Он пошел вперед. Мари – за ним. Остановились они в передней, у старого огромного платяного шкафа. Мари с удивлением заметила, что дверцы, обычно запертые на замок, распахнуты; ей хорошо было видно отцовскую дорожную лисью шубу, которая висела у самой дверцы. Щелкунчик очень ловко вскарабкался по выступу шкафа и резьбе и схватил большую кисть, болтавшуюся на толстом шнуре сзади на шубе. Он изо всей силы дернул кисть, и тотчас из рукава шубы спустилась изящная лесенка кедрового дерева.

– Не угодно ли вам подняться, драгоценнейшая мадемуазель Мари? – спросил Щелкунчик.

Мари так и сделала. И не успела она подняться через рукав, не успела выглянуть из-за воротника, как ей навстречу засиял ослепительный свет, и она очутилась на прекрасном благоуханном лугу, который весь искрился, словно блестящими драгоценными камнями.

– Мы на Леденцовом лугу, – сказал Щелкунчик. – А сейчас пройдем в те ворота.

Только теперь, подняв глаза, заметила Мари красивые ворота, возвышавшиеся в нескольких шагах от нее посреди луга; казалось, что они сложены из белого и коричневого, испещренного крапинками мрамора. Когда же Мари подошла поближе, она увидела, что это не мрамор, а миндаль в сахаре и изюм, почему и ворота, под которыми они прошли, назывались, по уверению Щелкунчика, Миндально-Изюмными воротами. Простой народ весьма неучтиво называл их воротами обжор студентов. На боковой галерее этих ворот, по-видимому сделанной из ячменного сахара, шесть обезьянок в красных куртках составили замечательный военный оркестр, который играл так хорошо, что Мари, сама того не замечая, шла все дальше и дальше по мраморным плитам, прекрасно сделанным из сахара, сваренного с пряностями.

Вскоре ее овеяли сладостные ароматы, которые струились из чудесной рощицы, раскинувшейся по обеим сторонам. Темная листва блестела и искрилась так ярко, что ясно видны были золотые и серебряные плоды, висевшие на разноцветных стеблях, и банты, и букеты цветов, украшавшие стволы и ветви, словно веселых жениха и невесту и свадебных гостей. При каждом дуновении зефира, напоенного благоуханием апельсинов, в ветвях и листве подымался шелест, а золотая мишура хрустела и трещала, словно ликующая музыка, которая увлекала сверкающие огоньки, и они плясали и прыгали.

– Ах, как здесь чудесно! – воскликнула восхищенная Мари.

– Мы в Рождественском лесу, любезная мадемуазель, – сказал Щелкунчик.

– Ах, как бы мне хотелось побыть здесь! Тут так чудесно! – снова воскликнула Мари.

Щелкунчик ударил в ладоши, и тотчас же явились крошечные пастухи и пастушки, охотники и охотницы, такие нежные и белые, что можно было подумать, будто они из чистого сахара. Хотя они и гуляли по лесу, Мари их раньше почему-то не заметила. Они принесли чудо какое хорошенькое золотое кресло, положили на него белую подушку из пастилы и очень любезно пригласили Мари сесть. И сейчас же пастухи и пастушки исполнили прелестный балет, а охотники тем временем весьма искусно трубили в рога. Затем все скрылись в кустарнике.

– Простите, дорогая мадемуазель Штальбаум, – сказал Щелкунчик, – простите за такие жалкие танцы. Но это танцоры из нашего кукольного балета – они только и знают, что повторять одно и то же, а то, что охотники так сонно и лениво трубили в трубы, тоже имеет свои причины. Бонбоньерки на елках хотя и висят у них перед самым носом, но слишком высоко. А теперь не угодно ли вам пожаловать дальше?

– Да что вы, балет был просто прелесть какой и мне очень понравился! – сказала Мари, вставая и следуя за Щелкунчиком.

Они шли вдоль ручья, бегущего с нежным журчаньем и лепетом и наполнявшего своим чудным благоуханием весь лес.

– Это Апельсинный ручей, – ответил Щелкунчик на расспросы Мари, – но, если не считать его прекрасного аромата, он не может сравниться ни по величине, ни по красоте с Лимонадной рекой, которая, подобно ему, вливается в озеро Миндального молока.

И в самом деле, вскоре Мари услыхала более громкий плеск и журчанье и увидела широкий лимонадный поток, который катил свои гордые светло-желтые волны среди сверкающих, как изумруды, кустов. Необыкновенно бодрящей прохладой, услаждающей грудь и сердце, веяло от прекрасных вод. Неподалеку медленно текла темно-желтая река, распространявшая необычайно сладкое благоухание, а на берегу сидели красивые детки, которые удили маленьких толстых рыбок и тут же поедали их. Подойдя ближе, Мари заметила, что рыбки были похожи на ломбардские орехи. Немножко подальше на берегу раскинулась очаровательная деревушка. Дома, церковь, дом пастора, амбары были темно-коричневые с золотыми кровлями; а многие стены были расписаны так пестро, словно на них налепили миндалины и лимонные цукаты.

