— Мне кажется, вы — единственный человек, который может вызвать рецидив у этого ребенка. Посмотрите на нее. Она бледная и изможденная, запертая в этой, — она презрительно втянула в себя воздух, — болезненно-тлетворно пахнущей могиле. Это место как раз такое, каким я и представляла себе.

— Я собираюсь… позвонить доктору.

— Позвоните ему. Какой он доктор после этого? Посмотрите, на что похоже это место! Что он, слепой или глупый, а может, просто не такой уж хороший, какими любят представляться все это модные доктора? Как мог он оставить мою племянницу в этом месте? Это большая куча хлама. Пахнет старьем и гнилью.

— Я не буду спокойно выслушивать оскорбления подобного сорта, — заявил Тони. Его лицо излучало гордость и высокомерие Таттертонов. Он покинул комнату, но я не верила, чтобы он ушел слишком далеко.

Тетя Фанни вновь обратила свое внимание на меня.

— Не беспокойся ни о чем теперь, Энни. Ты едешь домой с нами. Люк, сними с кровати эти решетки, чтобы она могла выбраться. Я найду сейчас какой-нибудь чемодан и соберу ее вещи.

— Мои — те, что находятся в правой стороне этого шкафа, тетя Фанни. Совсем немного. Чемодан тоже там, на полу.

Люк сжал мою руку.

— Я так рад видеть тебя!

— Но ты не представляешь, как рада я тебя видеть, Люк! Почему ты до сих пор не приходил?

— Я пытался. Я звонил Тони Таттертону, но он не позволял навестить тебя, ссылаясь на то, что доктора не хотят, чтобы к тебе приходили посетители.

— А Дрейк?

— Дрейк говорил то же самое. Они хотели, чтобы я подождал еще немного.

— Даже после того, как ты получил мое письмо?

— Письмо? Я не получал никаких писем, Энни.

— Значит, он не послал его! Мне следовало этого ожидать. Все эти россказни о твоих экзаменах, встречах новых студентов и новых друзьях… подружках. — Я чувствовала себя виноватой, что заподозрила Люка в том, что он мог превратиться в эгоистичного и самовлюбленного человека. Как я могла сомневаться в нем? Надо было быть умнее. С самого начала я была здесь заключенной, и с самого начала Тони обманывал меня. Мне делалось нехорошо от самой мысли о том, как грубо и нагло он лгал мне.

— Какие подружки?

— Вы двое так и собираетесь без конца болтать здесь или мы едем домой в Уиннерроу?

— Мы едем домой, ма.

— Тогда делай то, что я говорю, и опусти с кровати эти палки.

Люк опустил боковые ограждения, пока тетя Фанни собирала мои вещи и выкладывала то, что мне надо было надеть на дорогу.

— Спускайся с этим чемоданом вниз, Люк, а я тем временем одену Энни.

— Принеси обратно мою коляску, пожалуйста, Люк. Одна должна быть здесь, а другая внизу.

— И не останавливайся, несмотря ни на что, — продолжала командовать Фанни.

— Слушаюсь, начальник, — ответил Люк, шутливо салютуя ей рукой.

Так было приятно снова улыбаться и смеяться!

— О, перестань, Люк. Видели вы когда-нибудь такого мальчика… извините меня, такого молодого человека?

— Он замечательный молодой человек. О тетя Фанни… я так рада, что вы приехали. Я никогда не была так счастлива раньше, когда видела вас.

— Спорю, что была. Но не будем говорить обо всем этом сейчас. Давай выбираться отсюда. Что мне надо сделать, чтобы помочь тебе?

— Вчера я бы сделала все сама, тетя Фанни, но сегодня я чувствую себя усталой и слабой. Так что помогите мне надеть на себя белье. Обещаю не быть обузой для вас, когда мы вернемся обратно в Уиннерроу.

— О бедное дитя, — промолвила она. Ее взгляд смягчился, а в глазах даже заблестели слезы. Я никогда не представляла себе, насколько нежной и любящей может быть тетя Фанни. — Ты думаешь, я боюсь этого? Будь любой обузой, какой ты должна быть, и не беспокойся об этом. Мы одна семья, что бы ни говорили.

— Что вы имеете в виду, тетя Фанни?

— Я ничего не имею в виду. Давай я тебя одену.

Она помогла мне одеться, а Люк вернулся с коляской. Он бережно поднял меня с кровати, словно я была дорогим ему младенцем, и осторожно опустил в коляску. В его руках я чувствовала себя удобно и в безопасности. Он взялся за ручки и стал вывозить меня из комнаты.

Я оглянулась на кровать с балдахином, туалетный столик, комод, на всю эту спальню, которая могла бы быть уютным и удивительным местом для меня, поскольку раньше это была комната моей матери.

Как жаль, что эта комната была превращена в пристанище кошмаров. Кровать стала моей клеткой, а ванна с горячей водой — местом пыток. Я действительно чувствовала себя как человек, покидающий тюрьму. Все волшебство и все чудеса Фарти оказались лишь нашей с Люком выдумкой, просто детской мечтой. Реальность выглядела гораздо более тяжелой и жестокой.

Когда мы ехали по коридору, я оглянулась на Люка и заметила на его лице такое же разочарование. Он смотрел на паутину, перегоревшие лампочки в канделябрах, потертый ковер, обшарпанные стены, старые выцветшие занавеси на больших окнах — все это делало коридоры мрачными и сырыми.

