Раф, садовник и вероятный убийца, отправился в участок на допрос к офицеру Дарманен. Записка – не единственная улика, хотя и самая убедительная. Дарси также сообщила полиции, что ей показалось странным, насколько Раф несведущ в отношении того, когда собирать определенный сорт вишни. Хотя, возможно, это и не самое компрометирующее наблюдение, Сильви затем подтвердила, что Раф был наименее профессиональным садовником, когда-либо работавшим в шато. И если он на самом деле не был садовником, то почему он выдавал себя за такового? Эти вопросы вкупе с тем, что я видела Рафа, разгуливающего снаружи ранним утром, бросили на него длинную тень подозрения.

Вскоре прибыли другие офицеры, чтобы забрать тело. Тело. Я все еще чувствую себя запертой в кошмаре. Шато уже обыскивают, всю территорию, домик Рафа, ищут пистолет, который, как они предполагают, у него имелся.

Они отгородили место преступления в спальне скотчем и приказали нам не приближаться. Они также провели предварительные беседы с каждым из нас, собрав то немногое, что мы знаем. Нам было приказано держаться поближе к особняку. Ни в коем случае не покидать Сен-Реми.

– Дарси, давай пойдем наверх, – говорю я после того, как мы обе, наконец, закончили давать показания. Нет ответа. Дарси сидит на диване, обмахивая лицо рукой. Я пытаюсь уговорить ее подняться. – Давай же, тебе нужно прилечь.

– Я не знаю… – Дарси трет глаза и вяло оглядывается по сторонам. Она напоминает мне безжизненную куклу. Набитую тряпичную куклу. Ей нужно поспать. Когда дети были маленькими и капризничали, я говорила им, что сон лечит все, после дневного сна вы проснетесь с новыми силами. Хотя в данном случае сон вряд ли поможет. Он только отсрочит срыв. Ничто не вернет Серафину и не изменит тот факт, что у Арабель роман с Оливером – серьезно, я готова убить эту девушку.

Неправильный выбор слова.

– Давай, милая. Передвигай ноги. Твоя кровать зовет тебя.

Арабель разумно молчит. Викс, однако, вмешивается, встает.

– Давайте я тоже пойду с вами.

– Нет, – шепчет Дарси. Мне приходится почти напрягаться, чтобы расслышать ее. – Только Джейд. Хорошо? Прости, Викс. Я просто… это слишком… только Джейд. – Она кладет голову мне на плечо.

Должна признать, мне приятно это слышать. В этой поездке между мной и Дарси происходили какие-то странности, которые я не могу объяснить. Теперь похоже, у нас с ней все в порядке, в отличие от всего остального.

Викс опускается обратно на диван. Я вижу, что ей больно, но она все понимает и готова поставить подругу выше своего эго.

– С тобой все будет в порядке, Викс? – Я не смотрю на Арабель. Не могу. Я так зла. Но я осознаю, что произошло убийство. Похоже, это сделал Раф, и мы в безопасности, раз его увезла полиция. Верно? Хотя кто его знает. У меня в голове настоящая каша.

– Да. Я в порядке.

Мы с Дарси направляемся к двери, и тут меня посещает мысль, я оборачиваюсь.

– Девочки, – говорю я.

– Да? – откликается Викс.

– Если пойдете в свои комнаты, заприте дверь. Ну, знаете… чтобы быть в безопасности.

В тишине эхом отдается то, чего я не сказала. Чтобы быть защищенным… от одного из нас? Рафа здесь уже нет, да. Он, очень и очень вероятно, и есть преступник. Но все же.

– Конечно, – соглашается Викс. – Думаю, это разумно.

Это не то, чего я ожидала. Это совсем не то, чего я ожидала от сегодняшнего дня.

* * *

В итоге Дарси спотыкается в фойе, и я, подхватив, несу ее в постель. Она такая миниатюрная; все равно что переносить Сию, когда та маленькой засыпала на диване. Я укладываю подругу в кровать. Ее глаза закрыты, на фарфоровых щеках следы от высохших слез. Я мгновение глажу ее, затем натягиваю одеяло ей на грудь. И вспоминаю девушку, которую встретила почти двадцать лет назад. Я точно помню ее наряд, когда мы столкнулись в вестибюле нашего общежития – черная майка в сочетании с расклешенными красными брюками и массивными черными платформами. Пока мы разговаривали, она теребила свой топ, разглаживая его на животе, и у меня мелькнула мысль, что она не осознавала, насколько великолепна. Ее красные брюки и волосы создавали ощущение, что она – огонь. Но я быстро поняла, что она вовсе не такая. Она была милой девушкой, с которой я всегда чувствовала себя как дома. А потом я узнала ее полное имя. Дарси Демаржеласс. Неужели она – та, кого я искала, поданная мне на блюдечке с голубой каемочкой?

Я прощупала почву, уточнила, почему для учебы за границей она выбрала Авиньон, а не Париж, расспросила о ее семье, и она рассказала о Сен-Реми. Потом я увидела письмо от ее бабушки с гербом, который мой отец много раз рисовал для меня.

Да, это была удача, посланная самим Богом. Или дьяволом.

И все же, несмотря на везение (или его отсутствие), мы с самого начала были настоящими друзьями. У меня никогда не было сестры, и Дарси легко заняла это место. Мы столько пережили вместе. Мы держали друг друга за руки и в лучшие времена, и в худшие. Мы почти никогда не ссорились, но, возможно, в последнее время что-то закипало внутри нас, требовало драки. Я многим пожертвовала, скрывая деяния ее бабушки.

– Джейд? – бормочет Дарси.

– Да, милая. Я здесь.

– Как ты думаешь, Grand-mère страдала?

Я задумываюсь над вопросом. Образ выжжен в моем мозгу – нож, вонзенный в ее сердце.

– Мне кажется, это произошло быстро. Уверена, что первый удар пришелся… – Я хотела сказать, попал в нужное место.

– В ее сердце. Он попал прямо в ее сердце.

– Знаю, милая. Мне очень жаль. Но она была старой. Она… – Я собираюсь сказать, что у нее была хорошая жизнь. Но не могу заставить себя это произнести.

Однако глаза Дарси закрыты, и она молчит. Шторы все еще опущены, и все же в комнату тихо пробирается день. Когда она поспит, все наладится. Вернее, именно это я, или мы все, должны говорить себе, чтобы продолжать жить.

