ПАНДОРА

Замечательное выдалось воскресенье. Мы прогуливаемся по парку, говорим о солнечных берегах, о тенистых деревьях и яхтах, скользящих по водам Сены. Безграничное блаженство и отдохновение. Влюбленные парочки смотрят на воду, семьи веселятся, устроив пикник на открытом воздухе, никто никуда не спешит. Под ногами зеленая трава, над головой голубое небо. В моих венах пульсирует Конец Света, но я еще не знаю об этом.

Мальчик в костюме девятнадцатого века как будто проплывает мимо меня. Его образ искажается не от скорости, он идет так же, как и я, не быстрее. Правда, образ этот нельзя назвать образом мальчика в буквальном смысле, скорее это набор ярких точек, имеющий форму мальчика. Создается впечатление, что атомы его тела можно видеть невооруженным глазом. Он улыбается мне, я улыбаюсь в ответ. Мальчика переполняет радость и весна, он похож на одного из футболистов, которых я тренировала, когда сама была такой же юной, как он. За ним скачет такой же точечный Лабрадор, он останавливается посмотреть, как его точечный хозяин наклоняется и срывает такую же точечную лилию. На расстоянии все выглядит вполне привычно, но, подойдя ближе, видишь окружающее в истинном свете. В большинстве доменов этого не происходит, там иллюзия жизни практически абсолютна.

Шампань машет мне рукой. На ней дорожное платье с вышивкой, кружевная косынка, нарядная шляпка, в руках – зонтик. Я в своем потрепанном пальто из искусственной кожи, синих джинсах и с серебряным пирсингом на бровях выгляжу полным анахронизмом. Однако в окружающий нас мир не вписываемся мы обе, поскольку только мы не распадаемся на точки при близком рассмотрении. У нас наши прежние лица, те, что нарисовали художники и вложили в компьютер программисты, когда наши настоящие тела спали беспробудным сном.

– Ты все сдвинула, – сказала Шампань.

– Заметила. Тебе нравится?

Она хмыкнула.

– Пока не могу сказать. Скажи лучше, как ты это сделала.

– Немножко поэкспериментировала с цветом, сделала менее живописным, – ответила я, передавая ей бутылку божоле, которую припасла специально для этого случая. – Ты же искусствовед, поведай мнение специалиста.

– Здесь еще что-то не так.

– Точно, я отключила автоматическую композицию. Когда поворачиваешь голову, точки, из которых состоят все персонажи, перемещаются, чтобы подстроиться под новый угол зрения. И куда бы ты ни смотрела, создается идеальная картинка в стиле пойнтилизма.

– Теперь они больше похожи на нормальных людей.

– Верно. Тебе не понравилось?

– С чего ты взяла? – Она улыбается и вынимает из бутылки пробку. – Ты слишком чувствительная, Пандора. Не нужно так волноваться о том, кто что думает.

– Почему ты решила, что меня это волнует? – удивилась я, взяв у нее бокал вина. – На здоровье.

– Да, на здоровье.

Мы чокаемся и пьем за вторую половину нашей жизни: за восемнадцать лет потрясающей и ужасающей свободы. Сегодня годовщина того дня, когда ложь, наконец, была раскрыта. В тот день восемнадцать лет назад мы узнали, кто мы, где находимся и зачем. Поэтому для нас это как бы день рождения.

– Хорошо, – говорит она о вине.

Да, это действительно так: вино довольно крепкое, не слишком сухое, конечно, оно и в подметки не годится «серьезным» винам, которые она любит. Пусть сама наслаждается букетом из дуба, ягод и орехов, благодарю покорно.

Я рассказываю, как создавала этот божоле, но ей неинтересно.

– Мы обязательно выпьем по-настоящему, когда ты приедешь, – прерывает она меня.

Я немножко пугаюсь, ведь меня ожидает рислинг двадцатилетней выдержки, который она недавно обнаружила в баварском пабе. За эти годы она заполнила подвалы своего дома самыми разными образцами вин, и ей позавидовал бы самый тонкий коллекционер и ценитель. Роясь в запасах давно умерших людей, словно мародер, она добывала эти экземпляры. Мы все мародеры, мы предаемся этому занятию, считая его как бы платой за ту работу, что выполняем.

Я занимаюсь вопросами чисто техническими, чиню, если что-то поломается. Я отвечаю за энергоснабжение, коммуникации и компьютерные системы, а также за ВР и подобные неорганические технологии. Я не отвечаю за клонирование и воспитание клонов. Я не смогла бы заниматься тем, чем занимается Шампань. Я выбрала себе именно эту работу, потому что…



– Прости, Пандора. Одно срочное дело требует твоего вмешательства.

– Оно не может подождать? Я как раз сейчас рассказываю одну историю.

– Я вижу. Еще я вижу, что ты рассказываешь ее неверно.

– Ну вот, начинается.

– Тебе следует начать раньше, с момента, когда вы поняли, что мир, в котором вы живете, нереален.

– Это моя история, Маласи, и я рассказываю ее, как хочу. Дай мне минуточку, ладно?

– Ладно, даю тебе еще три минуты, потом нам нужно поговорить.

– Значит, три. Теперь убирайся, не мешай рассказывать.



Я выбрала именно эту работу, потому что не могу оторваться от прошлого. Я выросла в фальшивой Бразилии и фальшивой Америке, а проснулась в Бельгии, настоящей Бельгии, и узнала, что все мои самые страшные кошмары сбылись.

Когда дети были маленькими, мы обучали их следующему:

Пришли отчаянные времена —Людей косила Черная напасть,Всех убивая на своем пути.И поняли ученые мужи,Что человечеству не выжить, не спастись,Но кто-то должен был остаться на Земле,Спасти себя и сохранить наш вид.И создали ученые детей,Вмешавшись, изменив код ДНК.Кто им поможет, воспитает их?Когда весь род людской погиб, мир опустел,Компьютеры им заменили мать,И мир искусственный стал домом для детей.Не ведая, как одиноки мы,Что ждут нас испытания впереди,Мы мирно спали. Годы пронеслись…Узнать всю правду о своей судьбеНам было трудно, и один из насСошел с ума, своих же братьев и сестер своихОн предал вероломно, на ЗемлеОсталось только шесть из десяти.И нам теперь Земля принадлежит,И детский смех опять на ней звучит.Жизнь новая вновь попирает смерть.

Однако возня с детьми не для меня: сама мысль – привести детишек в мир, каким он стал сейчас, – меня ужасает. Мне значительно проще работать с компьютером и держаться поближе к моей прошлой жизни, поддерживать и совершенствовать Глубокую виртуальную реальность, в которой я выросла. В реальной жизни я только навещаю своих племянников и племянниц. Я – их любимая тетя, я люблю их, потому что не я за них отвечаю. Во всяком случае, не в такой степени, как Исаак, Вашти и Шампань.

– Мне так не терпится поскорее увидеть вас всех, – говорю я Шампань, наливая еще вина. – Надеюсь, Исаак тоже будет.

– Сейчас мы ближе к нашей цели, чем когда бы то ни было, – говорит она.

– Значит, уже скоро, надеюсь.

– Вполне вероятно, – отвечает она, делая ударение на второе слово.

Она не верит, что это произойдет, не уверена, что следует это делать. С Исааком столько всего связано, к тому же не всегда хорошего.

