этой коляски, но я ведь в ней не навсегда. А инструктор по физической терапии показала мне, как много можно делать, сидя в такой коляске… — Мама замолчала, потому что Барт взглянул на нее так, что она осеклась.

— Ты так глупо выглядишь, когда сидишь в ней, — сказал Барт, сдвинув брови. — Мне это не нравится! Мама нервно рассмеялась:

— Ну, честно говоря, мне она тоже не нравится… это не самое лучшее, на чем мне пришлось восседать. Но это не навсегда, только пока не заживет мое колено… Барт, будь добр к своей матери. Я прощаю тебе, что ты не пришел ко мне в больницу, но я не прощу тебя, если ты больше не чувствуешь любви ко мне.

Все еще хмурясь, он отступил назад, когда она попыталась тихонько подъехать к нему.

— Нет! Не прикасайся ко мне! — истерически закричал он. —Ты не должна была ехать на этот спектакль! Ты сделала это нарочно, поэтому и упала! Ты сделала это, чтобы не быть вместе со мной дома, чтобы не видеть меня! Теперь ты будешь ненавидеть меня за то, что я остриг волосы Синди! И еще эта проклятая коляска, которая тебе совсем не нужна!

Повернувшись, как ужаленный, он побежал на задний двор, но поскользнулся и упал. Поднявшись, как будто за ним гонятся, он побежал опять, но сразу же врезался в дерево и вскрикнул от боли. Я видел, что нос его расквашен до крови. Каким же можно быть неуклюжим!

Папа вкатил коляску в дом, причем Синди с восторгом уже сидела на маминых коленях. Там он попытался объяснить поведение Барта:

— Не ужасайся его выходкам, Кэти… Он еще придет и раскается. Он ужасно скучал по тебе. Я слышал, как он плакал по ночам. А его новый психиатр, доктор Хермес, считает, что Барт изменился к лучшему. Его враждебность постепенно сглаживается.

Мама ничего не сказала, просто сидела и без конца гладила пушистую головку Синди с коротенькими-прекоротенькими волосиками. Синди теперь выглядела скорее как мальчик, хотя Эмма и пыталась прицепить бантик к ее пушку. Наверное, папа уже все рассказал маме о волосах Синди, поэтому она не задавала никаких вопросов.

Перед сном, когда Барт уже лежал в постели, я побежал в гостиную за своей книжкой и вдруг услышал мамин голос из ее комнаты:

— Крис, что мне делать с Бартом? Я пыталась доказать ему свою любовь, но он отверг меня. А что он сделал с Синди, беспомощным маленьким существом, которое всем так доверяет? Ты хотя бы отшлепал его? Ты как-нибудь наказал его за это? Несколько недель, проведенных в изоляции от всех, научат его послушанию.

Эти слова меня ужасно расстроили. Я побежал в спальню, залез в постель и начал в который раз рассматривать стены, обклеенные проспектами с изображением знаменитых танцоров Джулиана Маркета и Кэтрин Дал. Не в первый раз я задавал себе вопрос: каков же был мой настоящий отец? Сильно ли он любил мать? Любила ли она его? И была бы моя жизнь счастливее, если бы он не умер еще до моего рождения?

После моего отца — высокого человека с черными глазами и волосами — у нее был другой муж, Пол.

Говорят, Барт — его сын. Его ли он сын — или?.. Я не смог даже в мыслях произнести до конца этот вопрос, настолько кощунственным он был.

Я закрыл глаза, чувствуя, что напряженность в нашем доме все сгущается. Как будто невидимый меч был занесен над всеми нами, и только один Бог ведает, когда он пойдет крушить всех подряд.

Перед вечером следующего дня я, застав отца одного в кабинете, обрушил на него все вопросы, которые накопились.

— Папа, с Бартом надо что-то делать. Он пугает меня. Я не понимаю, как мы будем жить с ним дальше в одном доме. Мне кажется, он сходит с ума, если уже не сошел.

Отец закрыл лицо ладонями.

— Джори, я сам не знаю, что делать. Если Барта отослать в интернат, мама не перенесет этого. Ты не знаешь, что ей пришлось пережить. Не думаю, что она сможет вынести еще один удар — потерять Барта. Это убьет ее.

— Но не надо убивать ее! — страстно закричал я. — Давай ее спасать! Надо просто запретить Барту видеться с теми соседями, которые наговаривают ему какую-то ложь. Пап, он все время ходит к ним, а та старая леди сажает его к себе на колени и, наверное, такое ему рассказывает, что, когда он возвращается, то становится чудной, поступает и рассуждает, как старик, и говорит, что ненавидит женщин. Это все она, папа, эта старуха в черном, она влияет на него. Когда они долго не видятся, Барт становится прежним.