Я стою в нерешительности. Поначалу Дарси будет очень плохо, прежде чем полегчает. Но потом все станет лучше.

– Джейд? – шепчет Дарси, когда я подхожу к двери.

– Да? – Я поворачиваюсь. Ее лицо выглядит вялым, выжатым. Это ошеломляет меня, она словно тень моей подруги. Она – воительница, на первый взгляд милая и застенчивая, но под этой маской скрывается яростное стремление к цели до тех пор, пока ее враг услужливо не упадет к ее ногам.

– Ты убила мою бабушку? – спрашивает она.

У меня перехватывает дыхание.

– Дарси, ты, должно быть, шутишь. Конечно, я этого не делала. Я не убивала Серафину.

Ее глаза все еще закрыты.

– Ты ненавидела ее.

– Так и было. Но я не убивала ее. – Дарси молчит. Я не могу разобрать, заснула ли она. Почему-то мне кажется, что нет. – У меня были все основания ненавидеть ее, Дарси. Ты знаешь, что она сделала с моей семьей. Очень долго – десятилетия – я ждала и молчала. Мой отец тоже. Ради тебя. Мы могли бы противостоять Серафине. Мы могли бы даже обратиться в прессу, подать в суд…

Интересно, не зашла ли я слишком далеко, позволив своей ненависти и боли выплеснуться наружу именно сегодня. Но я не могу взять свои слова обратно.

Дарси внезапно поворачивается на бок и отворачивается от меня. То ли она заснула, то ли не хочет сейчас об этом говорить.

– Люблю тебя, Дарси. Спи крепко. – Я выскальзываю из комнаты. Ее вопрос напомнил мне об одном срочном деле.

* * *

Я нахожусь в большом модном гардеробе Серафины и улавливаю снаружи шорох, пока роюсь в коллекции ее дизайнерских сумок. Я поворачиваюсь.

Шаги. Дерьмо.

Что мне придумать? Мое оправдание – я ищу улики.

Но что, если это и правда был Раф? Итак… я ищу…

Слышно, как со скрипом открывается комод Серафины, затем скрежет, когда его отодвигают от стены. Я знаю эти звуки, потому что сама только что обыскивала его.

Кто же там? Я подумываю спрятаться здесь, пока человек не уйдет, но на самом деле прятаться негде. Шкаф такой же просторный, как и весь дом – больше места, чем вещей. Все безупречное, дорогое, потрясающее. Серафина следовала методу КонМари[53] задолго до того, как этот термин вошел в моду. Я знаю, что он здесь. Ван Гог, принадлежавший моей семье.

Я была в этой комнате всего один раз, пробралась внутрь летом, когда мы учились в Авиньоне. Дарси меня страховала, но тогда усилия не принесли плодов. Я ничего не нашла. Только на этот раз я не уйду с пустыми руками. Шаги приближаются к шкафу. Я делаю движение к двери. Лучше не выглядеть виноватой, притвориться, будто я не делаю ничего плохого, нежели быть обнаруженной прячущейся.

– Эй? – подаю я голос. В дверном проеме появляется Викс. Она кажется удивленной, обнаружив меня. Я удивлена не меньше. – Привет. – Я неловко машу рукой.

– Забавно встретить тебя здесь. – Она склоняет голову набок, глядя на меня. Подозреваю, точно так же я рассматриваю ее.

– Что ты здесь делаешь? – интересуюсь я. – Это как-то связано с твоей встречей с Серафиной?

Щеки Викс розовеют.

– Я пока не хочу об этом говорить.

– Ты сообщила об этом полиции?

Она кивает.

– Но я не готова рассказать тебе. В любом случае у них есть подозреваемый. Какое им дело до моей встречи с Серафиной? Она не имеет никакого отношения вообще ни к чему. И все же… что ты здесь делаешь?

Я никогда не слышала, чтобы Викс так защищалась. По поводу чего была эта встреча? Что подруга так тщательно оберегает? Я отворачиваюсь, чтобы она не могла видеть моего лица, и замечаю темно-синюю сумку из натуральной кожи. Сумка от Шанель. Полагаю, все это дизайнерское добро теперь принадлежит Дарси.

– У Серафины есть кое-что, принадлежащее мне, – наконец выпаливаю я. – И я бы хотела получить это обратно. – Всплеск честности освежает.

– У Серафины? Что-то твое? Ты о чем?

Я доверяю Викс – или думала, что доверяю. Но, в отличие от нее, я не сообщила полиции о том, что собираюсь искать. Кроме того, Викс тоже не все мне рассказывает. И я понятия не имею почему.

– Мы не враги, – наконец устало произносит Викс. – Если Раф убил Серафину, нам нужно держаться вместе. Особенно мне и тебе, учитывая признание Арабель.

– Понимаю. Ты, конечно, права.

Но я все равно не могу выдавить из себя эти слова. Это слишком важно. Я мечтала об этом всю свою жизнь. Это касается моей семьи, нашего прошлого, нашего будущего. Часть меня думала – надеялась – что именно об этом хотела рассказать Серафина. Что спустя столько лет она попытается все исправить. Признает, что она сделала с моей семьей.

Как она, находясь в здравом уме, не моргнув глазом, отправила моих бабушку и дедушку прямиком в могилу.

– Я права, – повторяет Викс с дрожью в голосе, – но все же часть тебя задается вопросом, действительно ли это сделал Раф, верно? Подозреваешь, что это мог быть кто-то из нас?

– Не знаю, – наконец говорю я. – Может быть, нам стоит немного отдохнуть, а потом собраться снова.

– Да. – Но она не предпринимает ни малейшей попытки уйти. Теперь я понимаю, что Викс могла искать то же, что и я. Но это странно. Откуда она могла узнать о картине? Мой мозг играет со мной злую шутку.

– Мы уйдем вместе? – интересуется Викс, будто не доверяет мне. В этот момент я понимаю, что это взаимно. В любом случае картины здесь нет. Я подумала о сейфе в спальне, который был проверен полицией, однако он слишком мал. Картина, должно быть, где-то в другом месте. Я не сдамся.

– Пошли. – Я ускоряю шаг, когда мельком замечаю полотно Ренуара. На нем женщина в шарфе и украшенном драгоценными камнями головном уборе. Ее понимающие, подозрительные глаза напоминают мне взгляд Серафины, они словно выгоняют нас из комнаты.