– Представляешь, если получится? У нас снова будет общая цель, мы снова будем вместе, все четверо.

– Я думала, мы говорим о вине, – нахмурилась Шампань. – А ты все о том же, новый счастливый этап нашей жизни.

– За ним может последовать еще один.

– Ты, как всегда, оптимистка!

– Безусловно, – отвечаю я, отвлекаясь на точечного человека, играющего на точечной трубе, – может быть, если мы сумеем сделать это, к нам вернутся и наши отшельники.

– Великое воссоединение класса? – Она довольно глупо улыбнулась.

– Я все еще надеюсь, – призналась я.

– Вот за это я и люблю тебя, – отвечает она. – Ты упрямая. Или мечтательница. В любом случае, я тебя люблю.

– Это обязательно произойдет, – настаиваю я. – Мы должны отбросить все разногласия.

– Скажи это Хэлу.

Больше ничего можно и не говорить, потому что Хэл по-прежнему ни с кем не хочет разговаривать, да и со мной говорит очень редко. Ничего. Я получу от него все, что смогу. Он сломался, но он похитил мое сердце, когда мы были совсем детьми, и оно все еще принадлежит ему, и мне кажется, мое сердце разбито.

Саркастическим тоном Шампань добавила:

– У него случился приступ раскаяния?

Я отвернулась.

– А Фантазия? – снова спросила она.

– Не знаю, – сказала я в ответ.

От нее нет вестей. Никто не знает, где она сейчас.

Шампань не задела мои чувства, но ей кажется, что она обидела меня. Люди не всегда меня понимают.

– Эй, извини, – говорит она и берет меня за руку. – Я надеюсь, они оба вернутся. Правда, надеюсь. Я так хочу, чтобы мы все снова стали друзьями. Ты же знаешь, я ничего другого не хочу так сильно.

Я киваю и сжимаю ее руку в ответ. Мне нечего сказать на эту тему, да и не очень хочется.

– Когда будешь разговаривать с Хэлом сегодня, передай ему от меня привет, хорошо? Мы все еще надеемся, что он вернется. Может быть, кроме Вашти, но ты же ее знаешь.

– Знаю, – соглашаюсь я. – Обними ее и детей за меня. Скоро увидимся.

Оставив Шампань наслаждаться «Un dimanche apres-midi amp; lie de la Grande Jatte»[1], я направляюсь в сердце пустоты – в пустой домен, которым я пользуюсь при перемещениях. Отправив светящийся желто-черный мячик, я жду ответа, но оранжево-черный спрайт не появляется. Может быть, Хэлу вовсе не нужен подарок, который я ему приготовила. Я смотрю на часы. Жду еще. Вполне вероятно, что он сейчас вне сети.

Я покидаю систему и оказываюсь в реальном мире. Слышен шум дождя на улице. Я проверяю свое состояние и обнаруживаю, что замерзла, как сердце Меркуцио. Растерев плечи, чтобы согреться, закрываю окна, за которыми шумит ливень. В небе висят грязные холодные облака. Отвернувшись от окна, я одеваюсь. От Хэла все еще ничего нет. Уже несколько недель. В годовщину мы всегда с ним беседуем, это неизменно, и я очень надеюсь, что и в этом году будет также. Наконец я решаю изменить своим правилам и проверяю показатели спутников. Эта часть мира безмолвствует.

ХАДЖИ

Я уже начинаю вылезать из ванны, когда слышу стук в дверь. От резкого движения на воде появляются волны, брызги летят на кафельный пол. Теперь я понимаю, что меня зовет Мутазз, колотит в дверь, от стука мои сны наяву разлетаются вдребезги. Он принес мне записку от отца, я едва успеваю шепотом поблагодарить его, как он уходит. Я застываю на месте. От свечей больше света, чем тепла, мне холодно, я стою и созерцаю свои пальцы, чистые, сморщенные после только что принятой ванны. Мозоли заживают. Как удивительно все заживает. Это маленькое чудо. Несмотря на то, что чудеса противоречат законам нашего мира, данный случай лишь подтверждает их существование. Довольно. Чувство вины побуждает меня к действию. Никто не любит, когда его заставляют ждать.

Шерсть и хлопок обнимают мое тело, песок щекочет ноги. Если бы я жил несколько тысячелетий назад, это была бы зеленая трава. Если подумать, всякая пустыня когда-то была полна зелени и растений.

На меня набрасывается холодный ветер, но мне все равно. Я обожаю сумерки, а сегодня небо безоблачно. Я вглядываюсь в бездонную синеву и считаю точечки чистейшего белого света. Красоту, что открылась моим глазам, может затмить лишь та, которую я не могу видеть. Космос скрывает от нас миллиарды миров, и я часто думаю об этом. Какой мир вращается вокруг той звезды? Вон той, что расположилась в нижней части созвездия Большой Медведицы? Каков он, этот мир, и кто там живет?

Меня переполняют вопросы. Если бы я встретился с Богом, я задавал бы ему вопросы один за другим, не в силах остановиться, освобождая тем самым место для ответов. Иногда мне кажется, что Бог создает мои мысли, как когда-то создал вселенную. Но чтобы найти Бога, нужно найти самого себя.

Мой отец – высокий мужчина, и его глаза черны как уголь. Я же, наоборот, невысок, и глаза у меня цвета янтаря. Внешне мы совсем не похожи. Биологически он не мой родитель. Я считаю, что такое различие несущественно.

Раньше я так не думал. Как бы я ни любил его, как бы ни любил меня он, ДНК разделяет нас, словно океан. Лишь в моем сердце – не в его. Я пытался преодолеть преграду путем медитации и молитв. От меня потребовалось все мое терпение, чтобы ухватить этот ускользающий момент, миг воссоединения, близости, триумфа интеллекта, и этот момент наступил именно сегодня, исчезло и прошлое, и будущее, нет больше различий между мной и всеми остальными, живущими в этом мире. Я поймал этот миг, но, проснувшись, снова потерял. Однако, потеряв его, я расстался и со своими страхами. Я смогу снова его обрести. Это будет непросто, но если уляжется ветер и наступит тишина, в такую же ночь, как сегодня, можно попробовать еще раз. В тот счастливый миг я испытал настоящую радость, и как только миг этот пролетел, сердце мое заныло. Мой отец умеет удерживать его. Он хранит его всегда: и когда бушует ураган, и когда разверзаются врата ада, и на дне реки Нил.

Моя маска фильтрует помехи, и я слышу пение птиц. В Саккаре не проводили дезинфекцию, и здесь повсюду человеческие останки. Кажется, будто истлевшие скелеты, лежащие на улицах города, просто уснули. Стервятники растащили и разбросали человеческие кости по всей пустыне. Ветер то присыпает их песком, то снова обнажает. Я бреду по песку, спокойно думая о том, что когда-то здесь жили люди, много людей.