– Это село Пряничное, – сказал Щелкунчик, – расположенное на берегу Медовой реки. Народ в нем живет красивый, но очень сердитый, так как все там страдают зубной болью. Лучше мы туда не пойдем.

В то же мгновение Мари заметила красивый городок, в котором все дома сплошь были пестрые и прозрачные. Щелкунчик направился прямо туда, и вот Мари услышала беспорядочный веселый гомон и увидела тысячу хорошеньких человечков, которые разбирали и разгружали доверху нагруженные телеги, теснившиеся на базаре. А то, что они доставали, напоминало пестрые разноцветные бумажки и плитки шоколада.

– Мы в Конфетенхаузене, – сказал Щелкунчик, – сейчас как раз прибыли посланцы из Бумажного королевства и от шоколадного короля. Не так давно бедным конфетенхаузенцам угрожала армия комариного адмирала; поэтому они покрывают свои дома дарами Бумажного государства и возводят укрепления из прочных плит, присланных шоколадным королем. Но, бесценная мадемуазель Штальбаум, мы не можем посетить все городки и деревушки страны – в столицу, в столицу!

Щелкунчик заторопился дальше, а Мари, сгорая от нетерпения, не отставала от него. Вскоре повеяло дивным благоуханием роз, и все словно озарилось нежно мерцающим розовым сиянием. Мари заметила, что это был отблеск розово-алых вод, со сладостно-мелодичным звуком плескавшихся и журчавших у ее ног. Волны все прибывали и прибывали и наконец превратились в большое прекрасное озеро, по которому плавали чудесные серебристо-белые лебеди с золотыми ленточками на шее и пели прекрасные песни, а бриллиантовые рыбки, словно в веселой пляске, ныряли и кувыркались в розовых волнах.

– Ах, – в восторге воскликнула Мари, – да ведь это же то самое озеро, что как-то пообещал мне сделать крестный! А я – та самая девочка, что должна была забавляться с миленькими лебедями.

Щелкунчик улыбнулся так насмешливо, как еще ни разу не улыбался, а потом сказал:

– Дяде никогда не смастерить ничего подобного. Скорее вы, милая мадемуазель Штальбаум… Но стоит ли над этим раздумывать! Лучше переправимся по Розовому озеру на ту сторону, в столицу.

Столица

Щелкунчик снова хлопнул в ладоши. Розовое озеро зашумело сильнее, выше заходили волны, и Мари увидела вдали двух золоточешуйчатых дельфинов, впряженных в раковину, сиявшую яркими, как солнце, драгоценными камнями. Двенадцать очаровательных арапчат в шапочках и передничках, сотканных из радужных перышек колибри, соскочили на берег и, легко скользя по волнам, перенесли сперва Мари, а потом Щелкунчика в раковину, которая сейчас же понеслась по озеру.

Ах, как чудно было плыть в раковине, овеваемой благоуханием роз и омываемой розовыми волнами! Золоточешуйчатые дельфины подняли морды и принялись выбрасывать хрустальные струи высоко вверх, а когда эти струи ниспадали с вышины сверкающими и искрящимися дугами, чудилось, будто поют два прелестных, нежно-серебристых голоска:

«Кто озером плывет? Фея вод! Комарики, ду-ду-ду! Рыбки, плеск-плеск! Лебеди, блеск-блеск! Чудо-птичка, тра-ла-ла! Волны, пойте, вея, млея, – к нам плывет по розам фея; струйка резвая, взметнись – к солнцу, ввысь!»

Но двенадцати арапчатам, вскочившим сзади в раковину, видимо, совсем не нравилось пение водных струй. Они так трясли своими зонтиками, что листья финиковых пальм, из которых те были сплетены, мялись и гнулись, а арапчата отбивали ногами какой-то неведомый такт и пели: «Топ-и-тип и тип-и-топ, хлоп-хлоп-хлоп! Мы по водам хороводом! Птички, рыбки – на прогулку, вслед за раковиной гулкой! Топ-и-тип и тип-и-топ, хлоп-хлоп-хлоп!»

– Арапчата – очень веселый народ, – сказал несколько смущенный Щелкунчик, – но как бы они не взбаламутили мне все озеро!

И правда, вскоре раздался громкий гул: удивительные голоса, казалось, плыли над озером. Но Мари не обращала на них внимания, – она смотрела в благоуханные волны, откуда ей улыбались прелестные девичьи лица.

– Ах, – радостно закричала она, хлопая в ладошки, – поглядите-ка, милый господин Дроссельмейер: там принцесса Пирлипат! Она так ласково мне улыбается… Да поглядите же, милый господин Дроссельмейер!