Глава двадцатая

Дарси

Проснувшись после дневного сна, я дезориентирована и оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, где нахожусь. Я в шато. Который час? Судя по свету, льющемуся из окна, два или три. Немедленно вскакиваю – я куда-то опаздываю? Представляю, как Grand-mère смотрит на свои часы, ее лицо неодобрительно морщится. А потом вспоминаю, что она умерла.

По моим щекам текут слезы, горячие, обильные, точно водопад. Я помню это ощущение с тех пор, как умер мой дедушка, а до него – мой отец, хотя я была такой маленькой, ненамного старше Милы. Сейчас мне снова горько, боль терзает меня изнутри, но я помню, что слезы – это почти передышка. Потом наступает время, когда ты ходишь как робот, чувствуя себя мертвым внутри, худшее время принятия потери. Потому что все остальные в конце концов продолжают жить своей жизнью, а ты словно замерла.

А еще Оливер. Оливер и Арабель. Это все еще поражает меня, кажется настолько причудливым, что просто не может быть реальным. Даже их имена вместе звучат странно, как сардины и кленовый сироп. Как вообще может существовать: Оливер-и-Арабель? На самом деле, я познакомилась с ним через нее, так что всегда знала, что наше с Оливером «мы» началось с какой-то связи между ними. Но я должна верить, что они оба любят меня настолько, что не стали бы делать это только ради секса. Секс. Боже. Мой желудок сжимается. Она, безусловно, красива и стройна. Я смотрю на свой живот, который выглядит рыхлым даже когда я лежу. Я позволила себе расслабиться. Я качаю головой, пытаясь избавиться от бесполезной ненависти к себе. Возможно, я не в восторге от своего нового тела и изо всех сил пытаюсь полюбить его и относиться к нему позитивно, но я решила не заниматься самоистязанием, к которому привыкла прибегать, – строгим диетам, сокращению потребления углеводов и тому подобному. Я хочу для Милы гораздо большего, хочу, чтобы она чувствовала себя не просто телом, части которого нужно шлифовать и поддерживать в порядке для удовольствия других. Я так старалась нравиться себе такой, какой я стала. Однако теперь это стало куда сложнее из-за супермодели Арабель и моего мужа.

Да ладно, что у них вообще общего? Им обоим нравится пересказывать странные истории, которые они читают в новостях – о ныряльщике, которого проглотил и выплюнул горбатый кит или как футболисты поймали кошку, выскочившую на поле в середине игры. Однажды мы все были в доме Джейд, и Викс заметила, что Оливеру и Арабель нравятся истории одна-на-миллион, потому что так они чувствуют, что у них тоже может быть одна-жизнь-на-миллион. И что-то в ее словах меня разозлило. Будто Оливер не был счастлив в своей милой и обычной жизни – сотне-на-миллион. Иногда я улавливала это в его гневе, когда кавер-версия его песни не попадала в определенный рейтинг, в его разочаровании, когда после нашей свадьбы я подсчитала все полученные нами чеки и назвала ему сумму. (Хотя на следующее утро Grand-mère подарила нам свой чек – весомый. Он его точно не разочаровал.) Я хотела встряхнуть его – проснись, у нас так много всего есть! Но невозможно осчасливить кого-то тем, что он уже имеет.

Я размышляю, как упорно боролась за него и как эта погоня сделала его еще более привлекательным. В те годы я придумывала в своей голове множество причин, почему он не мог связать себя обязательствами – у него очень сильное мужское начало, и ему необходимо достичь определенной вершины успеха, прежде чем остепениться; у него еще не зажили раны от последних отношений, и он боится близости. Но он любил меня! Я знала, что в глубине души он любил, по тому, как он смотрел на меня, как прикасался ко мне. Ему просто нужно было осознать это.

В конце концов, я расчетливо сделала себя незаменимой. Я понимаю, что многое в моей жизни было направлено на достижение этапов, которые другим людям кажутся простыми и легкими. Муж и дети. Все, чего я хотела, – это жизнь, как в книжке, но, возможно, у жизни на меня были другие планы. Может быть, именно поэтому мне все давалось невероятно трудно. Конечно, можно столкнуть валун с холма, но не стоит удивляться, что после этого будет сломана спина и все, что было хорошего внутри тебя, исчезнет.

Я представляю, как Оливер и Арабель занимаются сексом и рассказывают друг другу свои нелепые истории. «Дарси закатывает глаза, когда я предлагаю ей прочитать что-нибудь диковинное на моем телефоне. Ты и я… мы другие».

Все всегда по-другому, когда ты не с женой, не так ли?

Мы дали клятвы. Я не хочу вспоминать, но мои мысли все равно захватывают меня. Как я стояла перед алтарем на своей роскошной свадьбе в Траверс-Сити. Моя мама предложила мне выбор: свадьба или деньги. Она отложила кое-что из страховки моего отца; этот жест удивил меня нехарактерной заботливостью. Конечно, я выбрала грандиозное мероприятие. Но это было нечто большее, чем детская фантазия или желание голливудского финала. Я хотела, чтобы все смотрели, были свидетелями наших клятв. Я хотела, чтобы они были высечены на камне на глазах людей. Теперь я понимаю: каждый раз, давая обещания, мы одновременно лжем. Мы этого не хотим, нет, но по определению: обещания – это дела будущего. Как легко сказать, что ты вынесешь мусор завтра, когда сегодня вечером ты уютно лежишь в своей постели. Обещания – это то, что ты говоришь от имени своего будущего «я». Но будущие «я» по своей сути непредсказуемые, запутавшиеся люди.

Я также думаю о тех качествах, которые надеялась приобрести, став матерью. Не только о терпеливости, любви и прочем, но и о том, что я никогда не стану тем человеком, который говорит только о своих детях. Которая листает фотоальбом в любой подходящий момент. Затем из моей утробы вышли два человека, и все эти маленькие обещания самой себе вылетели в окно.

Так могу ли я винить Оливера? Да, я его виню. Я от всего сердца, черт возьми, его виню. За очень многое, не в последнюю очередь за то, что вот уже неделю я думала, что это Джейд. Я планировала… Ну, я не буду сейчас об этом. Сейчас речь не о моем браке. Мне нужно прекратить эти размышления, иначе я еще больше потеряю контроль. Сейчас речь о Grand-mère. Мне нужно поговорить с полицией. Узнать о результатах вскрытия и о Рафе.