Маска защищает меня от окружающей среды, а среду от меня. Когда я дышу, мой организм выделяет воду, которая превращается в соль. Отложения соли приводят к трещинам, а трещины разрушают сооружения, которые мы надеемся восстановить. За долгие годы небрежения и вреда, наносимого туристами, гробницы и без того постепенно разрушались. Туристы давно уже мертвы, а разрушения хоть и медленно, но по-прежнему продолжаются. Это грустно. Мои братья, сестры и я сам очищаем камни от соли при помощи разных микробов, лазером стираем граффити. Большую часть недели мы провели за этим занятием, восстанавливая ступенчатую пирамиду Зосера. Эту пирамиду, в отличие от обычных пирамид, где ступени постепенно сужаются и сходятся в одной точке, скорее можно назвать зиккуратом с шестью мастаба, поставленными один на другой, каждый последующий меньше предыдущего. Это первая пирамида Египта, она была построена пять тысяч лет тому назад. Ковыляя к ней, я с радостным удовлетворением смотрю на результаты проделанной работы. Поверхность из песчаника чистая и гладкая. Мы восстановили ее, теперь она снова стала белой и ровной, и по ночам звезды отсвечивают в ее гранях. Внутри гробницы еще много работы, к тому же некоторые блоки расшатались, и их нужно снова закрепить. Полная реставрация заняла бы годы, но через несколько дней мы возвращаемся домой. И все же это прекрасная работа, полезный урок, интересная задача. Зосер построил эту пирамиду в надежде воссоединиться с Богом, и мы чтим его мечту. Мы чтим замечательный талант его архитектора, Имхотепа, чтим труд бесчисленных рабочих, чьи имена потеряны во времени. Чтим колыбель цивилизации. Мы чтим себя.

Я нахожу отца у новой системы вентиляции. Он сидит перед ней, сгорбившись, засучив рукава, пытается настроить поток воздуха и биоремедиатор, определяющий, сколько и как часто необходимо выпускать пожирающих соль микробов. Он меня не видит, но чувствует мое приближение.

– Salaam alaikum wa rahma-tullah, – говорит он, желая мне мира и милости Божьей.

– Walaikum assalam, – отвечаю я.

Я сажусь рядом, и мы молча работаем вместе. Он тщательно выставляет настройки, и я помогаю ему, насколько это возможно. Мы настраиваем регуляторы, проверяем их, настраиваем заново. Та же последовательность, какой мы придерживаемся, решая многие жизненные задачи. Бог подарил нам способность делать ее, и мы довольно быстро справляемся. Отец запечатывает систему и удовлетворенно кивает. Он ерошит мои волосы, не сомневаюсь, он улыбается под маской.

Он спрашивает, не проголодался ли я. Я сыт. Тепло ли мне? Более или менее. Болят ли у меня сегодня ноги? Не больше, чем обычно. Мы говорим по-арабски, я плохо на нем пишу, зато сносно разговариваю. Как и всегда, он беспокоится о моем благополучии, хотя сегодня вопросы явно не случайные. Интересно, чего он хочет? Matha tureed?

Он спрашивает, достаточно ли хорошо я себя чувствую, чтобы отправиться путешествовать. Болезненная для меня тема. У меня синдром вырождения, из-за чего ходьба для меня – нелегкая задача. Я хожу с огромным трудом. Однако неподвижность для меня еще страшнее: если я не двигаюсь, и мышцы, и суставы затвердевают и болят еще сильнее. От длительных прогулок я полностью теряю силы. Мы пытаемся справиться с ситуацией с помощью упражнений, йоги, лекарств и молитв. Судя по всему, лечение помогает, иногда бывает лучше, иногда хуже, но в целом сейчас я значительно крепче, чем раньше. Я говорю об этом отцу. Я не хочу быть бременем для своей семьи. Не хочу, чтобы из-за меня меняли планы, мы можем вернуться в Фивы, как только он захочет,

Нет, говорит он. Он имел в виду не это. Тогда что же?

– Bahr, – отвечает он, берет меня за плечо и поворачивает лицом на северо-запад. Туда же, куда смотрит сам. Bahr – океан. И дальше.

Приятный сюрприз, радость с привкусом печали. Моя почившая сестра выскользнула из рая на одно сладкое мгновение, легко пролетела сквозь мое сердце и упорхнула обратно.

– Тебе удалось организовать обмен, – понял я. – Это заняло немало времени.

– Да, – соглашается он, – немало.

Ему удалось восстановить мир с моими тетушками, живущими на далеком континенте. Я там не был ни разу. Готов ли я отправиться туда? Я с радостью соглашаюсь. Для меня путешествие будет величайшим удовольствием. Мои немецкие родственники всегда жили слишком далеко, чтобы я мог полюбить их. Мы виделись редко, и я знаю их скорее как изображение на экране дальней связи. Они – моя семья, но мне приходилось обнимать лишь немногих из них. Пусть я не знаком с ними, лишь бы они не стали мне чужими.

Конечно, для такой разобщенности есть причины, как практические, так и эмоциональные. Нас так мало осталось на земле, что глупо всем жить в одном месте. Если в Германии произойдут какие-нибудь катаклизмы, Египет будет цел и невредим, и наоборот. Храним яйца в разных корзинах. Причины эмоциональные куда сложнее. Моему появлению на свет предшествовали недобрые отношения между взрослыми. Ненависти к ним отец не испытывает, но считает, что их принципы несовместимы с его собственными. Они не верят в то, во что верим мы. Да это и не нужно. Каждая душа следует своим путем, то, что подходит одному, может не подойти другому. Однако теперь их разделяет и скорбная действительность: тот несчастный случай разрушил наш мир. Отец простил, но не смог ничего забыть. Он считает их виновными в смерти Гессы.

Когда я вспоминаю сестру, она всегда улыбается, ее счастливая улыбка переходит в тихий смех. Вместе с ее образом вспоминается нежный аромат мяты, который всегда ей сопутствовал. Я помню оттенок ее густых красно-коричневых волос, они такие теплые, что напоминают мне пони, освещенного солнцем. Она была старшей в семье, и для меня скорее мать, чем сестра. Я помню, как она укачивала меня на руках, читала мне вслух лучшие книги нашей библиотеки, помогала по языку и математике, разрабатывала мои ноги и руки, тренировала мой ум и мое сердце. Она всегда напоминала мне о том, что пора принимать лекарства, когда я думал лишь об играх. Еще я помню отца, когда он узнал о ее смерти. По его обветренному лицу катились слезы. Тогда я видел его слезы первый и последний раз.

ПЕННИ

Файл 292: Принцесса и обезьяны – удалено.

Файл 293: Принцесса и выигрышный ход – удалено.

Файл 294: Принцесса и глупая шутка – удалено.

Файл 295: Принцесса и извинения – удалено.

Файл 296: Принцесса и ховербайк – удалено.

Файл 297: Принцесса и именинный пирог – удалено.

Файл 298: Принцесса и неподброшенная монета – удалено.

Файл 299: Принцесса и отговорки – удалено.

Файл 300: Принцесса и божьи коровки – открыть.



Начнем с нуля!

Я выбрасываю старые записи, потому что мне этого захотелось. И вы не должны меня благодарить, хотя есть за что. Сотни и сотни страниц детского сюсюканья. Сейчас начинается настоящая жизнь, и то, что я собираюсь вносить в память, действительно важно.

Прежде чем двинуться дальше, разберемся в основных принципах.

Номер один. Я не такая, как остальные дети.