Папа посмотрел на меня очень странным взглядом, будто я подал ему какую-то мысль. У него, как всегда, были назначены на этот день и визиты, и клиенты, но он снял трубку, позвонил в свою больницу и сказал, что сегодня не приедет, так как у него дома неотложные дела. И они в самом деле были неотложными, клянусь вам!

Как часто я смотрел на Криса, третьего мужа моей матери, и втайне желал, чтобы он был моим кровным отцом! Но в этот день, когда он отложил все, чтобы спасти Барта и маму — я понял, что он и в самом деле мне отец.

В тот вечер после обеда мама пошла в свою комнату и работала над книгой. Синди была уже уложена, а Барт был во дворе. Мы с папой оделись потеплее и незаметно выскользнули из дома.

Было сыро и туманно. Мы шли бок о бок к массивному мрачному особняку с черными железными воротами.

— Доктор Кристофер Шеффилд, — представился отец в переговорное устройство. — Мне нужно повидаться с хозяйкой.

Когда ворота сами открылись, и мы вошли, он спросил, почему я не поинтересовался, как зовут эту леди. Я пожал плечами. Мне и в самом деле казалось, что ей не нужно имени. Барт всегда называл ее просто Бабушка.

У двери папа постучал о гонг медным молоточком. После некоторого ожидания послышались шаркающие шаги, и на пороге предстал Джон Эмос Джэксон.

— Хозяйка быстро устает, — проговорил он. — Старайтесь не расстраивать ее.

У него были запавшие щеки, узкое, длинное лицо, сгорбленная спина и трясущиеся руки.

Я с удивлением посмотрел на папу: он был явно озадачен и хмурился. Мы вошли в дверь, открытую для нас. Лысый старик куда-то исчез.

В кресле-качалке сидела леди, одетая во все черное.

— Простите за вторжение, — начал папа, внимательно вглядываясь в лицо леди, меня зовут доктор Кристофер Шеффилд, я ваш сосед. А это мой старший сын Джори, вы с ним уже встречались.

Казалось, она очень обеспокоена и нервозна. Она молча указала нам на стулья. Мы присели, показывая, что не будем задерживаться надолго. Секунды казались нам часами. Отец подвинулся к ней поближе и произнес:

— У вас прекрасный дом.

Он оглядел хорошую мебель, картины на стенах и еле слышно пробормотал:

— Мне кажется, я это где-то уже видел.

Лицо дамы было покрыто черной вуалью. Она низко склонила голову. Ее руки были простерты на коленях и, казалось, просили извинения за молчание.

Я прекрасно помнил, что она разговаривала при мне. Почему она изображает немую? Она сидела прямо и неподвижно, и лишь ее тонкие аристократические руки выдавали ее. Руки, все унизанные кольцами, нервно теребили жемчужины, которыми, я знал, была покрыта под вуалью ее шея.

— Вы не говорите по-английски? — сжатым голосом внезапно спросил отец.

Она поспешно кивнула, давая понять, что понимает по-английски. Папины брови нахмурились. Он был озадачен.

— Тогда давайте приступим к причине нашего визита. Мой сын Джори сказал мне, что вы близко знакомы с моим младшим сыном Бартом. Джори говорил, что вы дарите мальчику дорогие вещи и кормите его конфетами, между прочим, перед обедом. Извините меня, миссис… миссис?.. — Он подождал некоторое время, но она не назвала себя, и он продолжал:

— В следующий раз, когда Барт посетит вас, прошу вас, отошлите его домой без подарков. Барт натворил много такого, что заслуживает наказания. Недопустимо, чтобы между ребенком и родительским авторитетом стоял незнакомый нашей семье человек. Ваши поощрения ему имеют самые плачевные последствия.

Все это время отец старался почему-то увидеть ее руки, хотя леди, спохватившись, засунула их под себя. Мне показалось, что она знает его намерение и прячет руки от его взгляда.

Отчего это? Что все это значит? Или эти дорогие сверкающие кольца так привлекли его внимание? Я никогда не думал, что папе нравятся такие вещи, потому что мама никогда ничего, кроме серег, не надевала.

В это время отец слегка отвлекся, рассматривая одну из картин, написанных маслом, и ее руки вновь схватились за нитку жемчуга на шее. Отец вздрогнул и резко повернулся. То, что он сказал, поразило до глубины души меня и до оторопи — ее:

— Перстни на ваших руках — я их видел раньше! Она всплеснула руками в широких рукавах, обнажив их, и папа вскочил на ноги, как ударенный молнией. Он уставился на леди, затем быстро обошел всю комнату, разглядывая вещи, и опять вплотную подошел к ней. Она сгорбилась в кресле.

— Все лучшее… что можно купить… за деньги… — проговорил отец, четко разделяя слова.