Я показала Люку, как отвезти меня к механическому креслу.

— Так будет гораздо легче.

— Послушай, Энни, ты действительно знаешь, как работает эта чертовщина? Я совсем не хочу, чтобы случилось какое-либо несчастье и мы дали бы шанс Тони Таттертону прийти к нам и заявить: «Я же говорил вам».

Я съехала в кресло и крепко привязалась. Затем нажала на кнопку спуска, и кресло стало опускаться вниз.

— Здорово, черт побери. Посмотри на него, Люк. Мы должны будем быстро приобрести такое же для Хасбрук-хауса.

— Название компании есть на самом кресле, — ответил Люк. Он достал из верхнего кармана пиджака ручку и записал его. У Люка всегда все было в порядке, в любой обстановке он оставался теперь студентом.

— Как дела в колледже, Люк?

— Все нормально, Энни, — ответил он, шагая рядом с моим креслом, которое медленно опускалось вдоль лестницы. — Но я принял новое решение.

— Да?

— Я ухожу с летнего семестра. Во всяком случае, нет необходимости начинать его.

— Уходишь? Почему?

— Для того, чтобы провести остающееся летнее время дома с тобой, помочь тебе поправиться. — Он улыбнулся.

— О Люк, ты не должен этого делать.

Кресло остановилось в конце лестницы, и я передвинулась в дожидавшуюся там коляску.

— Нет смысла спорить об этом, Энни. Решение уже принято, — сказал он серьезным, уверенным тоном.

Я знала, что это было эгоистично с моей стороны, но, честно говоря, меня это решение обрадовало и взволновало.

— А что говорит по этому поводу тетя Фанни?

— Она счастлива, что я буду поблизости еще какое-то время. Моя мать стала другой, Энни. Ты сама это увидишь. Трагедия превратила ее в человека, который почувствовал свою ответственность. Я действительно горжусь ею.

— Я рада, Люк.

— Мисс Энни, — позвал кто-то.

Мы остановились у входной двери. Это был Рай Виски, вышедший из кухни.

— Рай. Это Рай Виски, Люк. Повар.

— Вы уезжаете домой, мисс Энни?

— Да, Рай. Это моя тетя Фанни и мой двоюродный брат Люк. Они приехали, чтобы забрать меня.

— Это хорошо, мисс Энни, — сказал он без колебаний. Тетя Фанни кивнула, довольная тем, что кто-то еще подтвердил ее подозрения и решения. — У меня не было возможности приготовить для вас что-нибудь особенное из-за этой сестры, все время подглядывавшей через мое плечо, когда она была здесь, а теперь…

— Я знаю, Рай. Извините меня…

— Все в порядке. Вы все приезжайте сюда снова, когда вы, мисс Энни, поправитесь, и я приготовлю для вас самое вкусное блюдо по эту сторону от рая.

— Ловлю вас на слове, Рай.

Его лицо снова стало серьезным.

— Эти духи не исчезли, не так ли, мисс Энни?

— Думаю, что нет, Рай.

Он кивнул головой и посмотрел на тетю Фанни.

— Что он пил? Боже, что за место!

— Пью, только чтобы предотвратить укусы змей, мэм.

— Скажите, пожалуйста!

В глазах Рая появились искорки.

— Да, мэм, и это помогает, потому что меня никогда не жалила ни одна змея.

— Поехали, Люк, — заявила тетя Фанни и указала на дверь.

Люк отворил ее, но в тот момент мы услышали крик Тони.

Мы все повернулись и посмотрели вверх. Он стоял на верхней площадке лестницы и потрясал кулаком.

— Если вы заберете эту девушку из моего дома, вы понесете всю ответственность за то, что может произойти. Я уже позвонил ее доктору, и тот в гневе.

— Ну, вы просто посоветуйте ему самому обратиться к доктору, — ответила тетя Фанни и хмыкнула, довольная своим ответом. Без каких-либо колебаний она махнула Люку, чтобы он двигался дальше, и тот начал выкатывать меня из дома.

— Стойте! — закричал Тони. Он бросился опрометью вниз по лестнице.

— Этот человек свихнулся, — пробормотала тетя Фанни.

— Стойте, — повторил он, приближаясь к нам. — Вы не можете забрать ее отсюда. Она моя.

— Ваша? — Тетя Фанни принялась презрительно хохотать.

— Она моя! Да, моя! — Тони сделал глубокий вдох и произнес ужасное признание: — На самом деле она моя внучка, а не внучатая падчерица. Частично это было причиной, почему твоя мать убежала отсюда, — признался он, обращаясь ко мне, — когда она узнала…

— Узнала что, Тони? — Я развернула коляску, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Узнала, что Ли и я… ее мать и я… Хевен была моей дочерью, а не Люка.

— Боже мой! — проговорила тетя Фанни, отступив назад.

— Эта правда. Мне стыдно за содеянное, но мне не стыдно, что у меня есть родная внучка. И эта внучка — ты. Понимаешь? Здесь твое место, со мной, с твоим настоящим дедушкой, — умолял он.

Я уставилась на него. Теперь ночное происшествие получало объяснение. Неудивительно, что он называл меня Ли, когда подошел к моей кровати. Он воскрешал свою сцену с ней, тот поступок, который совершил в отношении ее в этом доме, когда она была еще юной девушкой!