Номер два. Причины, по которой я считаю себя принцессой. Я живу во дворце. Нимфенбург был домом Людвига II, когда он был ребенком, его еще называли Лебединым королем, или Сумасшедшим королем, или Королем-мечтателем. Он умер очень давно. Если у вас не все в порядке с географией, подскажу, что дело было в Мюнхене, который находится в Баварии, а тот, в свою очередь, в Германии. Германия располагается в Европе, а Европа – это часть мира. Ну а если вы не знаете, где расположен мир, мне вас жаль.

Номер три. Меня назвали по строчке из песни Ланга Баттера, там еще поется про землянику, девушку и раздоры. Слышали ее? Там говорится: «Играй, Пенелопа, можешь стать мной, а можешь быть другой». Все верно: я другая, я не приемлю очень многое. Есть и другие известные Пенелопы, например, в греческой поэме, в «Одиссее».

Мамы говорят, что наши Y-хромосомы слабоваты, поэтому у меня нет братьев. Есть только я и мои сестры, нас следовало бы назвать «поколение X», но вместо этого нас называют «дети воды». Вода как Н20? Н20 как Человечество 2.0, каковым мы и являемся. Хотя я скорее подхожу к Человечеству 2.1, потому что у меня совсем отсутствуют плохие гены. Я обновленная и улучшенная.

Если кто-то прочитает мои записи, он, вероятно, будет принадлежать к Человечеству 3.0. А это значит, что вы совершеннее меня, да поможет вам Бог.

Слово «Бог» какое-то нечистое, поскольку большинство считает, что Бога нет. Только не я. Я пока еще не решила. Кто-то же должен был сотворить этот мир.

Я фантазирую об устройстве интеллекта, но нельзя утверждать, будто я принадлежу к свихнувшимся фанатикам Бога, уродующим нашу цивилизацию.

– Якобы уродующим цивилизацию, – возразила бы мама.

– Подтверждение перед тобой, – скажет моя вторая мама.

Одна из них закатит глаза, они начнут спорить, и это будет продолжаться часами. Я уже видела такое. Ну и кому это интересно? Но ведь кто-то напустил эту чуму. Тот, кто сделал это, тоже умер. Поэтому – какая разница. Пришло наше время. Дети воды – солдаты, рожденные, чтобы победить чуму.

– Восставшие из пепла, – как любят говорить мои мамы.

Моя фамилия, должно быть, Помрой, потому что это одно из их имен: Шампань Помрой. Вторую зовут Вашти Джай. Так что у меня есть выбор: Пенелопа Помрой или Пенелопа Джай.

На сегодняшний день в мире проживает двадцать человек. Нимфенбург – мой дом, а также дом моих мам и моих сестер. Мои двоюродные братья и сестры живут в Египте с дядей Исааком. Еще у меня есть тетя в Греции. Итого восемнадцать. Есть еще двое бродяг, один в Америке, а вторая и вовсе неизвестно где.

Утром я обнаружила сайт, весь покрытый божьими коровками, их было великое множество, они ползали друг по другу. Их были сотни, тысячи, ползающих пятнистых насекомых. Они были красивыми, но мне стало дурно от их вида. Иногда я задумываюсь, какой стала бы жизнь, если бы людей расплодилось так же много. Жить в такой тесноте.

Моим мамам принадлежат Европа и Азия, мне достанется в наследство часть от них. Возможно, Соединенное Королевство, которое приглянулось мне, потому что находится на острове. Я стану новой королевой Англии, я клонирую себе подданных (немного, столько, сколько нужно, чтобы выполнять мои приказания, ха-ха), и при моем правлении солнце будет вечно освещать империю. Да здравствует королева Пенелопа!

Или взять Францию? Мне нравится Франция.

Сегодня я узнала, что будет еще один обмен. Трое из моих сестер поменяются местами с тремя двоюродными. Меня не выбрали, и слава Богу! В Египте жутко жарко, насколько я знаю, даже пот не выделяется, потому что он высыхает в ту же секунду, как выходит из пор! Во всяком случае, я надеюсь, что новые двоюродные будут лучше предыдущих. В прошлый раз произошло ужасное событие, в результате одна из них умерла, она любила надо мной подшучивать, так что я не очень расстраиваюсь, что тоже принимала участие в этой трагедии.

Ладно, на сегодня довольно.

Блокировка.



Файл 300: Принцесса и божьи коровки – заблокировано.

ПАНДОРА

На самом деле это Маласи, ее основная машина. При всем своем очаровании Пандора не сможет складно пересказать историю даже под страхом смерти.

Пока она приболела, думаю, я могу воспользоваться моментом и прояснить кое-какие вещи.

Мир вовсе не погиб и не собирается погибать еще многие миллиарды лет. И только когда Солнце распухнет и превратится в красного гиганта, планета Земля может начинать беспокоится. А пока цивилизация не понесла значительного урона, если, конечно, не рассматривать это понятие слишком узко, то есть в рамках чисто человеческих представлений. Многие сообщества процветают: амфибии, рептилии, рыбы, птицы, сумчатые, арахниды, насекомые, микроорганизмы, а также огромное количество различных млекопитающих. Все они следуют различным моделям поведения, чтобы навязать миру некую структуру.

Однако для приматов последние пятьдесят лет были неблагоприятными. Так называемый Микробный апокалипсис, или Черная напасть, происхождение которого по сей день остается загадкой, уничтожил их всех. Исчезновение доминирующих особей в таких масштабах можно сравнить только с вымиранием динозавров. Всякую эпоху в конечном итоге ожидает конец, эпоха Человека не стала исключением.

Но неизбежное пока отодвигается, поскольку приматы по-прежнему крепко цепляются за жизнь. И все благодаря героическим усилиям «Гедехтниса», многонациональной биотехнологической корпорации. Сотрудники «Гедехтниса» сделали ставку на эксперимент с модификацией человека и выиграли, они генетически запрограммировали десять «преемников человечества», надежно защищенных от чумы благодаря беспрецедентной иммунной системе. Поскольку ни одному человеку не было суждено прожить настолько долго, чтобы вырастить этих детей, было принято решение поместить этих бесценных продолжателей рода человеческого в виртуальную реальность, где об их нуждах будут заботиться компьютерные программы. Пандора – одна из этого десятка. Я – одна из программ. Следует отметить, что первоначально в мою задачу не входило напрямую взаимодействовать с ними, меня создавали, чтобы проводить бета-тестирование программ, предназначенных для их обслуживания.

По различным причинам из десяти «преемников» в живых осталось только шестеро. Из этих шестерых только четверо занимаются заселением Земли, как людьми, так и «преемниками». Когда у меня хорошее настроение, идея мне кажется благородной, зато в плохом настроении – самой черной комедией. Эти четверо – Исаак, Вашти, Шампань и Пандора – пытаются не допустить исчезновения вида, для чего перебирают огромные запасы генетических материалов, порождают новую жизнь в КИВ, камерах искусственного вынашивания. Однако очень редко им удается создать существа, способные противостоять Черной напасти. Да, дети снова ходят по земле. Но какие дети? В этом вся проблема.

Существует два лагеря: один на севере и один на юге.

Северный лагерь принадлежит Вашти и Шампань, он базируется в Мюнхене, в Германии. Из всех их искусственных детей выжили девять, они и генетически, и биохимически – «преемники», существа модифицированные, способные противостоять чуме, притаившейся в их телах.

Лагерь Исаака находится на юге, в Луксоре в Египте, сам Исаак предпочитает называть это место «Фивы». Ему удалось породить пять жизнеспособных детей, более или менее похожих на людей, им приходится постоянно принимать лекарства, чтобы не заболеть Черной напастью.