В его голосе было столько горечи, которую я не смог понять. Позднее я уже ничего не мог понять.

— У блистательной и аристократической миссис Бартоломью Уинслоу все должно быть самое лучшее, — проговорил он. — Почему же, миссис Уинслоу, у вас не хватило здравого смысла спрятать эти перстни? Тогда, возможно, ваш обман и сошел бы вам с рук, хотя я сомневаюсь, как надолго. Я слишком хорошо знаю не только ваш голос, но и ваши жесты. Вы носите черные обноски, но пальцы ваши унизаны драгоценностями. Разве вы не помните, что эти вещички сделали со всеми нами? Или вы думаете, что я забуду когда-нибудь дни страданий от холода и жары, от одиночества? Вся наша боль — в этой нитке жемчуга и в этих перстнях!

Я был совершенно потрясен. Никогда раньше мне не приходилось видеть отца в таком трагическим настроении. Он был не из той породы людей, что мгновенно впадают в депрессию или истерику. Так кто же эта женщина, которая ему известна и совсем, оказывается, неизвестна мне? Почему он назвал ее миссис Уинслоу, да еще Бартоломью Уинслоу — полным именем моего брата Барта? Если она и в самом деле настоящая, бабушка моего сводного брата, значит, тогда Барт — не сын Пола, второго мужа мамы?

А папа тем временем продолжал вопрошать ее:

— Отчего же, миссис Уинслоу, отчего? Или вы полагали, что сможете спрятаться здесь, по соседству с нами? Как вы непредусмотрительны: ведь даже ваша манера сидеть и держать голову выдают вас. Разве вы себя еще не исчерпали в своей злобе ко мне и к Кэти? Да, вы на этом не остановитесь! Мне следовало догадаться, кто искушает Барта, и что стоит за его диким поведением! Что вы сделали с нашим сыном?

— Нашим сыном? — переспросила она. — Вы имеете в виду — с ее сыном?

— Мама! — вскрикнул отец и тут же, спохватившись, виновато взглянул в мою сторону.

Я во все глаза смотрел то на одного, то на другого, и думал, как это все странно и удивительно. Значит, это его мать; в таком случае она на самом деле бабушка Барта. Но тогда почему она — миссис Уинслоу? Если она — его мать и мать Пола, тогда она должна быть миссис Шеффилд — ведь так?

Теперь заговорила она:

— Сэр, мои перстни вовсе не так уж исключительны. Барт рассказал мне, что вы ему на самом деле не отец, поэтому прошу вас: покиньте мой дом. Обещаю вам больше не заманивать сюда Барта. Я никому не хочу причинить вреда.

Мне показалось, что она на что-то намекает отцу взглядом. Наверное, они не хотели о чем-то говорить в моем присутствии.

— Дорогая моя мама, ваша игра сыграна. Она всхлипнула и закрыла лицо руками. Отец, невзирая на ее слезы, резко спросил:

— Когда вас отпустили врачи?

— Прошлым летом, — прошептала она. Руки ее были судорожно сжаты. — Еще перед тем, как поселиться здесь, я поручила моим поверенным помочь вам с Кэти приобрести дом и землю по вашему выбору. Моя помощь должна была быть анонимной, я знала, что вы не примете ее.

Папа почти упал в кресло и тяжело оперся локтями о колени. Но почему, почему он не радуется, что его мать отпустили оттуда? Ведь теперь все так счастливо складывается, она живет по соседству. Разве он не любит свою мать? Или он боится ее нового сумасшествия? Или он думает, что она заразит своим сумасшествием Барта? Что он уже унаследовал от нее это? А почему и за что ее не любила мама? Я переводил взгляд с одного на другую, ожидая найти ответы на мои молчаливые вопросы, но больше всего я боялся узнать, что отцом Барта был вовсе не Пол.

Когда отец поднял голову, я увидел на нем незнакомые мне прежде глубокие морщины, морщины горя и усталости.

— Никогда, будучи в добром здравии и уме, я не смогу назвать вас снова Матерью, — глухо сказал он. — Если вы помогли поселиться здесь нам с Кэти, благодарю вас. Но завтра же на нашем доме будет вывешена табличка «Продается», и мы уедем отсюда навсегда, если только вы не уедете прежде. Я не позволю вам отвращать моих сыновей от их родителей.

— Их родительницы, — поправила она его.

— От их единственных родителей, — еще раз под-, черкнул он. — Мне надо было предусмотреть, что вы найдете нас. Я позвонил вашему врачу, и он ответил, что вас, отпустили, но куда вы уехали и когда, он отказался сказать.

— Но куда еще мне деваться? — жалобно вскрикнула она, ломая свои унизанные кольцами пальцы.