— И то, что произошло в эту ночь, действительно случилось раньше, — сделала я вслух свое заключение.

— Что случилось в эту ночь? — потребовала тетя Фанни, продвинувшись вперед.

— Я извиняюсь за то, что случилось в эту ночь, Энни. Я все перепутал.

— Перепутал?

Мне припомнились все случаи, когда он целовал меня, прикасался ко мне, когда он мыл меня вчера, его взгляд и его губы, почти касавшиеся моей шеи… Внезапно все это представилось мне таким гадким, таким похотливым. Меня затошнило. Я едва могла соображать, чувствуя себе испачканной, униженной. В моей душе звучали доносившиеся из прошлого крики мольбы и стенания.

— Вы отвратительны! — воскликнула я. — Неудивительно, что мама убежала из этого дома и не захотела больше иметь с вами ничего общего. — Затем меня осенила страшная догадка. И Тони, очевидно, понял, что я собиралась сказать. Я видела это по его расширившимся глазам, по тому, как он отступил назад. — Вы перепутали… и с моей матерью? Не это ли является настоящей причиной того, что она покинула вас и Фарти?

— Нет. Я… это была не моя вина. — Он посмотрел на Люка и Фанни с надеждой, что те каким-то образом придут к нему на помощь, но они смотрели на него с таким же ужасом и презрением. — Ты не можешь ненавидеть меня, Энни. Я не смогу пережить это еще раз, Энни. Пожалуйста, прости меня. Я не имел в виду…

— Не имели в виду? Не имели в виду что? Сделать беременной мою бабушку? Так вот почему она покинула Фарти и свою мать. Вы прогнали ее так же, как вы прогнали мою маму, и так же, как вы прогоняете теперь меня. — Мои слова вонзались в него, как гвозди в гроб. Он побледнел и замотал головой. — Вы хотели владеть мной, как… как… как тем портретом мамы на стене. Вот почему вы лгали, когда говорили мне, что звонили Люку. Вы ни разу не звонили ему, никогда не отправляли моего письма. Вы хотели заключить меня здесь в тюрьму!

— Я все это делал, потому что люблю тебя и ты нужна мне. Ты настоящая наследница Фартинггейла и всего, что связано с ним. Твое место здесь. Я не позволю тебе уехать, — выкрикнул он, делая шаг вперед.

— Ну нет! Вы позволите! — заявил Люк, вставая между нами.

Мой Люк, мой прекрасный принц приходит спасать меня, отгоняя прочь злого колдуна наших фантазий. Судьба сделала мечты явью. Под взглядом Люка Тони остановился.

— Давай уйдем отсюда, дорогой Люк, — сказала тетя Фанни, и Люк снова взялся за ручки моей коляски и развернул ее к выходу.

— Энни, — позвал Тони, — пожалуйста…

Тетя Фанни отворила дверь, и Люк выкатил меня наружу.

— ЭННИ! — завопил Тони. — ЭННИ! ХЕВЕН! О! ХЕВЕН! НЕТ…

Фанни захлопнула за нами дверь, чтобы не слышать его ужасный крик. Я зажала руками свои уши. Люк использовал мостки, чтобы повезти меня к ожидавшей машине.

— Ты можешь сесть впереди, если хочешь, Энни.

— Да, хочу.

Люк открыл дверь автомобиля и затем поднял меня из коляски. Я положила свою голову на его грудь, когда он осторожно усаживал меня на сиденье.

— Можешь взять с собой эту складную коляску, Люк, — предложила тетя Фанни. — Нет смысла оставлять ее гнить здесь со всем остальным.

Люк сложил ее и убрал в багажник. Тетя Фанни села на заднее сиденье, а Люк за руль.

Он повел машину по подъездной дороге.

— Люк, тетя Фанни, прежде чем мы уедем, мне хотелось бы остановиться у памятника. Пожалуйста.

— Конечно, Энни.

Люк развернул машину, и мы поехали к семейному кладбищу Таттертонов. Он подогнал автомобиль как можно ближе к памятнику, и я выглянула из окошка. Уже наступила ночь, но месяц был ясный и в его свете я могла довольно отчетливо видеть все.

— До свидания, мама и папа. Спите спокойно. Скоро я навещу вас здесь.

— Конечно, навестишь, — сказала тетя Фанни и похлопала меня по плечу.

Люк сжал мою руку. Я повернулась к нему, чтобы найти успокоение в его улыбке, полной любви и тепла.

— Поехали домой, Люк, — попросила я.

Когда мы отъезжали, я посмотрела назад и заметила, как Трой Таттертон вышел из леса, откуда, я уверена, он наблюдал за моим отъездом.

Он слегка поднял руку и помахал. Я помахала ему в ответ.

— Кому ты машешь, Энни?

— Никому, тетя Фанни… никому.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 21

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Я была слишком возбуждена и не могла уснуть в самолете. Мы с Люком сидели рядом у окна, а тетя Фанни впереди нас. Я не могла отвести глаз от Люка, я так радовалась, что он рядом со мной. И по тому, как он смотрел на меня, я знала, что и он испытывает те же чувства.

— Ущипни меня, Люк, и скажи, что это не сон. Скажи мне, что ты действительно снова со мной.

— Это не сон, — произнес он, улыбаясь.