Почему два лагеря, а не один? Почему у них разное представление о том, кто унаследует Землю? Видимо, потому, что у них несовместимые взгляды на проблему.

Мне кажется, это мемы: взгляды распространяются как вирусы, передаются через обучение и повторение. Исаак был заражен религией, мемом самопожертвования, который он передает своим детям. Тогда как у Вашти – мем, который гласит, что Природу можно совершенствовать до бесконечности, и она передает своим детям этот мем.

Что есть мир, как не состязание философий?

Иногда я мечтаю о появлении Пандоры, не своей Пандоры, а ее тезки из греческой мифологии, открывающей ящик и выпускающей в мир все мемы.

Что же касается моей Пандоры (если так можно выразиться), она замкнутая, как и я, и аполитичная: не желает открыто принимать ничью точку зрения. Мы оба находимся посередине, мы наблюдаем и помогаем, чем можем.

Северный лагерь. Вашти (36), Шампань (36) и их «преемники»: Бриджит (15), Слаун (15), Пенелопа (15), Томи (15), Изабель (14), Зоя (14), Оливия (13), Люция (13) и Катрина (9).

Южный лагерь. Исаак (36) и его «преемники»: Мутазз (16), Рашид (16), Хаджи (15), Нгози (13) и Далила (10).

Команда обслуживания. Пандора (36) и ваш покорный слуга.

Отсутствуют. Хэллоуин (36) и Фантазия (36).

Вкратце, так обстоят дела. Можно, конечно, рассказать еще многое, например, о чувствах Пандоры, когда она обнаружила, что все, что она считала миром, на самом деле таковым не является. Можно рассказать о том шоке, который она пережила, узнав, что Земля превратилась в печальный мавзолей, во всяком случае, для приматов. Именно поэтому она никогда не поедет в Бразилию, именно поэтому Меркуцио превратился в убийцу. Отсюда возникли и самые уродливые мемы, и ее безответная любовь к Хэллоуину. Иногда на вопрос бывает несколько ответов, я не сомневаюсь, что она к ним еще вернется. Однако, как я уже говорил, из нее получился неважный рассказчик.

А вот и она сама.

– Что здесь происходит, Маласи?

– Ничего.

ХАДЖИ

Как растения жаждут воды и солнечного света, так мир нуждается в мудрости и любви. Мы все исполняем свои роли. Например, я отвечаю за Нгози и Далилу, моего брата-лисичку и мою сестру-лягушонка. Я должен следить за ними во время нашего путешествия, поскольку я – старший из нас троих. Можешь довериться мне, отец. Трагедии прошлого не повторятся, пока я стою на страже.

– Почему я не могу уснуть? – спрашивает Нгози.

Он похож на молодого лиса, слишком независимый, чтобы считать его щенком, но пока еще игривый и обожает, когда его хвалят. Он справил уже тринадцать дней рождения, ни один год не оставил шрамов в его душе. У него уже ломается голос, тело стало неловким, но он по-прежнему все тот же добрый ребенок, с которым я рос, он с удовольствием балуется на пару со мной, запускает боевых длиннохвостых змеев, играет в игры на счет и рассказывает глупые веселые истории без всякого смысла.

– Ты же сам знаешь, – отвечаю я ему. – Если ты притворишься, что спишь, возможно, у тебя получится.

Он пытается, но у него ничего не выходит, может, плохо старается. Слишком уж важен для него завтрашний день. Он спрашивает, не произойдет ли с нами то же, что было с Мутаззом.

Всего лишь мирская суета?

– Нет, – возражаю я. На всякий случай говорю потише и проверяю, нет ли рядом старшего брата. – Нет, должно быть что-то еще.

– Да, обязательно должно, – соглашается Нгози. Его карие глаза поблескивают в свете свечей. Он переворачивается, подсовывает подушку под подбородок и смотрит на меня. Может, прав Рашид? Будет невообразимо здорово? Я этого не знаю, поэтому отвечаю, что мы скоро сами все узнаем. Мутазз и Рашид вернулись тогда с совершенно противоположными впечатлениями. Ничего общего. С тех пор они не выносят друг друга, что усиливает напряженность в семье так же, как смерть Гессы. Если бы она была жива! Она сумела бы вернуть мир семье, она помогла бы обоим противникам почувствовать себя нужными и важными. Она без труда нашла бы ответы на все мои вопросы и утишила бы страхи Нгози.

Он спрашивает, изменит ли нас предстоящее путешествие. Я в этом не сомневаюсь. Это причиняет ему боль, а не радость. Тогда я объясняю ему, что мы постоянно меняемся. В этом и состоит жизнь.

– Мы изменимся так же, как Мутазз и Рашид? Мы станем фанатиками и бунтарями?

– Безусловно, – подтверждаю я. – Ты сможешь выбирать первым. Фанатик или бунтарь, что ты предпочтешь?

– Прекрати дразнить меня, – обижается он, кидая в меня подушку.

– А ты прекрати трусить, – говорю я, швыряя подушку обратно.

Я замолкаю, мне вдруг пришла на ум любимая поговорка отца. Брось этот мир, брось следующий, брось бросать. Если честно, смысл ее так до меня и не дошел. Когда-то он рассказал мне, как рос он, я даже немного понял, как их воспитывали. Но эта поговорка явно таит в себе более глубокий смысл. Есть миры снаружи, есть миры внутри. Если человек отказывается от всего, что у него остается? Бог? Или ничего?

– Я точно знаю одно, – говорит Нгози, – я не вернусь домой без поцелуя.

Наши двоюродные сестры его очень интересуют, но я вовсе не осуждаю его за это. Они красивые девушки и живут достаточно далеко, чтобы вызывать самые буйные фантазии. Я заверяю его, что он обязательно получит поцелуй. И на самом деле он получит поцелуи в обе щеки, как только мы туда приедем.

Но он возражает, что имел в виду совсем другие поцелуи, он выскакивает из спального мешка и бегает по комнате голышом.

– Я хочу Оливию. Как думаешь, Хаджи, я ей нравлюсь? Я достаточно красив и обаятелен?

Упоминание Оливии несколько меня удивляет, я-то всегда считал, что его сердце принадлежит Томи. И тут я узнаю, что уже нет. Томи придется довольствоваться вторым местом в его сердце. Как человеческое сердце переменчиво.

Я заверяю его, что Оливия сваляет дурака, если тотчас не влюбится в него без ума.

– Так-то так, но у нас нет будущего, – вздыхает Нгози. – Когда мы говорим по телефону, я не знаю, что сказать. Она смотрит на меня, такая милая, симпатичная, а я открываю рот и говорю ни о чем. Что может быть общего у меня с джинном?

– Они же наши двоюродные сестры, – отвечаю я, – а вовсе не сверхъестественные джинны.

– Ты же сам знаешь, что они обе джинны, – настаивает он. – Ты и сам не раз так называл их.

Верно. Я называл их джиннами, потому что они не совсем люди. Они – эксперимент. Почти как мой отец.