Но Щелкунчик печально вздохнул и сказал:

– О бесценная мадемуазель Штальбаум, это не принцесса Пирлипат, это вы. Только вы сами, только ваше собственное прелестное личико ласково улыбается из каждой волны.

Тогда Мари быстро отвернулась, крепко зажмурила глаза и совсем сконфузилась. В то же мгновенье двенадцать арапчат подхватили ее и отнесли из раковины на берег. Она очутилась в небольшом лесочке, который был, пожалуй, еще прекраснее, чем Рождественский лес, так все тут сияло и искрилось; особенно замечательны были редкостные плоды, висевшие на деревьях, редкостные не только по окраске, но и по дивному благоуханию.

– Мы в Цукатной роще, – сказал Щелкунчик, – а вон там – столица.

Ах, что же увидала Мари! Как мне описать вам, дети, красоту и великолепие представшего перед глазами Мари города, который широко раскинулся на усеянной цветами роскошной поляне? Он блистал не только радужными красками стен и башен, но и причудливой формой строений, совсем непохожих на обычные дома. Вместо крыш их осеняли искусно сплетенные венки, а башни были увиты такими прелестными пестрыми гирляндами, что и представить себе нельзя.

Когда Мари и Щелкунчик проходили через ворота, которые, казалось, были сооружены из миндального печенья и цукатов, серебряные солдатики взяли на караул, а человечек в парчовом шлафроке обнял Щелкунчика со словами:

– Добро пожаловать, любезный принц! Добро пожаловать в Конфетенбург!

Мари очень удивилась, что такой знатный вельможа называет господина Дроссельмейера принцем. Но тут до них донесся гомон тоненьких голосков, шумно перебивавших друг друга, долетели звуки ликования и смеха, пение и музыка, и Мари, позабыв обо всем, сейчас же спросила Щелкунчика, что это.

– О любезная мадемуазель Штальбаум, – ответил Щелкунчик, – дивиться тут нечему: Конфетенбург – многолюдный, веселый город, тут каждый день веселье и шум. Будьте любезны, пойдемте дальше.

Через несколько шагов они очутились на большой, удивительно красивой базарной площади. Все дома были украшены сахарными галереями ажурной работы. Посередине, как обелиск, возвышался глазированный сладкий пирог, осыпанный сахаром, а вокруг из четырех искусно сделанных фонтанов били вверх струи лимонада, оршада и других вкусных прохладительных напитков. Бассейн был полон сбитых сливок, которые так и хотелось зачерпнуть ложкой. Но прелестнее всего были очаровательные человечки, во множестве толпившиеся тут. Они веселились, смеялись, шутили и пели; это их веселый гомон Мари слышала еще издали.

Тут были нарядно разодетые кавалеры и дамы, армяне и греки, евреи и тирольцы, офицеры и солдаты, и монахи, и пастухи, и паяцы – словом, всякий люд, какой только встречается на белом свете. В одном месте на углу поднялся страшный гвалт: народ кинулся врассыпную, потому что как раз в это время проносили в паланкине Великого Могола, сопровождаемого девяноста тремя вельможами и семьюстами невольниками. Но надо же было случиться, что на другом углу цех рыбаков, в количестве пятисот человек, устроил торжественное шествие, а, на беду, турецкому султану как раз вздумалось проехаться в сопровождении трех тысяч янычар по базару; к тому же прямо на сладкий пирог надвигалась со звонкой музыкой и пением: «Слава могучему солнцу, слава!» – процессия «прерванного торжественного жертвоприношения». Ну и поднялись же сумятица, толкотня и визг! Вскоре послышались стоны, так как в суматохе какой-то рыбак сшиб голову брамину, а Великого Могола чуть было не задавил паяц. Шум становился все бешеней и бешеней, уже начались толкотня и драка, но тут человек в парчовом шлафроке, тот самый, что у ворот приветствовал Щелкунчика в качестве принца, взобрался на пирог и, трижды дернув звонкий колокольчик, трижды громко крикнул: «Кондитер! Кондитер! Кондитер!» Сутолока мигом улеглась; всякий спасался как мог, и после того как распутались спутавшиеся шествия, когда вычистили перепачкавшегося Великого Могола и снова насадили голову брамину, опять пошло прерванное шумное веселье.

– В чем тут дело с кондитером, любезный господин Дроссельмейер? – спросила Мари.

– Ах, бесценная мадемуазель Штальбаум, кондитером здесь называют неведомую, но очень страшную силу, которая, по здешнему поверью, может сделать с человеком все, что ей вздумается, – ответил Щелкунчик, – это тот рок, который властвует над этим веселым народцем, и жители так его боятся, что одним упоминанием его имени можно угомонить самую большую сутолоку, как это сейчас доказал господин бургомистр. Тогда никто уже не помышляет о земном, о тумаках и шишках на лбу, всякий погружается в себя и говорит: «Что есть человек и во что он может превратиться?»