Я бы мог поклясться, что она любит его — об этом говорил каждый ее взгляд, каждое слово.

— Кристофер, — плача, умоляла она, — у меня нет друзей, нет семьи, даже дома; мне некуда поехать, кроме, как к тебе и твоей семье. Все, что мне осталось в жизни — это ты, Кэти и ее сыновья — мои внуки. Ты хочешь отнять у меня и это? Каждую ночь я на коленях молюсь, чтобы вы с Кэти простили меня, взяли меня к себе и любили, как когда-то ты любил меня.

Казалось, он сделан из нечеловеческого материала, так он был неумолим, а я вот-вот готов был заплакать.

— Сын мой, мой возлюбленный сын, возьми меня к себе, скажи, что ты любишь меня вновь. Но если ты не можешь этого, тогда позволь хотя бы мне остаться здесь и хоть изредка видеть моих внуков.

Она ждала его ответа. Он отказал ей молча. Тогда она продолжала:

— Я надеюсь, ты снизойдешь к моим мольбам, если я пообещаю никогда не показываться ей на глаза, поклянусь, что она не узнает, кто я такая. Ведь я видела ее, слышала ее голос; я пряталась за стеной и слушала ваши голоса. Мое сердце готово было разорваться, мне до боли хотелось обнять вас, быть с вами. Слезы душат меня, мне хочется закричать о том, как я виновата перед вами и как раскаиваюсь! Я так раскаиваюсь!

Он продолжал отчужденно молчать; взгляд его был холоден, как у профессионального медика перед больным.

— Кристофер, я с радостью бы отдала десять лет оставшейся мне жизни, если бы смогла исправить то зло, что причинила вам! Я отдала бы еще десять лет просто за то, чтобы быть в вашем доме и лелеять моих внуков!

Слезы стояли не только в ее глазах, но и в моих. Сердце мое разрывалось от жалости к ней, хотя из ее слов я понял, что мама с папой ненавидели ее не напрасно.

— Ах, Кристофер, неужели ты не понимаешь, что значат эти черные лохмотья? Я потеряла свое лицо, свою фигуру, я скрываю свои волосы, только чтобы она не узнала меня! Но все это время я молюсь и продолжаю надеяться, что когда-нибудь вы оба простите меня и примете меня в семью! Пожалуйста, умоляю, примите меня, как свою мать! Если ты снизойдешь ко мне, то и она когда-нибудь!

Как он мог спокойно слушать эти душераздирающие мольбы? Как можно было не почувствовать жалости к ней? Я и то плакал.

— Кэти никогда не простит вас, — бесцветным голосом ответил папа.

Мне стало странно, когда она радостно вскрикнула:

— Значит, ты меня прощаешь?! Пожалуйста, скажи мне это!

Я весь дрожал от ожидания: что он ответит?

— Мама, как я могу сказать, что прощаю вас? Значит, я предам Кэти, а я никогда не сделаю этого. Мы всю жизнь вместе, вместе нам и умирать, а если мы не правы, то и быть неправыми нам вместе. А вам судьбой суждено быть виноватой и поэтому — одинокой. Ничто не может извинить смерть; оживить вновь нельзя.

Каждый день, что вы проживете по соседству, нанесет еще больший урон будущности Барта. Вы знаете, что он уже угрожает нашей приемной дочери Синди?

— Нет! — вскрикнула она, так потрясая головой, что ее вуаль упала с лица. — Барт не сделает ничего дурного.

— Вы так уверены? Но он отрезал ребенку волосы ножом, понимаете это вы, миссис Уинслоу? И матери своей он тоже угрожает.

— Нет! — еще более страстно закричала она. — Барт любит ее! Я занимаюсь воспитанием Барта, потому что ему недостает внимания родителей; вы оба слишком заняты своей профессиональной жизнью, вы не видите, как он страдает. А я отвечаю на его любовь. Я стараюсь восполнить ему недостаток материнской любви и ласки. Я сделаю все, чтобы он был счастлив. И, если он счастлив от моей ласки и моих подарков, то какой вред я могу причинить ребенку? Кроме того, известно, что если у ребенка есть все сладости, которые он пожелает, то рано или поздно они ему надоедают. Когда-то я сама была в этом возрасте, любила мороженое, пирожные, пирожки, конфеты… а сейчас я могу и вовсе обходиться без них.

Папа встал и дал знак мне. Я встал около него, а он с жалостью смотрел на свою мать.

— Как поздно, — произнес он, — как непоправимо поздно вы осознали свою вину и стараетесь ее исправить. Когда-то одно слово из всех, сказанных вами теперь, могло растопить мое сердце. А теперь уже то, что вы настаиваете на том, чтобы остаться здесь, доказывает, как мало вы печетесь о благополучии нашей семьи.