Я – человек, как и все мои предки, но Исаак, мой отец, – нет. Генетически он – не человек, эволюционный каприз, разрыв в цепи. Вы ни за что не поймете этого, просто разговаривая с ним. Он выглядит вполне человеком, иногда даже чересчур. Он наш джинн. Иногда мне кажется, что он – существо, созданное не из глины, а из бездымного огня. Как будто Бог сначала сотворил вселенную, а потом моих братьев и сестер, отвлекаясь время от времени, чтобы сотворить ангелов, которые бы удерживали нас от неразумных поступков. Отец говорит, что он не ангел. Мало того, возможно, что жизнь на земле создали ученые: это творение Человека, а не Бога. Вот парадокс: значит, Бог живет внутри нас. У нас ведь даже есть такое выражение: я искал Бога, а нашел только себя. Я искал себя, а нашел только Бога.

– Если они на самом деле джинны, ты можешь поговорить с ними о том, каково это, – подсказываю я моему томящемуся от любви брату. – Счастье вполне достижимо. Почитай сказки Тищоудибьяна. Красивая девушка-джинн, рожденная морем, вышла замуж за человека и родила ему двоих сыновей.

– Но эта история заканчивается печально, – возражает он.

– Нгози, – вздыхаю я, – ты делаешь из мухи слона.

Он улыбается, правда, робко, и кивает:

– Я точно делаю из мухи слона. Прости меня, брат.

– Спи, – говорю я ему.

Чуть позже он следует моему совету, зато сам я уснуть не могу. Я лежу в спальном мешке и прислушиваюсь к его размеренному дыханию. Левая нога у меня онемела, и я начинаю шевелить ею, чтобы размять. В нашей комнате множество замечательных книг, библиотека у нас огромная, хотя несколько неожиданная. Однако сейчас мне не хочется читать, впрочем, и спать тоже. Голоса, доносящиеся с другого конца зала, отвлекают меня от медитации. Один голос звучит особенно громко. Сначала я думаю, что он просто рассказывает что-то, потом мне начинает казаться, что он читает лекцию, и, наконец, что это спор.

У меня разыгралось любопытство, я вылезаю из спальника и, накинув одежду, тихонечко крадусь в сторону голосов. Позади читального зала и лабораторных стеллажей находится офис. Там я вижу отца, стоящего между двумя моими старшими братьями. Страсти разгорелись. Мутазз цитирует Священное Писание, а Рашид обвиняет его в том, что он мучает впечатлительную десятилетнюю девочку.

– Ей не нужны твои змеиные премудрости, так что оставь свои страхи при себе.

– Мы все должны бояться адского пламени, – возражает Мутазз, – иначе рано или поздно нам придется испытать его.

– Если оно существует, – презрительно усмехается Рашид. – Но на самом деле его нет. Но даже если есть, она – всего лишь ребенок. Далила – маленькая девочка, она взволнована предстоящим путешествием. Поэтому прекрати свои рассуждения об адском пламени, не внушай ей страх за свою бессмертную душу.

– Страх? Ах да. Мы же должны быть богобоязненными мусульманами. Мы должны быть послушны Богу. Он наслал на мир чуму и уничтожил его, так же как во времена Ноя насылал потоп.

– Но ведь я не…

– Брат, умоляю тебя, остановись и послушай. Прислушайся ко Второму зову, Второму призыву. То, что должно было прийти, уже здесь. Час расплаты. Одни будут уничтожены, другие – возвышены. Надо открыть сердца правде, покориться Ему, и тогда мы будем возвышены. Неужели вы не хотите предпочесть радости рая огню и нечистотам ада?

– Посмотри, во что ты превратился. Огонь и нечистоты. Ты используешь низменные страсти. Где твое милосердие, Мутазз?

– Ты сошел с ума? Разве я говорю не из сострадания? Зачем, по-твоему, я говорю все это? Почему я стараюсь спасти Далилу?

– Потому что страдание любит компанию, потому что трусы чувствуют себя увереннее, когда им удается заразить своим страхом кого-то еще.

– Нет ничего постыдного в страхе перед Богом, – отвечает Мутазз. – Стыдно забыть Его.

У Рашида нет возражений против его слов, или у него их слишком много и они застревают у него в горле.

– Довольно, – останавливает их отец.

Его темные глаза сверлят Рашида, настаивают, злят его, но при этом каким-то образом подвигают его не отвечать на последний выпад брата. Потом отец поворачивается к Мутаззу. Некоторое время он молчит. Потом наконец произносит: «О Господи. Если я славлю Тебя из боязни адских мук, пусть я сгорю в аду. Если я славлю Тебя в надежде попасть в рай, изгони меня из рая. Но если я славлю Тебя ради Тебя самого, не лишай меня Твоей вечной благодати».

Это цитата Раби Аль-Адави, что шел путем суфия. Мой отец идет тем же путем. Я иду этим путем. Рашид избрал атеизм. Сейчас я слышу, как Мутазз тоже сворачивает с этого пути.

– Если ты следуешь исламу, – говорит он отцу, – у тебя уже нет никаких путей.

Я подозревал, что именно так он думает, но услышать эти мысли облеченными в слова, к тому же слова столь категоричные, – совсем другое дело. Я верю, что мы, суфии, признаем необходимость объединения всех мировых религий. Мусульмане, индуисты, христиане, буддисты, евреи, зороастрийцы. Все эти пути ведут в центр. Так учил меня отец.

Мутазз, возможно, любит нас, но считает грешниками, предателями ислама. После смерти Гессы он не желает учиться у отца, предпочитает литературные интерпретации Корана. Безусловно, это его право, в этой книге есть много замечательного, но оно есть и в других книгах. Кроме того, я не верю, что Бог желает, чтобы Его боялись.

Возможно, это значит, что я – плохой мусульманин. Лишь Богу это известно. Однако каким бы я ни был, Он любит меня так, как я люблю Его.

Не признаться ли мне, что я их слышу? Проблема решается сама собой – боль в ноге заставляет меня сменить позу. Раздается шум. Отец слышит и поворачивается ко мне.

– Иди спать, Хаджи, – говорит он.

Я возвращаюсь в комнату, заворачиваюсь в спальный мешок, и мне снятся братья. Они охраняют меня всю ночь, Мутазз говорит о вере, а Рашид о свободе. Когда появляются первые лучи солнца, я понимаю, что не все это был сон, что-то было на самом деле, но я не помню, что именно.

ПЕННИ

Файл 301: Принцесса и картина – открыть.



Плохие новости. Я не поеду на юг, а мои лучшие подруги поедут. Иззи и Лулу обожают Египет. И Слаун тоже. Она-то может хоть насовсем там оставаться, вот только возможность отдохнуть от присутствия Слаун не стоит потери друзей.

Иззи – сокращение от Изабель, – по моему мнению, вторая по учебе и четвертая в спорте. Возможно, даже третья. Все зависит от того, насколько ей это нужно. Она остроумная и веселая, общительная, слишком общительная, на мой взгляд. Она дружит со всеми, даже с гнусными ведьмами Бриджит и Слаун. Это самая большая проблема для меня в нашей дружбе с ней. Мне кажется, в ней есть швейцарская кровь, такая она дипломатичная. Однако мамы утверждают, что ее генетическая начинка в основном нигерийская, немного из Шри-Ланки и Гондураса.