Хотя в действительности я хочу свернуться калачиком и никогда не вставать с этой кровати. Но я не могу. Я взрослая, я мать, у меня есть обязанности. А еще я человек! Я слышу свой крик, когда валун откатывается назад, свободно падая и расплющивая меня. Ладно, хорошо. Я отряхиваюсь. Встаю. Я становлюсь роботом Дарси. Мне хорошо дается эта роль, я понимаю. Робот Дарси выходит, открывает дверь, спускается по лестнице. Достигнув подножия, видит, что Оливер стоит у входа.

Мила тут же бросается ко мне, утыкается в ноги. Я вопросительно смотрю на мужа. Он качает головой. Затем он открывает рот, и я прижимаюсь головой к волосам моей дочери. Она не знает о Grand-mère. Хорошо. Оливер, по крайней мере, в одном поступил правильно. Она едва знала прабабушку. Нам не нужно ей говорить. Как вы вообще объясните что такое смерть четырехлетнему ребенку?

Помню, как моя мама рассказывала мне о папе, что он отправился туда, куда ходят волшебники. Может быть, потому что я была под впечатлением от «Волшебника страны Оз». Или она просто сказала это, без обиняков, как говорит большинство вещей, не продумав их до конца. Целый год после этого я наряжалась в костюм Дороти и была по-настоящему одержима погодным каналом. Я была единственным ребенком на планете, который с надеждой ждал торнадо, молясь, чтобы оно ворвалось и забрало меня к отцу.

Я поднимаю Милу на руки.

– Мама, мама. – Она трет глаза.

Я пальцами приглаживаю ее волосы на чуть влажной головке.

– Ты только что проснулась?

Мила кивает.

– И когда я проснулась, мне было очень грустно, и я не знаю почему.

Я прикусываю губу.

– Я тоже иногда так себя чувствую, ангел. Грустить – это нормально.

Мила гладит меня по щеке, потом покачивается. Я опускаю ее на землю.

– Давай поиграем в прятки!

Она бросается прочь, в сторону гостиной.

Я смотрю на Оливера. Мое лицо не выражает ничего – ни хорошего, ни плохого.

– Где Чейз?

– С няней. – Он кашляет, отводит взгляд. На нем одежда, над которой я всегда шутила, что в ней он похож на голубику – бледно-голубые шорты с небесно-голубой майкой в сочетании с его темно-синими глазами. – Он все еще спал, а Мила захотела прийти. Я тоже хотел прийти.

Конечно. Няня. Та самая, которая присматривала за детьми, чтобы он мог приехать сюда, в особняк моей бабушки, и заняться сексом с моей лучшей подругой, пока я сплю наверху.

Я поворачиваюсь, иду за Милой. Оливер следует за мной.

Где все? Мое сердце колотится в груди, когда я думаю о том, что увижу Оливера и Арабель вместе. Я не могу. Пожалуйста, Боже, избавь меня от этого.

Мила присела на корточки под кофейным столиком, ее розовые туфли-лодочки предательски торчат наружу.

– Не говори папе, где я прячусь, – шепчет она.

Оливер грустно улыбается мне. Я не улыбаюсь в ответ.

– Дарси, мне так жаль! Мне очень, очень жаль. – Он делает движение, чтобы подойти ближе. Я вытягиваю руку.

Слышатся шаги, и мое сердце сжимается.

К счастью, в дверях появляется Джейд. Она видит нас, три четверти моей семьи. То, что осталось. Я хотела сохранить нас вместе любой ценой. У меня никогда не было настоящей семьи. Я хотела белый забор из штакетника, всю эту хрень. Поэтому я боролась за Оливера. Затем я боролась за каждого из наших детей. И теперь я просто задаюсь вопросом: ради чего?

– Я нашла тебя! – восклицает Джейд, и Мила, хихикая, падает в ее объятия.

Я присаживаюсь на корточки рядом с ними, обмениваюсь взглядом с Джейд.

– Ангел! – Я целую Милу в мягкую щечку, наслаждаясь исходящим от нее сладковатым ароматом талька. – Тетя Джейд отведет тебя на кухню и угостит чем-то вкусным.

– Pain de chocolat[54]! – предлагает Джейд.

– Ура! – Мила вскакивает и выбегает из комнаты, не оглядываясь. Подруга сжимает мою руку, затем следует за девочкой.

Я медленно встаю. Внезапно комната начинает кружится, и я оступаюсь. Что-то меня останавливает. Когда я прихожу в себя, я лежу на диване, в объятиях Оливера.

Я немедленно отшатываюсь. Его прикосновение обжигает мою кожу. Неважно, как сильно я все еще тоскую по своему мужу, как сильно я хочу, чтобы он обнял меня, после того, что случилось с Grand-mère – мое тело этого не выдерживает. Каждая клетка во мне кричит: «Опасность: он причинит тебе боль! Он уже причинил тебе боль!»

– Сожалею по поводу Серафины, – наконец говорит Оливер. – Это какое-то безумие.

– Н-да. – Я смотрю на свои руки, потому что больше смотреть некуда, и понимаю, что они выглядят старше, чем должны – с отчетливыми прожилками и венами.

– Они считают, что нашли того, кто это сделал?

– Садовника. – Я киваю. – Они увезли его на допрос, нашли записку, написанную Grand-mère, которая разоблачает его.

Он кивает. Я понимаю, что он уже в курсе.

– О, ты… конечно. Тогда ладно.

Его щеки заливаются краской.

– Она просто… потому что я ушел, так что…

– Я получила полную картину, Оливер. – Я чувствую, что напрягаюсь.

– Но ты не понимаешь, я не…

– Ты был здесь, занимался сексом с моей лучшей подругой, пока я спала наверху. Я ничего не упустила?

Он прикусывает губу, смущенно улыбается мне, как он делает всегда, извиняясь за что-то незначительное, например, за то, что не принял душ перед тем, как лечь в постель после шоу, и от него пахнет сигаретным дымом. Я не улыбаюсь в ответ. Это не сигаретный дым.

– Я имею в виду… да, так и было, но ты… как будто… из твоих уст это звучит хуже, чем было на самом деле.