— Я так часто об этом мечтала и так сильно хотела этого, что мне все еще кажется, что сплю, — призналась я.

Впервые я не вспыхнула от смущения, когда выражала ему свою любовь, говорила, насколько сильно он мне нужен, и Люк тоже не смотрел в сторону. Наши взоры были обращены друг на друга. Он положил свою руку на мою и слегка сжал ее. Все во мне стремилось к нему, требовало, чтобы я сказала ему еще больше. Мне хотелось, чтобы он обнял меня, прижал с нежностью к себе и целовал.

— Энни, я беспокоился о тебе дни и ночи. Я не мог сосредоточиться в колледже ни на чем другом. Все пытались вытащить меня на вечеринки, познакомить с другими людьми, но на душе у меня было так тяжело, что даже тошно было думать о каких-либо развлечениях. Большую часть времени я проводил в своем общежитии, сочиняя письма к тебе.

— Я не получала никаких писем! — Гнев на Тони нахлынул с новой силой. Если бы я получила его письма, мои мрачные и полные отчаяния дни стали бы светлыми, в них поселилась бы надежда.

— Теперь я это знаю, но тогда не мог понять, почему ты не пытаешься связаться со мной, не звонишь и не даешь мне знать о себе каким-то образом. Я думал… — Он опустил вниз глаза.

— Что ты думал, Люк? Пожалуйста, скажи мне, — попросила я.

— Я думал, что раз ты попала в богатый мир в Фарти, то забыла про меня, что Тони окружил тебя всевозможными развлечениями, познакомил с огромным количеством новых людей и я перестал для тебя что-либо значить. Прости меня, Энни, мне очень жаль, что у меня были подобные мысли, — грустно произнес он.

У меня радостно забилось сердце от сознания того, что он испытывал совершенно такие же чувства, как и я сама.

— Нет, Люк. Тебя не за что прощать. Я понимаю, почему ты так думал. У меня самой были такие же подозрения относительно тебя, — призналась я охотно.

— Это правда?

Я кивнула головой, и он улыбнулся.

— Так ты беспокоилась обо мне и я действительно тебе небезразличен?

— О Люк, ты не можешь представить, как сильно мне не хватало тебя, не хватало твоего голоса. Я без конца пыталась вообразить, что слышу его, вспоминала все то прекрасное, что ты говорил мне в прошлом. Сами мысли о тебе и о том, что ты сделал в своей жизни, несмотря на все трудности, придавали мне надежду и уверенность в будущее, — призналась я с улыбкой. — Я пошла прямо на эти высокие горы.

— Я так рад, что был чем-то полезен тебе, хотя и не находился с тобою рядом.

— Нет, ты был рядом и я без конца мечтала о том, чтобы мы снова оказались вместе на нашей веранде.

— Я тоже, — сказал Люк. Его щеки слегка покраснели. Я понимала, что ему было значительно труднее делать такие признания, чем мне. Другие люди могли бы посчитать его мягкотелым.

— Когда я был один в своей комнате в общежитии, я представлял себе, что мы снова вместе, как тогда, в день нашего восемнадцатилетия. Мне хотелось, чтобы нас тогда заморозили и оставили такими навсегда. Ах, Энни, — произнес он, сжимая сильнее мою руку, — не знаю, как я смогу покинуть тебя когда-нибудь снова.

— Я тоже не хочу покидать тебя, Люк, — прошептала я. Мы склонились так близко друг к другу, что наши губы почти соприкасались. Тетя Фанни засмеялась над чем-то, что она прочитала в журнале, и мы выпрямились. Люк стал смотреть в окно, а я откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза. Он продолжал держать мою руку в своей, и я вновь почувствовала себя в полной безопасности, защищенной надежной крышей.

Когда самолет приземлился, меня охватило волнение, но после того, как мы уселись в автомобиль тети Фанни на аэродроме в Вирджинии, я уснула и проспала почти весь путь до Уиннерроу. Когда я открыла глаза, мы уже ехали по гористой местности и поднимались вверх по серпантину дороги. Мы не могли добраться до Уиллиса по скоростной автостраде, так как таковой не существовало. Скоро заправочные станции стали попадаться все реже и реже. Новые крупные, широко раскинувшиеся мотели сменились маленькими хижинами, которые прятались в тени густых лесов. Старые непокрашенные низкие здания свидетельствовали о том, что в стороне от грунтовой дороги находится еще один сельский городок. Вскоре и они остались позади.

Тетя Фанни уснула на заднем сиденье. По радио передавали приятную спокойную музыку. Люк должен был внимательно следить за дорогой, но с его рта не сходила довольная улыбка. Мне он казался таким возмужавшим. «Происшедшая трагедия, — думала я, — изменила нас обоих и сделала старше, и многие из этих перемен нам еще предстоит обнаружить позднее».

Вид таких знакомых мне окрестностей наполнил мою душу теплом и уверенностью. Испытывала ли мама подобные моим чувства, когда бежала из Фарти с Дрейком из-за того, что сделал тогда Тони Таттертон? Мир за пределами Уиллиса и Уиннерроу должен был казаться ей таким же суровым, таким же холодным, таким же жестоким, каким он кажется теперь мне.

— Почти доехали, — мягко произнес Люк. — Мы скоро снова окажемся в нашем мире, Энни.

— Да, Люк. Мы думали, что, убегая из него, вступаем в какой-то волшебный мир, в более красивую жизнь, но нет ничего прекраснее родного дома, не правда ли, Люк?