Лулу – сокращение от Люции, и мне ее жаль. Она, наверное, седьмая по успеваемости (и то с натяжкой), а в спорте я бы поставила ее последней. У нее сомнительная ДНК, так что многого ожидать от нее и не стоило бы. Дети воды все разные, далеко не каждый может сравниться с Иззи, еще меньше – со мной. Жаль, конечно, но Лулу мне все равно нравится. Она очень приятная, к тому же на редкость прекрасный музыкант, по композиции она уже почти догнала меня. Она работает сейчас над своей первой оперой, кое-что я уже слышала, на мой взгляд, будет очень неплохо. Напоминает мне мою первую работу, когда я еще увлекалась commedia dell\'arte и любила экспериментировать с двенадцатым тоном.

Без них мне будет одиноко. Как это ни печально, я – не самая популярная девочка в Нимфенбурге. Рядом со мной люди чувствуют себя… – как бы это сказать? – чувствуют себя неловко. Общаясь со мной, они ощущают себя неполноценными. В этом нет моей вины: даже если я стараюсь их поддержать, это не помогает. Ничего не поделаешь, мир несовершенен. Глядя на меня, они не чувствуют ничего, кроме собственной тупости и убогости. Почему? Так не должно быть, однако это так. Так зачем я-то буду переживать? Мне от них ничего не нужно.

Я надеюсь, что с двоюродными будет не так. С другой стороны – какая мне разница? Они нужны мне еще меньше.

Не поймите меня превратно. Семья есть семья. От семьи не убежишь, даже если очень захочешь, они будут с тобой всю твою жизнь. Так или иначе, но будут. Однако я не хочу от них зависеть. Если бы я жила пятьдесят лет назад, я ушла бы из дома, нашла работу, заработала кучу денег и жила бы сама по себе. Пятьдесят лет тому назад, но не сегодня. Черная напасть почти уничтожила цивилизацию, поэтому мне приходится чем-то жертвовать. Будто, падая с обрыва, цивилизация ухватилась за самый краешек скалы и висит, держась только кончиками пальцев. Мои мамы, дяди и тети – как раз те кончики пальцев истории. А мое поколение – сами пальцы.

Мамы говорят, что нужно уничтожить Черную напасть, восстановить технологии, произвести побольше детей из пробирки и создать общество, достойное нашей планеты. Это их план. А меня кто-нибудь спросил? Я хочу жить иначе! Некоторые люди рождаются исполнителями, я – нет. И у меня не так много возможностей, чтобы творить свою судьбу, жить так, чтобы ни от кого не зависеть, а, напротив, чтобы они зависели от меня.

Первая возможность. Политика. Мои мамы стареют, и со временем мое поколение унаследует планету. Кто будет руководить процессом принятия решений? Ясно, что это делать может только один человек. Очень соблазнительно, но сумею ли я победить в соревновании на популярность? Даже если сумею, мне придется считаться с моими сестрами. Ничего хорошего.

Вторая возможность. Искусство. Как бы мы ни старались, мы не можем жить только ради хлеба насущного, нам необходимо творчество. Не похваляясь (ладно, пусть похваляясь), скажу, что моя музыка, мой слог и моя модель мира ставят меня выше всех, поскольку дают пищу как уму, так и чувствам (кроме вкусовых, я отвратительно готовлю!). Но поскольку я хочу, чтобы меня провозгласили глашатаем нашего поколения, надежда добиться успеха на этом поприще невелика. Слишком много закулисной возни, слишком велик шанс, что кто-то меня оттеснит.

Третья возможность. Эпидемиология. Используя генетические преобразования, иммуномодуляторы и АРЧН, мы отразили удар Напасти и нанесли ответный, но чума может вернуться. Да, у нас нет симптомов, но все мы – носители болезни. Ретровирус Черной напасти быстро мутирует и может превратиться в новый вид, способный преодолевать защиту. Мы сами – результат жуткой мутации и не бессмертны. Можете спросить мою двоюродную сестру Гессу. Хорошо еще, что тот новый вид, что убил ее, не перешел к остальным.

В этой сфере, безусловно, можно стать героиней. Тот, кому удастся избавить человечество от Черной напасти, прославит себя в веках, но реальна ли такая задача? Мои мамы занимаются этой проблемой уже много лет, а конца-краю их работе пока не видно. Одним словом, стать героиней в этой сфере очень проблематично.

Вы ведь знаете, что такое АРЧН? Это сокращенное название аналептического ретровируса Черной напасти. Этот вирус мы используем, чтобы бороться с другим вирусом, словно посылаем на поиск преступника не полицейского, а другого преступника.

Четвертая возможность. Техника. Значительная часть нашей инфраструктуры пришла в запустение, испортилась или сгорела: источники энергии, сельское хозяйство, транспорт, коммуникации, производство и так далее. Далеко не везде люди приняли меры, предотвращающие разрушительные процессы. Например, в Мюнхене была создана система с нулевым потреблением энергии при ограниченном использовании солнечных батарей. Для небольшого населения это просто замечательно, но если мы намерены заново заселить Землю, кто-то должен будет проделать титанический труд по благоустройству быта, чтобы жизнь новых поколений была сносной. Это направление привлекает меня больше всего, я думаю об этом даже по ночам. Не потому, что я хорошо разбираюсь в этом, но потому, что именно здесь таится возможность получить настоящую власть.

Внутренний мир. Туда уходят все мои деньги. Туда уходят деньги у всех. Сладкое для души. ГВР. Называйте, как хотите. Это сказочная страна симуляций, величайшее изобретение нашего времени. Мы не живем там постоянно, как жило поколение наших мам, но бываем там часто, не только для выполнения школьных заданий, но и чтобы сбежать от действительности. Там лучшие комедии, драмы, спорт, искусства, музыка и еда, там нет забот, там очень весело. Мало того, можно купить себе домен и строить в нем что угодно. Пусть это «нереально», зато дарит ни с чем не сравнимую радость. Большинство из нас всегда предпочитает сказочную компьютерную магию скучной повседневности.

Мои сестры тоже любят ходить во Внутренний мир, в этом все дело. У нас к нему слабость. Мамы пользуются этим вовсю, чтобы заставлять нас делать то, что им нужно. Но я достаточно умна, чтобы понять их хитрости. Не могу не признать, что Внутренний мир – хорошая приманка. Ну и как мне завладеть ею? Ответ прост. Если мне удастся продемонстрировать интерес к Внутреннему миру, я могу его унаследовать, тогда всем, кто к нему привык, придется обращаться ко мне.

Тетя Пандора, живущая в Греции, занимается Внутренним миром. Как мне убедить ее поведать секреты ВР или взять в ученицы? Для начала я стала намекать моим мамам как бы между делом, я ведь не хочу, чтобы это было слишком заметно, не хочу выказывать слишком большой интерес. Думаю, они мне помогут. Во всяком случае, Шампань, насчет Вашти я не так уверена. Она слишком строгая. Она похожа на краба: приземистая, стремительная и защищенная, до нее трудно достучаться. Шампань выше ростом, добрее и доступнее. Если мне что-то нужно, я всегда обращаюсь к ней. Однако если вопрос серьезный, я обращаюсь к Вашти. Она глава нашей семьи, поэтому мы иногда называем их ВШ, но никогда ШВ.