– Не думаю, что это может звучать хуже, чем есть. Ты любишь ее.

– Как… Она тебе это сказала?

– Нет. – Я делаю глубокий вдох. Часть меня – глубокая, глупая часть – надеялась, что его первоначальной реакцией будет яростное отрицание. – Я слышала, как ты сказал это тому ужасному папаше в розовых шортах в Амагансетте.

Я наблюдаю за работой его мозга, его глаза мечутся по сторонам, когда он анализирует, пытается вспомнить и в конце концов вспоминает. Его глаза расширяются.

– Черт!

Я тупо киваю.

– Во Франции говорят merde.

– Merde. – Он снова пытается улыбнуться, и на этот раз это просто выводит меня из себя. – Это не значит, что я не люблю тебя, Дарси.

– Я тебе не жена-сестра. Я твоя жена-жена. – Сейчас я испытываю странный гнев и отчаяние, смазанные моей потерей. Все по-взрослому, хотя сейчас больше, чем когда-либо, я чувствую себя ребенком, проводившим лето в этом шато. В моей голове все смешивается – трагедии, воспоминания, мысли, вопросы – и сходит на меня лавиной.

Я в ярости из-за Оливера, но прежде всего я напугана. У нас общие дети, и они все еще такие маленькие. Мы переживаем их вспышки гнева, восхищаемся их открытиями, потрясающим юмором. Он мой спутник в этом странном, трудном, всепоглощающем родительском путешествии. По какой-то причине я думаю об Elf on the Shelf[55] – этом проклятом эльфе, который появляется каждое Рождество, чтобы мучить мам. Некоторые мамы его любят, создают ему небольшие декорации, вяжут костюмы. Это не мое, но мы с Оливером играем в команде за эльфа, и даже порой забавно предполагать, что эльф собирается делать на следующий день. В прошлом году эльф повесил белье Милы на елку – это имело большой успех. А еще он завесил детскую комнату гофрированной бумагой. Чейз ничего не понял, но Миле понравилось, и она перебрала всю гофрированную бумагу, чтобы выбраться. Но потом я вспоминаю о матери-одиночке, которую встретила на детской площадке в прошлом году, которая призналась, что перевязала ногу своему эльфу и написала детям записку, в которой говорилось, что он выбыл из строя на Рождество, потому что пытался залезть на дерево и упал. Я помню, как хихикала, но быстро помрачнела, потому что заметила выражение ее лица. Она сказала, что слишком трудно заниматься этим в одиночку. Что вся ее радость исчезла. И теперь я ее понимаю. Вполне возможно, именно такое будущее меня ждет: наш бедный эльф с ногой в гипсе, болтающийся на какой-нибудь унылой полке.

– Конечно, ты не жена-сестра, – кивает Оливер. – Я просто… это вроде как случилось само собой, Дарси.

– Хорошо, так чего ты хочешь, Оливер? Кого ты хочешь? – Я удивлена, даже немного напугана собственной прямотой. Моей способностью задать вопрос, ответа на который я боюсь.

Он опускает голову, и я все понимаю.

– Забудь об этом, – произношу я, чувствуя тошноту. – Спишь с ней здесь, у меня под носом. Ответ ясен. – Внезапно мне хочется уйти от него. От всего этого. Мне нужно выйти на улицу, вдохнуть запах розмарина, почувствовать солнце на своей коже. Я думаю обо всех тех случаях, когда мы обнимались на диване, пока я сидела у него на коленях. Лучший вид объятий – он очень высокий, а я очень маленькая, поэтому объятия стоя не совсем удобны. Он и сейчас сидит на диване. Я могла бы забраться к нему. Мое тело немного расслабляется, предвкушая прилив окситоцина.

Но нет. Обнимать его – все равно что покупать поддельную дизайнерскую сумку у уличного торговца в центре города. Никакого удовольствия. Ломается в ту же секунду, как ты ее открываешь.

– Мне просто нужно немного времени, Дарси. Совсем немного времени, чтобы понять, чего я на самом деле хочу.

– Тебе нужно уйти. – Слова звучат более решительно, чем я предполагала. – Вон. – Я указываю на дверь.

– Но, Дарси, после трагедии с Серафиной… Я хочу быть сейчас здесь, рядом с тобой.

– Нет. – Я изо всех сил пытаюсь выразить словами бурю внутри меня. – Единственное, что ты можешь сделать для меня, так это позаботиться о детях. Побудь отцом прямо сейчас, пока я разбираюсь со всем этим.

Оливер медленно кивает. Он хороший отец, вот в чем дело. Даже если его поступок свидетельствует об обратном.

– Ты должна уехать с нами. Здесь небезопасно. Убийца на свободе.

– Он не на свободе. Он в полиции. И я не уеду отсюда. – Я вспоминаю нашу квартиру в Нью-Йорке, о том, как идеально я ее оформила, о том, что нашла лучшие вещи в TJ Maxx и Home Goods. Детская комната, которую я сделала такой уютной и теплой, с маленькими плюшевыми радугами и красивыми цитатами, которые теперь, когда я знаю правду, звучат фальшиво. Это был мой дом, но это был мой дом с Оливером. Теперь его больше нет. И несмотря на все, что здесь произошло, а произошло немало, шато – единственное пристанище, которое у меня осталось.

– Есть вещи, о которых нужно позаботиться, поскольку Grand-mère не стало.

– О-о-о. – Я догадываюсь по его лицу. Деньги. Все это. Кому это достанется, как не мне? – Когда мы сможем поговорить? – уточняет Оливер.

– Не знаю. – Я встаю. – Мы поговорим, когда мне будет, что сказать. Когда ты поймешь, кто тебе нужен. – Я многозначительно смотрю на него, и он прячет взгляд. – Просто… скажи Миле, что я люблю ее. Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Позаботься о моих малышах на этой неделе, хорошо? – Я слышу, как мой голос срывается. Часть меня хочет заключить Милу в объятия, разбудить Чейза и никогда их не отпускать. Но сломленный человек – не та мама, которая им сейчас нужна.

– Конечно. Послушай, Дарси. – Я поворачиваюсь. Он смотрит на меня узнаваемым взглядом – «прости». Обычно я не могу устоять перед этим выражением лица. Обычно я уступаю. Обычно я становлюсь все меньше и меньше, пока снова не оказываюсь в его объятиях. Я понимаю, что не была воином. Это просто ложь, которой я себя успокаивала. Я была тенью того, кем хотела быть, и я даже не могу толком понять, кем стала.