— Да, Энни, при условии, что ты будешь там, — ответил он и потянулся, чтобы взять меня за руку. Когда наши пальцы тесно переплелись, ни один из нас не хотел отпускать руку другого. Сердце мое колотилось от радости.

Люк увидел выражение моего лица и стал очень серьезным. Он осознал, насколько глубоким было мое чувство, а я видела, что и его чувство было таким же. Я знала, что это вызывало у Люка беспокойство, потому что мы оба были склонны уступить нашим чувствам, а не думать о том, кем были по отношению друг к другу.

— Я не могу дождаться, когда увижу Хасбрук-хаус, — прошептала я.

— Скоро, скоро.

С каждой милей росли мои нетерпение и возбуждение. Наконец показались широкие зеленые поля в окрестностях Уиннерроу, ухоженные фермы, посадки кукурузы, которую вскоре надо будет убирать. В окнах маленьких фермерских домиков светился огонь — живущие в них семьи собрались вместе под теплым светом ламп. Я чуть не завизжала от восторга, когда увидела разбросанные среди холмов хижины шахтеров. Огни их окон были подобны звездам, которые, упав с неба на землю, продолжали светиться.

Затем мы въехали в сам Уиннерроу и поехали по Мейн-стрит. Мимо выкрашенных в пастельные тона домов самых богатых жителей этого города, мимо домов поменьше, где жили представители среднего класса, те, кто работал на шахтах контролерами или управляющими.

Я закрыла глаза, когда мы свернули на улицу, ведущую в Хасбрук-хаус. Через несколько минут я буду дома. Но это будет другой дом, без мамы и папы. Я понимала, что, когда мы подъедем, нас там не будут встречать мои родители… не будет ни улыбок, ни поцелуев, ни теплых объятий, никаких нежных приветствий. Реальность обрушилась на меня, как огромная тяжелая океанская волна. Я не могла ни увернуться от нее, ни отступить назад. Мои мать и отец умерли, и их похоронили там, в Фарти. Я по-прежнему была инвалидом. И все это — наяву.

— Ну, слава Богу, мы наконец здесь, — произнесла, растягивая слова, тетя Фанни. — Нажми на гудок, Люк, чтобы услышала прислуга.

— Энни не нужно этого, ма.

— Давай нажми на гудок.

Она быстро вышла из машины, обошла ее, чтобы открыть мою дверь. Я продолжала сидеть и смотреть на дом, на высокие белые колонны и большие окна. Вдохнула аромат магнолии и на какое-то мгновение почувствовала себя маленькой девочкой, которую привезли домой после очередного семейного отдыха на морском побережье. Как и тогда, из дома вышли и собрались у входной двери слуги, чтобы приветствовать нас.

Миссис Эвери была вся в слезах, ее обшитый кружевами шелковый носовой платок, который я подарила ей на один из дней ее рождения, выглядел мокрым и измятым. Она помахала им, как приветственным флагом, спустилась по ступеням и быстро, насколько это позволяли ее больные артритом ноги, подошла к машине.

— О Энни. Добро пожаловать домой, дорогая.

Тетя Фанни отступила в сторону, чтобы дать ей возможность обнять и поцеловать меня.

— Привет, миссис Эвери.

— Ваша комната готова… все вычищено, отполировано и проветрено. Все в должном виде.

— Спасибо.

Я повернулась к дому, чтобы посмотреть на спускавшегося по ступенькам Джеральда. Он двигался быстрее, чем обычно, и на его лице отражалось больше эмоций, чем когда-либо. Его прямая, как натянутая струна, спина была несколько расслаблена, а его скупая и быстро затухающая улыбка была необычно широкой и даже уголки рта приподняты вверх, что придавало ему вид улыбающегося кота.

— Добро пожаловать домой, Энни!

Он протянул, не сгибая, мне свою руку, а когда я взяла ее, его длинные тонкие пальцы нежно обхватили мои.

— Спасибо, Джеральд. Рада видеть вас.

В дверях стоял Роланд с повязанным вокруг талии чистым ярким накрахмаленным фартуком. В руках он держал плоский ванильный торт. Роланд подошел к машине, и я увидела на поверхности торта надпись: Добро пожаловать домой, Энни. Да благословит Вас Бог!

— Роланд, как это любезно с вашей стороны!

— Просто занять чем-то мои мысли, мисс Энни. Добро пожаловать!

— Спасибо, Роланд.

Люк раскрыл мою коляску. Слуги отступили назад и смотрели, как он пересадил меня из машины в коляску. Его лицо было напряжено и серьезно, но, когда наши взгляды встретились, он улыбнулся. Я чувствовала себя так удобно в его руках. И видела, с какой гордостью он крепко держал меня. Люк все еще был моим принцем, а я его принцессой.

— У тебя это хорошо получается, Люк Кастил, — прошептала я.

— Очень естественно, я так полагаю. — Улыбка осветила его лицо, а темно-сапфировые глаза проказливо сверкнули, как это часто бывало у папы.

— Я займусь багажом, — быстро сказал Джеральд, когда Люк покатил меня к дому. Роланд передал торт миссис Эвери и помог Люку поднять меня по ступеням.

— Может быть, нам нужно тоже сделать эти мостки, — подумала вслух тетя Фанни.