Громкий крик удивления – нет, крик восторга вырвался у Мари, когда она вдруг очутилась перед замком с сотней воздушных башенок, светившимся розово-алым сиянием. Там и сям по стенам были рассыпаны роскошные букеты фиалок, нарциссов, тюльпанов, левкоев, которые оттеняли ослепительную, отливающую алым светом белизну фона. Большой купол центрального здания и остроконечные крыши башен были усеяны тысячами звездочек, сверкающих золотом и серебром.

– Вот мы и в Марципановом замке, – сказал Щелкунчик.

Мари не отрывала глаз от волшебного дворца, но все же она заметила, что на одной большой башне не хватает крыши, над восстановлением которой, по-видимому, трудились человечки, стоявшие на помосте из корицы. Не успела она задать вопрос Щелкунчику, как он сказал:

– Совсем недавно замку грозила большая беда, а может быть, и полное разорение. Великан Сладкоежка проходил мимо. Быстро откусил он крышу вон с той башни и принялся уже за большой купол, но жители Конфетенбурга умилостивили его, поднеся в виде выкупа четверть города и значительную часть Цукатной рощи. Он закусил ими и отправился дальше.

Вдруг тихо зазвучала очень приятная, нежная музыка. Ворота замка распахнулись, и оттуда вышли двенадцать крошек пажей с зажженными факелами из стеблей гвоздики в ручках. Головы у них были из жемчужин, туловища – из рубинов и изумрудов, а передвигались они на золотых ножках искусной работы. За ними следовали четыре дамы почти такого же роста, как Клерхен, в необыкновенно роскошных и блестящих нарядах; Мари мигом признала в них прирожденных принцесс. Они нежно обняли Щелкунчика и при этом воскликнули с искренней радостью:

– О принц, дорогой принц! Дорогой братец!

Щелкунчик совсем растрогался: он утирал часто набегавшие на глаза слезы, затем взял Мари за руку и торжественно объявил:

– Вот мадемуазель Мари Штальбаум, дочь весьма достойного советника медицины и моя спасительница. Не брось она в нужную минуту туфельку, не добудь она мне саблю вышедшего на пенсию полковника, меня загрыз бы противный мышиный король, и я лежал бы уже в могиле. О мадемуазель Штальбаум! Может ли сравниться с ней по красоте, достоинству и добродетели Пирлипат, несмотря на то что та – прирожденная принцесса? Нет, говорю я, нет!

Все дамы воскликнули: «Нет!» – и, рыдая, принялись обнимать Мари.

– О благородная спасительница нашего возлюбленного царственного брата! О несравненная мадемуазель Штальбаум!

Затем дамы отвели Мари и Щелкунчика в покои замка, в зал, стены которого сплошь были сделаны из переливающегося всеми цветами радуги хрусталя. Но что понравилось Мари больше всего – это расставленные там хорошенькие стульчики, комодики, секретеры, изготовленные из кедра и бразильского дерева с инкрустированными золотыми цветами.

Принцессы уговорили Мари и Щелкунчика присесть и сказали, что они сейчас же собственноручно приготовят им угощение. Они тут же достали разные горшочки и мисочки из тончайшего японского фарфора, ложки, ножи, вилки, терки, кастрюльки и прочую золотую и серебряную кухонную утварь. Затем они принесли такие чудесные плоды и сласти, каких Мари и не видывала, и очень грациозно принялись выжимать прелестными белоснежными ручками фруктовый сок, толочь пряности, тереть сладкий миндаль – словом, принялись так славно хозяйничать, что Мари поняла, какие они искусницы в кулинарном деле и какое роскошное угощение ожидает ее. Прекрасно сознавая, что тоже кое-что в этом понимает, Мари втайне желала сама принять участие в занятии принцесс. Самая красивая из сестер Щелкунчика, словно угадав тайное желание Мари, протянула ей маленькую золотую ступку и сказала:

– Милая моя подружка, бесценная спасительница брата, потолки немножко карамелек.

Пока Мари весело стучала пестиком, так что ступка звенела мелодично и приятно, не хуже прелестной песенки, Щелкунчик начал подробно рассказывать о страшной битве с полчищами мышиного короля, о том, как он потерпел поражение из-за трусости своих войск, как потом противный мышиный король во что бы то ни стало хотел загрызть его, как Мари пришлось пожертвовать многими его подданными, которые были у нее на службе…

Во время рассказа Мари чудилось, будто слова Щелкунчика и даже ее собственные удары пестиком звучат все глуше, все невнятнее, и вскоре глаза ей застлала серебряная пелена – словно поднялись легкие клубы тумана, в которые погрузились принцессы… пажи… Щелкунчик… она сама… Где-то что-то шелестело, журчало и пело; странные звуки растворялись вдали. Вздымающиеся волны несли Мари все выше и выше… выше и выше… выше и выше…

Заключение

Та-ра-ра-бух! – и Мари упала с неимоверной высоты. Вот это был толчок! Но Мари тут же открыла глаза. Она лежала у себя в постельке. Было совсем светло, а около стояла мама и говорила:

– Ну, можно ли так долго спать! Завтрак давно на столе.