– Я люблю тебя, – говорит он. – Я все еще по-настоящему люблю тебя. Знаешь, две вещи могут быть правдой одновременно.

Я впиваюсь ногтями в свое бедро.

– Тогда, пожалуйста, не возвращайся сюда и не трахай мою бывшую лучшую подругу. Если ты любишь меня, то это самое малое, что ты можешь сделать.

Я знаю – это сигнал, что пора уходить. Я все хорошо продумала. Но я пока не готова. Нам еще столько всего нужно сказать. Я замечаю по его глазам – слова и предложения клокочут у него в горле. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и я вижу очень ясно: горе, любовь, грусть и… облегчение.

Да, именно облегчение.

Как страшный сон, это нахлынуло на меня. Электронные уведомления. Как Оливер накричал на представителя банка, а затем сидел, обхватив голову руками. Фраза «лишение права выкупа» постоянно висела у нас на шее, пока Мила крутила ложкой в миске с хлопьями и самозабвенно болтала о том, как странно, что молоко меняет цвет с красного на фиолетовый.

Это невозможно произнести вслух, размышляя о смерти моей бабушки: «нет худа без добра». Предполагается, что смерть не оставит без добра людей, оставленных кем-то, кто покинул этот мир. Лицо Оливера темнеет от стыда, потому что он знает, что я заметила это по тому, как расслабилась его челюсть. Я вижу, что он не гордится собой, и я тоже ни в малейшей степени не горжусь тем, что нахожу положительный момент в смерти моей любимой бабушки.

И тем не менее наши с Оливером ощущения одинаковы. Мы все еще партнеры в том, что касается детей и карьеры, банальностей брака и наших финансов. Теперь – в течение одного дня – наша семья оказалась разрушена. Но вот взгляды пересекаются – и в них мы оба читаем: наш дом и средства спасены.

Глава двадцать первая

Арабель

Я стою у двери гостиной. Полагаю, правильнее сказать «подслушиваю». Там моя лучшая подруга, почти сестра, и я предала ее. Но там и моя любовь. У меня такое чувство, что я пробираюсь сквозь туман, не в состоянии увидеть другую сторону и к чему все это приведет.

Выбегая, она видит меня, останавливается и скрещивает руки на груди. Ее щеки клубнично-розовые, волосы, не закрепленные обычной повязкой, растрепаны после сна. Она жестом указывает внутрь.

– Ну… он весь твой.

Она только что говорила ему совсем другое, но я не собираюсь это обсуждать.

– Дарси, мне так жаль! Правда жаль.

– И чего же тебе жаль? – Я встречаюсь с ней взглядом, ее подбородок жесткий, вызывающий. Она хочет заставить меня произнести это вслух.

– Что влюбилась в Олли. И, конечно, что с Серафиной случилось такое…

– И?..

Я знаю, чего она добивается.

– И что предала тебя. Прости меня, Дарси. Я хотела бы, чтобы ты могла заглянуть внутрь меня и понять, насколько искренне я сожалею.

Она щелкает пальцами.

– Тогда все в порядке, да? Одно «прости», и все забыто. Я думала, мы были лучшими подругами, Бель. Ты всегда называла нас сестрами.

– Мы и есть сестры.

– Нет, это не так. – Дарси качает головой. Внезапно она перестает злиться и грустить и становится очень спокойной и уверенной. – Если честно, мы никогда не были настоящими сестрами и теперь никогда ими не будем.

Я чувствую, как что-то старое и усталое со свистом покидает меня, и на смену ему приходит другое ощущение, более холодное, более честное. Я как будто погрузилась в глубины океана, где все ясно. Откровенно говоря, Дарси произвела на меня впечатление. Она настоящий воин, не отступает. И не должна. Это ее муж, отец ее детей. Я понимала, что она будет сражаться. Я просто не знала, буду ли я делать то же самое. Стоит ли мне за что-то бороться? Сквозь туман я вижу свою новую жизнь с Олли и их детьми. Вижу себя мачехой. Я никогда не хотела собственных детей, но все же они очаровательны. Наши отношения причинили бы боль и Жанкарло, и Дарси, и одна мысль об этом ужасно ранит меня. Но что, если наша совместная новая жизнь возможна? Моих денег для нас будет достаточно, неважно, что у Олли их нет. Я знаю об их финансовых проблемах, хотя Дарси никогда не делилась ими со мной.

Я открываю рот, пытаясь придумать что-нибудь, что могло бы все исправить, но внезапно Дарси сильно мотает головой, издает сдавленный звук, похожий на лошадиный рев. Она не смотрит на меня, просто бросается к входной двери. Она босиком, в желтом платье.

– Дарси, будь осторожна, там…

Она не оборачивается, и я смотрю, как она выскакивает через парадную дверь. На земле лежат колючки, упавшие с деревьев, вот что я собиралась ей сказать.

Я задерживаюсь, пока Оливер забирает Милу у Джейд. Мы обмениваемся взглядами, когда он возвращается в прихожую с сонным свертком на руках.

– Тетя Джейд измучила ее, – говорит Джейд, выходя из кухни, ее голос становится громче по мере приближения. – Не рассказывай мамочке, но там был сахар, и я говорю не о натуральном финиковом сахаре. Ох… – Она останавливается, когда видит меня. Ее взгляд устремляется на Олли. Ее лицо вытягивается. – Вы двое… вы не можете здесь… что бы это ни было.

– Я знаю, – быстро отвечает Оливер. – В любом случае мне нужно отвезти эту маленькую леди домой… обратно.

Я переминаюсь с ноги на ногу, сознавая, что мы не можем сейчас разговаривать, но нам необходимо поговорить.

Он кивает мне, будто все понимает. Но здесь Мила и Джейд.

Я киваю ему в ответ. Мы поговорим позже. Еще есть время, теперь так много времени.

– Пока. – Олли неловко машет рукой, но в его глазах тепло.

– Пока. – Я провожаю его взглядом.

Обернувшись к Джейд, обнаруживаю, что она свирепо смотрит на меня. На моей груди будто пылает алая буква.

Я прочищаю горло.