— Нет, тетя Фанни. Я собираюсь снова ходить еще до того, как мы сумеем их построить.

— Вот так и надо думать, мисс Энни, — поддержал Роланд.

Они с Люком принесли меня прямо в мою комнату, которая никогда еще не казалась мне такой замечательной, удобной и теплой. Слезы радости потекли по моим щекам. Я была дома, действительно дома! Я буду спать в своей собственной кровати в окружении моих собственных вещей. На какой-то миг почудилось, что все случившееся на самом деле было лишь сном.

Затем мне на глаза попался игрушечный коттедж, и я подумала о Трое. Мне представилось, что я выросла до громадных размеров и смотрю назад туда, где только что была. Я была так обязана ему! По-своему он тоже спас меня.

— О Люк, все так замечательно! Я никогда больше не буду принимать все это как должное.

Я с жадностью смотрела вокруг, наслаждаясь видом моих вещей. Здесь были и мои картины, и художественные принадлежности, все аккуратно сложенное, как в тот день, когда я покинула их. На мольберте находился неоконченный рисунок Фарти, который я начала незадолго до трагической аварии. «Как неверно я представляла его себе», — подумала я. Краски были слишком яркими и весь изображенный мир слишком теплым и привлекательным. Это действительно была картина, родившаяся из фантазии. Не случайно мама хотела, чтобы я рисовала что-либо другое. Она знала, что я живу в мире грез, а это иногда может стать опасно и привести к трагедии.

Единственным, что соответствовало действительности, было изображение Люка. В его образе не было ни капли надуманного, и что самое важное — я поместила его там, где он больше всего был нужен мне, — Люк шел ко мне, чтобы забрать меня.

— Я была во всем не права относительно Фарти. Люк. Мои картины — это чистая фантазия.

— Не вини себя за то, что ты хотела чего-то большего, Энни. Если мы не позволим себе мечтать и фантазировать, мир может стать ужасно мрачным. Может быть, теперь мы в большей мере будем довольствоваться тем, что имеем, и тем, кто мы есть.

— Да, Люк, я надеюсь на это.

Приподнятая атмосфера, возникшая вокруг нас, разогнала сожаления и мрачные мысли. Джеральд принес мои вещи, а миссис Эвери стала разбирать кровать. Все говорили одновременно. Их возбуждение было заразительно.

— Теперь я помогу Энни сама, леди и джентльмены, — заявила тетя Фанни.

— Да, мэм, — откликнулся Роланд, и все послушно удалились. По тому, как все покорно подчинились словам тети Фанни, я поняла, что она действительно взяла здесь все в свои руки.

— Я загляну к тебе позднее, Энни. Ты хочешь, чтобы я принес сюда что-нибудь еще? — спросил Люк.

— Сейчас ничего не надо, Люк. Нужен только ты.

— Ну, с этим-то не возникнет никаких проблем. Скорее, ты можешь устать от меня, как надоедает все время смотреть на старые обои.

— Не могу себе представить этого. — Я сжала его руку.

Его лицо было так близко к моему, что я думала, он собирается поцеловать меня в щеку, но, прежде чем он решил это сделать, заговорила тетя Фанни:

— Ну, если ты собираешься уходить, то уходи, Люк. Мы должны делать наши дела.

— Прости. Пока, Энни.

— Я позвоню доктору Уильямсу, чтобы он пришел утром пораньше, как только сможет, осмотрел тебя и сказал нам, что мы должны делать теперь и в будущем.

— Тетя Фанни, узнай также, может ли прийти завтра сюда парикмахер. Я хочу, чтобы как можно скорее мои волосы обрели свой прежний цвет.

Тетя Фанни кивнула.

— Но скажи мне. Энни, что заставило тебя сделать это?

— Меня уговорил Тони. Он утверждал, что я буду чувствовать себя вновь как хорошенькая молодая женщина. Он без конца говорил о маме и о том, что она поступила именно так. Он даже показывал мне фотографии, на которых она была с серебристо-светлыми волосами. Мне так ее не хватало, что, наверное, я пыталась возродить маму, сделавшись похожей на нее. Конечно, я не могла и догадываться о тех отвратительных целях, ради которых Тони уговаривал меня. Он старался сделать так, чтобы я была похожа на свою мать, на свою бабушку Ли. Вы были там и знаете, зачем ему это было нужно.

Тетя Фанни задумчиво посмотрела вдаль.

— Я невзлюбила Хевен за то, что она не взяла меня жить с собой в Фарти. Я думала, что она окружена там всеми этими милыми папочками, всем этим блеском и роскошью, но теперь я понимаю, через что ей пришлось пройти. В некотором отношении ей, видимо, там было труднее, чем в Уиллисе. Я никогда не понимала истинной причины того, почему она так старалась восстановить семейство, — продолжала тетя Фанни. — Ей семья была нужнее, чем мне, хотя она и была окружена всеми этими богатыми вещами. Она была окружена также сумасшедшими типами. Эта ее бабушка, полностью погруженная в свое безумие. Тони Таттертон… кто знает, что происходило там еще. А мы оставили тебя в их руках… — Она покачала головой.

— В этом нет вашей вины, тетя Фанни. Кто же мог все это знать? У меня были лучшие доктора. Тони покупал все, в чем я нуждалась, включая персональную медицинскую сестру. Только она оказалась такой ужасной.