Мои глубокоуважаемые слушатели, вы, конечно, уже поняли, что Мари, ошеломленная всеми виденными чудесами, в конце концов заснула в зале Марципанового замка и что арапчата или пажи, а может быть, и сами принцессы отнесли ее домой и уложили в постельку.

– Ах, мамочка, милая моя мамочка, где только я не побывала этой ночью с молодым господином Дроссельмейером! Каких только чудес не насмотрелась!

И она рассказала все почти так же подробно, как только что рассказал я, а мама слушала и удивлялась.

Когда Мари окончила, мать сказала:

– Тебе, милая Мари, приснился длинный прекрасный сон. Но выкинь все это из головы.

Мари упрямо твердила, что видела все не во сне, а наяву. Тогда мать подвела ее к стеклянному шкафу, вынула Щелкунчика, который, как всегда, стоял на второй полке, и сказала:

– Ах ты, глупышка, откуда ты взяла, что деревянная нюрнбергская кукла может говорить и двигаться?

– Но, мамочка, – перебила ее Мари, – я ведь знаю, что крошка Щелкунчик – молодой господин Дроссельмейер из Нюрнберга, племянник крестного!

Тут оба – и папа и мама – громко расхохотались.

– Ах, теперь ты, папочка, смеешься над моим Щелкунчиком, – чуть не плача, продолжала Мари, – а он так хорошо отзывался о тебе! Когда мы пришли в Марципановый замок, он представил меня принцессам – своим сестрам и сказал, что ты весьма достойный советник медицины!

Хохот только усилился, и теперь к родителям присоединились Луиза и даже Фриц. Тогда Мари побежала в другую комнату, быстро достала из своей шкатулочки семь корон мышиного короля и подала их матери со словами:

– Вот, мамочка, посмотри: вот семь корон мышиного короля, которые прошлой ночью поднес мне в знак своей победы молодой господин Дроссельмейер!

Мама с удивлением разглядывала крошечные короны из какого-то незнакомого, очень блестящего металла и такой тонкой работы, что едва ли это могло быть делом рук человеческих. Господин Штальбаум тоже не мог насмотреться на короны. Затем и отец и мать строго потребовали, чтобы Мари призналась, откуда у нее коронки, но она стояла на своем.

Когда отец стал ее журить и даже обозвал лгуньей, она горько разрыдалась и стала жалобно приговаривать:

– Ах, я бедная, бедная! Ну что мне делать?

Но тут вдруг открылась дверь, и вошел крестный.

– Что случилось? Что случилось? – спросил он. – Моя крестница Марихен плачет и рыдает? Что случилось? Что случилось?

Папа рассказал ему, что случилось, и показал крошечные короны. Старший советник суда, как только увидел их, рассмеялся и воскликнул:

– Глупые выдумки, глупые выдумки! Да ведь это же коронки, которые я когда-то носил на цепочке от часов, а потом подарил Марихен в день ее рождения, когда ей минуло два года! Разве вы позабыли?

Ни отец, ни мать не могли этого припомнить.

Когда Мари убедилась, что лица у родителей опять стали ласковыми, она подскочила к крестному и воскликнула:

– Крестный, ведь ты же все знаешь! Скажи, что мой Щелкунчик – твой племянник, молодой господин Дроссельмейер из Нюрнберга, и что он подарил мне эти крошечные короны.

Крестный нахмурился и пробормотал:

– Глупые выдумки!

Тогда отец отвел маленькую Мари в сторону и сказал очень строго:

– Послушай, Мари, оставь раз навсегда выдумки и глупые шутки! И если ты еще раз скажешь, что уродец Щелкунчик – племянник твоего крестного, я выброшу за окно не только Щелкунчика, но и всех остальных кукол, не исключая и мамзель Клерхен.

Теперь бедняжка Мари, разумеется, не смела и заикнуться о том, что переполняло ей сердце; ведь вы понимаете, что не так-то легко было Мари забыть все прекрасные чудеса, приключившиеся с ней. Даже, уважаемый читатель или слушатель Фриц, даже твой товарищ Фриц Штальбаум сейчас же поворачивался спиной к сестре, как только она собиралась рассказать о чудесной стране, где ей было так хорошо. Говорят, что порой он даже бормотал сквозь зубы: «Глупая девчонка!» Но, издавна зная его добрый нрав, я никак не могу этому поверить; во всяком случае, доподлинно известно, что, не веря больше ни слову в рассказах Мари, он на публичном параде формально извинился перед своими гусарами за причиненную обиду, приколол им вместо утраченных знаков отличия еще более высокие и пышные султаны из гусиных перьев и снова разрешил трубить лейб-гусарский марш. Ну, а мы-то знаем, какова была отвага гусар, когда отвратительные пули насажали им на красные мундиры пятна.