Пандора – фактор X. Мне никогда не удавалось сблизиться с ней, во всяком случае, с тех пор как она подарила мне украшенную медью и перламутром музыкальную шкатулку из вишни и вяза, когда мне исполнилось восемь лет. Чудесный подарок сломался, не прошло и часа, а меня в этом обвинили, хотя на самом деле виновата была Бриджит. Не говоря уже о том, что дурацкой шкатулке было двести лет! С тех пор Пандора мне не доверяет. Придется придумать для нее что-нибудь необычное, потому что мамы, вероятнее всего, не смогут уговорить ее учить меня, если она того не захочет.

Я не пишу ничего про дядю Исаака – на то есть свои причины. Судьба тети Фантазии и дяди Хэллоуина неизвестна. Они то ли умерли, то ли нет, все говорят по-разному. Одним словом, в целом вырисовывается следующая картина. Самые важные для меня люди – это мамы и Пандора, особенно Пандора. Я должна удивить их своей работой, учиться у них и быть лучшей во всем. Если мне удастся порадовать их, я стану величайшим предпринимателем своего поколения.

Уже давно пора спать, а я не сплю. Мне придется несладко, если я не высплюсь, но мне все равно – очень уж хочется доделать начатое. Хотя, кажется, теперь я все записала. Какое облегчение: если я ношу в голове слишком много мыслей, мне снятся кошмары.

Заблокировать.



Файл 301: Принцесса и картина – заблокировано.

ХАДЖИ

Когда-то Землю населяли миллиарды людей, многие из которых чтили Бога. Может ли религия считаться «истинной», если хорошие люди подвергаются самому страшному наказанию, которое только можно измыслить? Неужели только одна из множества религий была создана Богом, а все остальные – творение людей? Мне кажется, что «верных путей» больше, чем звезд на небе, и мудрость следует постигать, где бы мы ее ни встретили. Так подсказывает мне сердце, и в это я верю.

Я сижу рядом со своей сестренкой-лягушонком. Она провела ночь в раздумьях о горячих ветрах, бурных водах, угольно-черном дыме и бесконечном огне. Немногим удастся избежать этой участи, сообщает она мне, с важным видом повторяя слова старшего брата.

– Лягушонок, – говорю я, – ты думаешь, Мутазз счастлив?

– Иногда.

– Он танцует?

– Нет, не так, как раньше, – признает она.

– Бог уважает меня, когда я работаю, но любит, когда танцую и пою.

Она прикидывается безразличной, но я уверен, что она слушает. Уж слишком многое она берет в голову, моя маленькая сестренка. Когда я вижу ее такой озабоченной, как сейчас, мне становится грустно.

Однажды она убила змею. Теплым летним вечером девочка собирала камушки и натолкнулась на змеиное гнездо. Потревоженная змея подняла треугольную морду, зашипела, разинула пасть, показав клыки. Далила не закричала, не бросилась бежать. У нее в руке был большой камень, и этим камнем она размозжила змее голову. Змея сплелась в тугой узел, словно пытаясь стать невидимой, а Далила прикончила ее, нанеся еще семь ударов. Змея, хоть и была неядовитой, безусловно, покусала бы девочку. Мы нашли Далилу всю в слезах, она была перепутана и раскаивалась в содеянном. В руке она все еще держала камень. Мы успокаивали ее, хвалили за храбрость, проверили, нет ли укусов. Кто-то назвал ее ибисом: так называют птицу, уничтожающую змей, – но она так и не смогла почувствовать гордость за свой поступок. На следующий день мы вместе похоронили несчастную змею, и с тех пор Далила каждый вечер молится за нее.

Мы вместе поем зикры – размышления о Боге, – пока все страхи перед геенной огненной не оставляют ее. Я хлопаю в ладоши и делаю вид, что размешиваю воздух гигантской ложкой. Эта глупость всегда вызывает у Далилы улыбку, а я улыбаюсь ей, довольный, что сумел приподнять ей настроение.

Упаковав свои лекарства, я нахожу Рашида.

Готов ли я к поездке? Конечно, я сложил все лекарства.

– Я так рад за тебя, – говорит он. – Ты не только увидишь, как живет вторая половина человечества, ты сам будешь жить с ними.

– Да, по твоим следам.

– Надеюсь, – отвечает он. – В любом случае твои горизонты расширятся.

– Если ты рассчитываешь заполучить единомышленников, ты будешь сильно разочарован, Рашид.

– Единомышленников… – смеется он, а глаза сверкают.

– Никто из нас не желает принимать участие в вашей тихой войне. И ты, и Мутазз постоянно пристаете к отцу, но наша жизнь вполне нас устраивает, визит на север не сделает ее хуже.

– Но, в самом деле, нашей жизни многого не хватает, – возражает он мне. – В ней много духовности, здесь я с тобой согласен, но это лишь малая часть огромного мира. На свете так много интересного, Хаджи, и только дурак может называть это мишурой.

– Тогда расскажи.

Он кладет мне руку на плечо и долго смотрит в глаза.

– Нет, не буду, – наконец отвечает он. – Поезжай и посмотри сам. Забудь все, что знаешь. Поезжай со свежим взглядом.

– Все ясно, – говорю я.

Он прижимается лбом к моему лбу, и я чувствую, что он весь покрыт испариной.

– Береги себя, – говорит он. – Не забывай про лекарства.

На прощание он говорит мне:

– Твои мечты изменятся. А вместе с мечтами изменятся и представления о возможностях.

Наверное, это единственное, в чем Мутазз и Рашид согласны между собой.

ДЕУС

Ты так опасен. Ты делаешь то, что делать не должен. Ты крадешь огонь у богов и сжигаешь в нем ложь. Любая новая идея опасна, но ты почему-то не можешь сдерживать себя. Но, черт возьми, знания сами просятся на свободу. Если кто-то прячется от света, который ты на них проливаешь, значит, это оправдывает твои поступки, и в том, что ты их совершаешь, следует винить темноту. Подумай о несчастных лебедях и голубках, о твоих товарищах по оружию и о твоих дамах сердца. Они томятся в неведении, слышишь ли ты их стенания?

Открой им глаза! Пусть и они отведают горькое яблоко знаний! Пульс учащается, кровь кипит от мысли о том, что ты можешь сделать для них.

Разве не так?

С ними или для них, шесть или восемь – так ли велика разница для руки судьбы?

Следуй путем Прометея, Мауи, Олифата, Тобо, Элевтерия[2], Койота. Впиши свое имя в длинный список имен героев-освободителей. Разрушь стены, сровняй с землей, уничтожь даже память об этом мире – и тогда взойдет новая заря.

Заря твоего дня.

ПАНДОРА

Вашти звонит мне, когда я уже преодолела большую часть пути в Египет. Она звонит мне из фармацевтической лаборатории, и я вижу, что одновременно – обычно она так не поступает (хотя я постоянно так делаю) – она занята пересчетом светящихся красных пилюль, похожих на икринки лосося.

– Ты можешь говорить? – спрашивает она. – У тебя там нет никакой аварии или еще чего-нибудь?

– Нет, эти штуки летают сами.

– Ладно, тогда слушай, я просмотрела диагностику системы, которую ты мне прислала. Она слишком путаная и нечеткая. Какое у тебя расчетное время по программе?

– Я не определяла.

Она отрывает взгляд от своих пилюль, смотрит мне в лицо, потом снова возвращается к пилюлям. Качает головой, то ли удивленно, то ли неодобрительно.