Я рассказала ей без излишних подробностей о том, что произошло. Тетя Фанни слушала, качала головой и время от времени поджимала губы.

— Жалко, что ее нет здесь. Я бы не задумываясь свернула этой сестре шею.

— Тетя Фанни, когда Тони провозгласил, что он является настоящим отцом мамы, вы тогда не очень удивились. Каким образом вы узнали об этом?

— Незадолго до того, как моего брата Тома загрыз до смерти тигр в цирке, он написал мне письмо, в котором рассказал о своем разговоре с моим отцом Люком. Том был очень возмущен и взволнован, потому что узнал, что Хевен фактически не была дочерью Люка. Мой брат и Хевен были так близки, и, понимаешь, он очень сильно переживал это. Ему надо было излить кому-то свое горе, и он написал об этом мне. Во всяком случае, получается так, что, когда мой папа женился на твоей бабушке Ли, она уже носила в себе ребенка от Тони. Люк сказал Тому, что Ли призналась, что Тони изнасиловал ее… может быть, он это делал и не один раз. Вот почему она убежала из этого замка и от всех этих денег и стала жить в Уиллисе с папой. Она умерла при родах, так что никто из нас не знал ее. Хевен всегда считала, что Люк ненавидит ее из-за того, что его ангел Ли, как он ее называл, умерла, рожая Хевен, понимаешь? Я думаю, здесь было многое намешано, особенно если учесть, что Хевен не была родной дочерью Люка. И он знал об этом.

— Так что Тони — мой настоящий дедушка, и он наконец признался в этом не только для того, чтобы я там осталась, — заявила я весомо.

— Выходит, так, Энни, — ответила тети Фанни. Потом, увидев на моем лице обеспокоенность и неправильно истолковав ее, добавила: — То, что он тронулся головой, совсем не означает, что это случится и с тобой, Энни.

— Я об этом и не думала, тетя Фанни, я думала о маме, о том, как ей было тяжело узнать обо всем. Однако она никому ничего не сказала, не так ли? И вы тоже никому не говорили?

— Нет, я никогда никому не говорила, кроме того случая, когда мне пришлось сказать об этом адвокату во время рассмотрения вопроса об опекунстве. Но это не всплыло наружу, потому что я и твоя мать заключили сделку. Мы купили и продали между собой Дрейка, совершенно так, как купили и продали нас самих.

Она сконфуженно опустила глаза.

— Что бы вы ни сделали в прошлом, это теперь ушло и не вернется, тетя Фанни. Сейчас вы полностью и даже с избытком оплатили это.

— Ты действительно так думаешь, Энни, дорогая?

Я кивнула головой.

— И даже то, что мы сделали Люка твоим папой?

— Мы будем брать только самое хорошее, что есть в нас.

— Какая же ты замечательная молодая леди! — Потом ее лицо стало печальным. — Но теперь ты знаешь, что я не являюсь тебе родной тетей.

— Нет, тетя Фанни. Вы навсегда останетесь моей тетей. Я не придаю такого большого значения отношениям родства по крови.

— Ну, я люблю тебя так, как если бы ты была кровной родственницей, Энни. Пожалуй, я люблю тебя даже больше, я люблю тебя, как дочь, и вы с Люком по-прежнему остаетесь сводными братом и сестрой.

— Да, — ответила я и посмотрела в окно на крышу веранды. Я не могла отвязаться от мысли о том, что со времени аварии очень многое изменилось. Моя мать не была фактически Кастил, хотя и выросла под этой фамилией, жила в этой лачуге и считала, что Тоби и Энни Кастил являются ее родными дедушкой и бабушкой. Хотя эти открытия были для меня в настоящее время болезненны и неприятны, я не могла даже представить себе, что должна была пережить моя мать, узнав наконец правду. Это было равносильно тому, если бы она вдруг потеряла всю свою семью и ее удочерили совершенно незнакомые люди.

Затем ее сделали одной из Таттертонов и заставили жить в этом особняке, полном воспоминаний, от которых ее настоящий отец превратился в ревнивого безумца. Неудивительно, что она бежала оттуда с маленьким Дрейком на руках. Дрейк! На самом деле он не был моим дядей, но, конечно, не знал этого, да и не узнает, если только Тони не выболтает правду во время одного из приступов безумия. Сама я не горела желанием говорить об этом Дрейку. Я считала, что боль, которую я испытала в результате этого открытия, должна остаться под замком в моем сердце.

Я понимала, что теперь я потеряла не только своих родителей, но также и свое наследие, то важное звено, которое связывало меня с Люком. У нас не было больше общего прошлого, наполненного красочными историями о жизни в Уиллисе, о нашем прадедушке Тоби. У меня не было теперь прошлого, поскольку оно оказалось связано с Тони Таттертоном, а я не хотела этой связи. Я не хотела помнить ничего из того, что он говорил мне о своем отце и о своем деде.

Я действительно собиралась начать новую жизнь и стать другой. Кем я буду? Как это скажется на наших отношениях с Люком? Будущее было таким неясным и пугало меня сильнее, чем когда-либо до сих пор. Меня забросили в другой лабиринт, и я не имела никакого представления о том, как долго придется плутать по нему, пытаясь найти свой путь. Мне не хватало кого-нибудь, похожего на Троя, кто взял бы меня за руку и повел через лабиринт. Тетя Фанни? Конечно, она стала намного лучше, но даже она была подавлена всем произошедшим.