Говорить о своем приключении Мари больше не смела, но волшебные образы сказочной страны не оставляли ее. Она слышала нежный шелест, ласковые, чарующие звуки; она видела все снова, как только начинала об этом думать, и, вместо того чтобы играть, как бывало раньше, могла часами сидеть смирно и тихо, уйдя в себя, – вот почему все теперь звали ее маленькой мечтательницей.

Раз как-то случилось, что крестный чинил часы у Штальбаумов. Мари сидела около стеклянного шкафа и, грезя наяву, глядела на Щелкунчика. И вдруг у нее вырвалось:

– Ах, милый господин Дроссельмейер, если бы вы на самом деле жили, я не отвергла бы вас, как принцесса Пирлипат, за то, что из-за меня вы потеряли свою красоту!

Советник суда тут же крикнул:

– Ну, ну, глупые выдумки!

Но в то же мгновение раздался такой грохот и треск, что Мари без чувств свалилась со стула. Когда она очнулась, мать хлопотала около нее и говорила:

– Ну, можно ли падать со стула? Такая большая девочка! Из Нюрнберга сейчас приехал племянник господина старшего советника суда, будь умницей.

Она подняла глаза: крестный снова нацепил свой стеклянный парик, надел желтый сюртучок и довольно улыбался, а за руку он держал, правда, маленького, но очень складного молодого человека, белого и румяного, как кровь с молоком, в великолепном красном, шитом золотом кафтане, в туфлях и белых шелковых чулках. К его жабо был приколот прелесть какой хорошенький букетик, волосы были тщательно завиты и напудрены, а вдоль спины спускалась превосходная коса. Крошечная шпага у него на боку так и сверкала, словно вся усеянная драгоценными камнями, под мышкой он держал шелковую шляпу.

Молодой человек проявил свой приятный нрав и благовоспитанность, подарив Мари целую кучу чудесных игрушек и прежде всего – вкусный марципан и куколок взамен тех, что погрыз мышиный король, а Фрицу – замечательную саблю. За столом любезный юноша щелкал всей компании орешки. Самые твердые были ему нипочем; правой рукой он совал их в рот, левой дергал себя за косу, и – щелк! – скорлупа разлеталась на мелкие кусочки.

Мари вся зарделась, когда увидела учтивого юношу, а когда после обеда молодой Дроссельмейер предложил ей пройти в гостиную, к стеклянному шкафу, она стала пунцовой.

– Ступайте, ступайте играть, дети, только смотрите не ссорьтесь. Теперь, когда все часы у меня в порядке, я ничего не имею против! Напутствовал их старший советник суда.

Как только молодой Дроссельмейер очутился наедине с Мари, он опустился на одно колено и повел такую речь:

– О бесценная мадемуазель Штальбаум, взгляните: у ваших ног счастливый Дроссельмейер, которому на этом самом месте вы спасли жизнь. Вы изволили вымолвить, что не отвергли бы меня, как гадкая принцесса Пирлипат, если бы из-за вас я стал уродом. Тотчас же я перестал быть жалким Щелкунчиком и обрел мою былую, не лишенную приятности наружность. О превосходная мадемуазель Штальбаум, осчастливьте меня вашей достойной рукой!

Разделите со мной корону и трон, будем царствовать вместе в Марципановом замке.

Мари подняла юношу с колен и тихо сказала:

– Милый господин Дроссельмейер! Вы кроткий, добросердечный человек, да к тому же еще царствуете в прекрасной стране, населенной прелестным веселым народцем, – ну разве могу я не согласиться, чтобы вы были моим женихом!

И Мари тут же стала невестой Дроссельмейера. Рассказывают, что через год он увез ее в золотой карете, запряженной серебряными лошадьми, что на свадьбе у них плясали двадцать две тысячи нарядных кукол, сверкающих бриллиантами и жемчугом, а Мари, как говорят, еще и поныне королева в стране, где, если только у тебя есть глаза, ты всюду увидишь сверкающие цукатные рощи, прозрачные марципановые замки – словом, всякие чудеса и диковинки.

Вот вам сказка про Щелкунчика и мышиного короля.

1816

Томас Майн Рид (1818–1883)

Рождество в охотничьем домике Перевод с английского Д. Арсеньева

Зимой 18.. года, получив короткий отпуск с корабля, я проводил Рождество в отцовском доме на западном берегу Ирландии. Отец уехал на рождественский прием в Дублин, и из всех членов семьи в доме оставалась только моя сестра Кейт. Мне показалось, что в таких условиях рождественский обед предстоит скучный. Отца вызвали неожиданно, и в нашем доме не должно было состояться никакого приема; и поскольку о его отъезде никому из соседней не было известно – ближайший сосед жил в семи милях от нас, – нас никуда не пригласили.