– Полагаю, мне стоит сходить на рынок. Куплю что-нибудь на ужин. Нам нужно поесть, как думаешь? Mamie скоро проснется, и я хочу иметь возможность покормить ее.

Джейд смягчается при упоминании о моей бабушке.

– А что же шеф-повар, который приезжает из города?

– Она слышала об убийстве. – Я пожимаю плечами. – Ты бы хотела тут работать в день убийства?

– Нет. Я и сама вряд ли хотела бы здесь находиться. – Джейд одаривает меня полуулыбкой, затем, кажется, вспоминает, кому она ее адресует.

– Хочешь поехать со мной? Подышать свежим воздухом?

– Нет. Я думаю… на случай, если я понадоблюсь Дарси или твоя бабушка проснется…

– Конечно, да, это правильная мысль.

– Я поеду, – раздается голос на лестнице. Это Викс, в белом струящемся платье миди и ботинках с заклепками, которые мы выбрали, когда я водила ее по магазинам.

– Ты хорошо выглядишь. – Я улыбаюсь, ощущая, как приятно улыбаться после такого дня.

– Обувь поднимает мне настроение. – Викс останавливается у подножия лестницы и улыбается мне в ответ. Я чувствую от этого невероятное облегчение. По крайней мере один из моих друзей явно не презирает меня. – Мне нужно было взбодриться. В любом случае ты и сама не выглядишь потрепанной.

Я оглядываю себя. На мне выбеленные джинсы, шелковая рубашка на пуговицах, замшевые сапоги и шляпа Brixton. Полагаю, Викс права. Мне не нравится выглядеть потрепанной. Даже после ужасного убийства и непреднамеренного разоблачения моей интрижки я чувствую себя лучше, когда выгляжу хорошо. Настоящие француженки так и делают, хотя их гардеробы, как правило, немного более скромные, чем у меня. Возможно, моя любовь к моде кажется легкомысленной, но для нее существуют более глубокие причины. Одежда – это моя броня. Так я одеваюсь для битвы.

Викс все еще смотрит мне в глаза, в отличие от Джейд. Возможно, Викс не ненавидит меня. Мое сердце слегка подпрыгивает в надежде. Пожалуйста, пусть Викс не ненавидит меня.

– Что ж, ты идеально одета для похода в супермаркет, Викси. Пойдем. Джейд, чего бы тебе хотелось? Сегодня все еще неделя твоего дня рождения. – Понимаю, как нелепо это звучит. Я все упрощаю? Может быть. Всегда предпочитала сглаживать ситуацию, не зацикливаться и двигаться дальше. Разве неправильно ценить праздник, еду, веселье? Разве неправильно желать, чтобы жизнь наладилась после неизбежных ухабов?

– Я бы не отказалась от макарон, – говорит Викс.

– Я могла бы съесть что угодно, только не макароны. – Джейд сейчас не улыбается, но в голосе ее чувствуется улыбка.

– Итак, макароны и не макароны. Поняла. – Я придаю своему тону бодрость. – Скоро вернемся. Ты позаботишься о Mamie, если она проснется в мое отсутствие, верно?

Джейд смягчается.

– Конечно.

– Спасибо. Не попади в беду без нас.

Я понимаю, как это звучит, только когда произношу свои мысли вслух. Никто не смеется. Джейд резко поворачивается и идет обратно в свою комнату.

– Давай убираться отсюда, – тихо говорит Викс.

– Да. Давай.

Моя машина припаркована за парадной дорожкой, на посыпанной гравием стоянке рядом с шато. Я вожу серебристый Porsche Carrera. Я знаю, что это немного броско, особенно в сельской местности, но в Ницце шикарный автомобиль в порядке вещей. Я купила его сама несколько месяцев назад, когда достигла большой бизнес-цели. Я невероятно гордилась собой, подписывая все документы, и представляла, как мои родители наблюдают за мной и тоже гордятся, потому что я очень усердно работала, чтобы стать успешной. Люди видят лишь верхушку айсберга – наши достижения и думают, что они сами упали нам в руки. Но это не так – я работала поваром и барменом в свободное время, а в перерывах вела аккаунт в Instagram.

В детстве я донашивала вещи за Дарси и даже за Серафиной. А поскольку мои руки были длиннее, чем у них, я два десятка лет вынужденно придерживалась моды на рукава в три четверти, даже после того, как она сошла на нет. Я купила свое первое пальто с рукавами, которые доходили мне до запястья, в возрасте двадцати пяти лет. Впрочем, я не жалуюсь. Напоминаю себе историю о Давиде и Голиафе: попытаться стать кем-то, не имея на то ни малейшего шанса, – отличная мотивация.

С самого детства я придумывала рецепты, фотографировала блюда, которые готовила, обслуживала мероприятия. Начала с малого и постепенно благодаря сарафанному радио росла. Я была шеф-поваром, модным кулинарным стилистом, фотографом – кем я только не была… Жанкарло, конечно, помог на более позднем этапе моей карьеры, но именно я построила ее. Я сделала это! Через пот и слезы, через бессчетное количество долгих дней, ночей и лет, перед лицом мерзких троллей и тысячи других препятствий. Поэтому, когда я нажимаю на кнопку разблокировки дверей автомобиля, ощущаю ее в своей ладони, такую гладкую и роскошную, и слышу характерный щелчок, я чувствую, что добилась желаемого. Не просто добилась – мне кажется, что мне больше не нужно ни о чем беспокоиться, что в этом мире я в безопасности. Говорят – счастье за деньги не купишь, но я не согласна. Есть определенная сумма, за которую его в действительности можно купить. Сейчас у меня куда больше, чем в прошлом. Я была бедной сироткой, которую все жалели – это факт. Всю свою жизнь я была девочкой без родителей. Внучка прислуги. Та, о ком шептались дети, на кого смотрели свысока. В какой-то степени даже Дарси, до того как мы сблизились. У меня практически было написано на лбу: «никаких перспектив». Но я умна, и Mamie любит меня. Эти два аспекта моей жизни бесповоротно изменили ее.

Я нажимаю кнопку. Дофамин бьет ключом. Я оглядываюсь на шато, где остановилась два дня назад. За два дня до… я качаю головой, у меня перехватывает дыхание. За два дня все изменилось.