Я не могла позвать папу или побежать к маме. А Дрейк был так ослеплен Тони и своим местом на предприятиях Таттертона, что на него нельзя было полагаться, как раньше. Я потеряла дядю, который был для меня скорее старшим братом, потеряла из-за пленившего его блеска богатства и власти. В этот момент Тони казался мне дьяволом, а Дрейк — одной из его жертв.

Более светлые и обнадеживающие мысли пришли ко мне только тогда, когда я стала думать о Люке. Я расскажу ему о том, как я чувствовала себя и какие страхи я испытывала. Но не станет ли это слишком тяжелой ношей для него? Не окажется ли он раздавленным обязанностью быть утешителем и поддержкой человеку, который находится в таком отчаянии и одиночестве? Я ведь гораздо большая обуза, чем он рассчитывал. Это было совершенно ясно.

Тетя Фанни помогла мне переодеться в ночную сорочку и лечь в мою постель… мою собственную пушистую, мягкую постель с простынями, пахнущими сиренью. Вернулась миссис Эвери, чтобы убрать вещи. Затем она стала порхать по комнате, что-то поправляя, смахивая какие-то пылинки, пока тетя Фанни не сказала ей, что мне надо отдохнуть.

— Люк и я достанем некоторые вещи, которые тебе понадобятся, как, например, этот забавный столик на кровать.

— И приспособление для ходьбы. Я хочу начать пользоваться им завтра утром.

— Правильно. Хорошо, дорогая, добро пожаловать в свой родной дом. — Она поцеловала меня в лоб и повернулась к выходу.

— Тетя Фанни.

— Да?

— Спасибо, тетя Фанни, за то, что привезли меня домой.

Она покачала головой, в ее глазах сверкнули слезы. Она быстро вышла из комнаты.

Я уставилась на дверь, одновременно и с ожиданием и с пониманием тщетности своей надежды. Если бы мама могла войти через эту дверь хотя бы один только раз! Если бы мы могли снова поговорить друг с другом! Как мне не хватало ее, не хватало ее мудрости, ее заботы. Может быть, если я закрою глаза и очень сильно захочу, я услышу ее шаги в коридоре, ее нежный тихий смех и затем увижу, как она торопливо входит в мою комнату.

Она откроет мои окна, поднимет шторы. «Вставай и сияй, будь счастлива, что живешь и что здорова. Не теряй даже минуты, потому что каждая минута драгоценна, Энни. Каждая минута — это подарок, а ты не хочешь казаться неблагодарной, не правда ли?»

«О мама, я все еще калека. Мои ноги подобны старым, вымоченным в воде чурбанам».

«Чепуха, — услышала я ее голос. — Жизнь такова, какой ты ее делаешь. Теперь скажи этим своим ногам, что они уже достаточно долго отдыхали. Теперь настало время снова трудиться. Поняла?»

Что это — звук моего смеха? Я чувствовала ее руки на своих ногах, они двигались по ним и как по волшебству восстанавливали в них силу.

«Все в порядке», — сказала мама, поднимаясь с кровати. Затем она уплыла, стала тенью…

— Мама? Мам… Мама!

Она исчезла. Солнце закрыло большое темное облако. В комнате было сумрачно и уныло, везде были тени.

— Мама!

— Энни?

— Что… кто… Люк?

Он стоял возле моей кровати.

— С тобой все в порядке? Я услышал твой крик.

— О Люк… пожалуйста, держи меня, держи меня, — вскрикнула я.

Он быстро сел на кровать и обнял меня. Я уткнулась лицом в его грудь и всхлипывала, а он нежно гладил меня по волосам и шептал:

— Все хорошо. Я здесь. Все в порядке.

Затем я ощутила его губы на моем лбу. От его успокаивающих поцелуев у меня закололо в груди, его теплое дыхание приятно согревало мои щеки. Я чувствовала, что наши сердца бьются с одинаковым ритмом.

— Очевидно, я видела плохой сон, — сказала я, испытывая некоторую неловкость. — А когда проснулась, мне показалось, что там стояла миссис Бродфилд. Она была такой злой по отношению ко мне, Люк. Она силой запихивала меня в ванну с кипятком, моя кожа становилась красной, как распустившаяся роза, и надо было ждать часами, чтобы она успокоилась и приобрела нормальный вид.

Он коснулся моей шеи и кивнул.

— Моя бедная Энни, как ты страдала, и меня не было там, чтобы помочь тебе. Я презираю себя за то, что оказался таким глупым.

— Это была не твоя вина, Люк. Ты ничего не знал.

Мы все еще обнимали друг друга. Ни один из нас не хотел разомкнуть этих объятий. Наконец Люк опустил меня обратно на мою подушку. Он остался сидеть на кровати и смотрел на меня.

— Энни, я…

Я коснулась его губ, и он поцеловал мои пальцы. От этого мое тело запело и вернулось к жизни.

— Я лучше пойду… — промолвил он.

— Подожди. Останься со мной еще немного. Побудь со мной, пока я не засну снова. Пожалуйста.

— Хорошо. Закрой глаза.

Я закрыла их. Он укрыл меня одеялом и расправил его у подбородка. Я чувствовала, как его пальцы передвигаются по моему лицу и волосам.

— Люк…

— Спи, Энни. Я здесь.