И тут мне пришла в голову мысль, которая позволяла избавить нас от необходимости обедать вдвоем в большом зале. Мы проведем Рождество в нашем охотничьем домике. Во владениях отца был такой.

Я рассказал о своей идее Кейт, и она не только поддержала ее, но и искренне обрадовалась.

Такое редкое развлечение и такое оригинальное! Нечто вроде пикника в середине зимы!

Тем не менее, поразмыслив, я почувствовал некоторые опасения – по причинам, которые вскоре станут ясны. Охотничий домик, о котором идет речь, расположен в шести милях от нашего дома, далеко от берега, в центре дикой горной местности, части хребта Сливениш. Здесь большая территория принадлежит нашей семье. Домик расположен в таком месте, куда почти невозможно добраться в экипаже на колесах; и если бы не изобилие дичи по соседству, никто, кроме отшельников, не согласился бы там жить. Однако были у него и привлекательные особенности; домик расположен в очень живописном месте, в ущелье, которое тянется между высоких хребтов и заканчивается тупиком, известным среди местных жителей под названием «пакоун», или «козья дыра». В ущелье растет несколько искривленных деревьев, которые называются «сказочными колючками»; деревья окружают зеленый луг – газон перед домиком. Возле домика расположены сад, огород и небольшая конюшня. Все это по контрасту с голыми и мрачными окружающими горами придавало месту вид уюта и комфорта.

Сам домик представлял собой одноэтажное строение с крытой соломой крышей; одна гостиная, кухня и три спальни. Гостиная впереди, кухня сбоку, а спальни между ними. В тылу, над кухней, нечто вроде чердака, с маленьким окошком, выходящим на конюшенный двор; вообще все окна в доме маленькие и хорошо укрепленные – специально для защиты от сильных ветров, которые по ущелью прорываются прямо с моря с шумом, напоминающим звуки тысячи труб.

Я так подробно описываю домик и его окрестности, потому что это имеет непосредственное отношение к происшествию, о котором собираюсь рассказать. Теперь можно объяснить и причину, по которой мое предложение сестре следует назвать неблагоразумным. Вся страна находилась в возбужденном состоянии, и говорили о предстоящей высадке фениев [3] ; сообщалось, что фении находятся в пути из Соединенных Штатов. Побережье, самое дикое на западе Ирландии, не охранялось, и такая высадка вполне возможна. Ближайшая воинская часть – пехотный отряд – размещена в небольшом городке, центре графства, в пятнадцати милях отсюда. В пяти милях от домика находится полицейский участок; но, во-первых, там только сержант с несколькими полицейскими, а во-вторых, туда ведет почти непроходимая крутая горная дорога.

Объяснив это все сестре и намекнув на возможную опасность, я услышал взрыв смеха и ответ:

– Если есть опасность, тем лучше и забавней. Мне нравится мысль о приключениях в диких горах. Будет о чем рассказать подругам, когда мы в следующий раз приедем в Дублин.

– Но, моя дорогая Кейт…

– Но, мой дорогой Морис, – прервала она меня, – бесполезно теперь возражать. Ты уговорил меня провести Рождество в охотничьем домике, и я проведу его там – в твоем обществе или без него. В чужих странах ты встречаешь множество приключений, и с твоей стороны эгоистично лишать меня маленького развлечения в горах Сливениш.

После выстрела такой батареи – я видел, что она готова к новым залпам, – пришлось сдаться. Тем не менее сестра снова выстрелила, сказав:

– К тому же мне кажется, с нами будет Элен Кросби. Дом Хиллвью недалеко от нашего охотничьего угодья; и если она никуда не приглашена на Рождество, я уверена, она присоединится к нам. Я напишу и приглашу ее.

Аргумент неотразимый: Элен Кросби – известная на всем побережье красавица. Поэтому я не стал больше сопротивляться желаниям сестры. Договорившись, мы занялись подготовкой к переезду в охотничий домик в сопровождении различных припасов. Не забыли мы и о выпивке.

В конце концов нам нечего особенно опасаться фениев. Они считали, что наше семейство благосклонно относится к их движению; не потому, что мы как-то проявляли это отношение, а просто потому, что мы принадлежим к «доброму старому ирландскому роду», как они выражаются, и потому должны им сочувствовать. Мне кажется, моя сестра им сочувствовала; думаю, что сегодня, если брак ее не изменил, она сочувствует Гомрулю [4] .

– Мой дорогой Морис, нам с тобой грозит не большая опасность от этих людей, чем от стада горных овец – ягнят, если хочешь. А если ты им не доверяешь, есть капитан Уотерсон, командир береговой стражи. Ты ведь говорил, что он твой друг? Почему бы не пригласить его пообедать с нами, прихватив с собой с полдюжины солдат в синих мундирах? Хоть домик маленький, я уверена, старая Пегги сумеет разместить их на кухне.