Кожа салона обжигает, когда мы оказываемся внутри. Я сразу же ощущаю аромат. И мой взгляд падает на термос с кофе на подставке. Жанкарло приготовил его для меня перед тем, как я отправилась в путь. Как и каждое утро, он измельчил свежие кофейные зерна вручную (лучше, чем в электрических кофемолках, зерна не так нагреваются); затем пропустил их через нашу модную эспрессо-машину; затем добавил домашнее взбитое молоко кешью, несмотря на то, что я прекрасно переношу коровье. Это наша маленькая шутка, что я шеф-повар, а он веганский бариста.

Моему мужу известно обо мне много всего. Но, разумеется, он не знает об Олли. И еще кое о чем. Например, про кота, с которым я сталкиваюсь каждый раз, когда иду на рынок. Серый кот с зелеными глазами, и он не убегает, когда я приближаюсь, в отличие от других кошек. Он мой заклятый враг. Жанкарло понятия не имеет, как сильно я ненавижу этого кота. Или вот еще. Каждое утро перед пробежкой я занимаюсь тай-чи на набережной. И когда я иду по последней аллее перед морем, я прохожу мимо женщины, которая, сидя в инвалидном кресле, любуется открывающимся видом. Она моложава, лет пятидесяти, наверное. Я всегда приветствую ее на французский манер. Она отвечает: «Bonjour». На этом наше общение заканчивается. Она недолго занимает мои мысли, и я уверена, что она также недолго думает обо мне. Эта женщина постоянно присутствует в моей жизни, и все же я забываю о ней каждый раз сразу, как мы расстаемся, пока она снова не появляется у меня на пути.

Это мелочи, да, но они принадлежат только мне. Есть вещи, которые мы держим в секрете даже от самых близких нам людей, неважно – намеренно или нет. Это естественно – быть отдельной личностью с границами. Мы не созданы для того, чтобы сливаться друг с другом. У нас должны быть тайники для личного: кожа, под которую мы это личное засовываем, и мозги, чтобы укладывать все по углам.

Я думаю, что мир лучше с секретами. У каждого должно быть немного личной жизни. Но мне кажется, что мой муж не согласится с этим, по крайней мере не в отношении Олли.

Интересно, что произойдет дальше. Будущее кажется мне огромным шахматным полем с невероятным количеством ходов, от мысли о которых у меня кружится голова.

– Готова? – спрашивает Викс.

И я осознаю, что сижу, уставившись на термос.

– Готова. – Я завожу двигатель.

* * *

Мое самое любимое занятие на свете, помимо кулинарии, – вождение. Несмотря на, или, возможно, даже благодаря той автомобильной аварии, которая определила ход моей жизни.

Полагаю, я могла бы полностью отказаться от вождения. Либо каждый раз, вставляя ключ в замок зажигания, испытывать некий страх. Да, можно передвигаться по миру на цыпочках, пытаясь оставаться за безопасной чертой. Но жить по-настоящему – значит рисковать. И как единственный выживший в автокатастрофе, в которой погибли мои родители, я чувствую, что это мой дар, а также мой долг – жить по-настоящему. Считается, что у вас меньше шансов погибнуть, идя по улице, чем, скажем, прыгая с парашютом. Однако не в том случае, если вы стоите под строительными лесами, а они рушатся прямо на вас.

Так вот, когда я веду машину, по словам некоторых, как сумасшедшая, я чувствую себя абсолютно живой.

– Черт. – Викс вцепилась в ручку мертвой хваткой, ее волосы развеваются на ветру.

– Разве не здорово? – почти кричу я. Мне нравится, когда окна опущены полностью. В кондиционировании воздуха есть что-то удушающее. В нашем доме в Ницце у нас с Жанкарло всегда открыты входные двери и распахнуты окна, чтобы впустить морской воздух. Меня не беспокоит, если внутрь забредут насекомые. Позвольте им; это и их мир тоже. Я не из тех, кто визжит при виде паука. И от слишком частого использования кондиционера у меня появляется сыпь на коже. Дарси любит кондиционер.

– Ты водишь как маньяк. – Викс поднимает стекло.

– Ты это знаешь – и тебе это нравится.

Она смеется.

– Как ни странно, да.

Мы проезжаем поля пшеницы, луга с полевыми цветами и coquelicots[56], руины древнего каменного города Гланум на склонах Альпийских гор.

– О боже мой! – Викс прижимается носом к окну. Я воздерживаюсь от того, чтобы попросить ее не делать этого.

Пятна и все такое.

– Помнишь, когда…

– О боже! – Я смеюсь.

– Она была такой…

– Ну да.

Ветер делает нас мальчиками для битья. Это правильное выражение? Я только начинаю изучать американский английский и порой путаю идиомы. В любом случае невозможно разговаривать, когда такой ветер. Неважно – нам не нужны полные предложения, чтобы вспомнить про Гланум. Мы ездили туда вчетвером много лет назад. Несколько немецких туристов приняли Джейд, как всегда, одетую во что-то откровенное, за знаменитость. Они ходили за нами по пятам и исподтишка фотографировали ее. Джейд притворялась, что раздражена, но, конечно, ей нравилось внимание. Даже такие скромницы, как Дарси, любят, когда на них смотрят.

– Я все еще не могу поверить, что Серафина… – говорит Викс. – Это кажется нереальным.

– Знаю. Просто ужас.

– Нож… так дико.

Да. Это действительно выглядело именно так.

– Будто кто-то ненавидел ее, – говорю я.

– А?

Я закрываю окна наполовину.

– Будто кто-то ненавидел ее! – кричу я.

– О, да. – Викс кивает. – Как думаешь, почему Раф мог ее ненавидеть?

– Не представляю. Мы в любом случае точно не знаем, является ли мотивом ненависть. – Я вспоминаю кое-что, увиденное мной в криминальных шоу, которые нравятся Жанкарло. – Я как-то слышала, что существуют три мотива для убийства. Деньги, месть и тайна.

– Тайна? – переспрашивает Викс.

– Ну, вроде чтобы что-то скрыть. И тебе это не кажется странным?

– Что именно?

– Что Серафина хотела нам всем что-то сказать этим утром? Она сделала на этом акцент вчера вечером за ужином.

– Верно…

– Ну и как ты думаешь, что она хотела нам сообщить? Тебе не кажется, что это может иметь какое-то отношение к тому, почему ее убили?

– Не знаю, Бель.

– Да. Я тоже.

Некоторое время мы едем молча.