Совсем неплохая мысль; я велел оседлать лошадь и отправился на станцию береговой стражи.

Капитан Уотерсон, командовавший станцией, был моим старым другом: мы вместе плавали на «Стиксе». Я рассказал ему о нашем предложении и передал приглашение сестры. Он принял приглашение и сказал:

– Если вы намерены провести Рождество в своем охотничьем домике, я считаю разумным принять некоторые предосторожности. Правительство ожидает неприятностей от фениев; броненосец «Уорриор» с двумя пушками направлен сюда из Шеннона. Он только что прибыл.

– «Уорриор»! Рад это слышать. Ведь «Уорриором» командует наш старый друг Кокрейн, не правда ли?

– Да. Командир Кокрейн.

– Это хорошая новость. Надо пригласить его на Рождество в наш охотничий домик. Я напишу ему.

– Ну, я как раз собираюсь отправить ему несколько сообщений; если напишете сейчас, я отправлю и ваше письмо.

– Очень хорошо.

Приглашение Кокрейну было отправлено немедленно; вернувшись домой, я рассказал сестре об этой удаче.

Я радовался предстоящей встрече со своим старым другом Кокрейном. Мы учились в одной школе; потом, много лет назад, были вместе гардемаринами; и тогда дали друг другу слово, что, когда оба окажемся вблизи отцовских домов – мой был расположен в Ирландии, его – в Шотландии, – обязательно познакомимся с семьями друг друга. И вот впервые появилась возможность выполнить обещание; к счастью, я был дома и должен был знакомить его со своей семьей.

В то утро, когда мы с сестрой собирались отправиться в охотничий домик, я получил ответ Кокрейна; он написал, что приедет; но только на один день и на ночь не останется, поскольку никому из офицеров корабля не разрешалось ночевать на берегу. Он добавил, что опасности от фениев не ожидают, но правительство считает нужным подготовиться. Именно поэтому и прислали «Уорриор».

Прочитав письмо Кокрейна, мы с сестрой и моим слугой Коном, родом из Уайтчепеля [5] , уселись в тележку и в должное время прибыли в охотничий домик; как я уже говорил, он находится в шести милях от дома моего отца – по прямой, но по горным дорогам приходится преодолевать не меньше десяти.

– Добро пожаловать, ваша милость! – встретила нас старая Пегги, хозяйка домика. – Как я рада вас видеть, капитан, дорогой, и красивую леди – вашу сестру – Спасибо, Пег, спасибо! Но я думал, ты меня не узнаешь после долгого отсутствия.

Я только что вернулся из четырехлетнего плавания по Тихому океану.

– Не узнаю вас, мистер Морис? Да я вас и через сто лет узнаю! Разве не старая Пегги держала вас на руках, когда вы были маленьким улыбающимся мальчиком?

– Послушай, Пегги, – вмешалась моя сестра, – я собираюсь тебя сместить. На одни сутки я стану хозяйкой домика. И поскольку мы ожидаем гостей, подготовь свое кухонное оборудование.

– Ну, мисс, не очень удобное место для приема гостей, но я постараюсь; хотя, конечно, мы не сможем сделать все, что можно в большом доме.

Пегги – известная кухарка, и в такой должности много лет провела в «большом доме». Но состарилась, вышла на пенсию, и в качестве постоянного жилища ей отвели охотничий домик; все равно кому-то нужно за ним присматривать.

Кейт и престарелая кухарка занялись приготовлениями по хозяйству, а мы с Коном и Шоном, нашим лесничим, которого в округе прозвали Джеком-собачником, отправились на конюшню, чтобы присмотреть за собаками.

Приведя в порядок свое охотничье снаряжение, я принялся прочесывать окружающие горные склоны, на которых оказалось множество тетеревов и бекасов и изобилие зайцев. Проходил я недолго. Часть рождественского обеда должна была быть охотничьей добычей, и мы с Джеком-собачником быстро ее раздобыли. Принесли с собой много пушистых и пернатых обитателей гор и передали их Пегги и ее помощнице на кухне.

Вскоре появился и Кокрейн; с ним был один из офицеров корабля, молодой шотландец по имени Сеймур; он тоже оказался моим старым знакомым: на фрегате ее величества, на котором я служил лейтенантом, он был гардемарином.

Отличное общество собралось на Рождество; не хватало только одного человека, чтобы я почувствовал себя счастливым; нужно ли говорить, что этим человеком была Элен Кросби; но, как оказалось впоследствии, к счастью, она была занята в другом месте.

Мужчины, служившие вместе и надолго расставшиеся, склонны к общению. Огромное удовольствие – говорить о старых временах; это знают и одноклассники, и солдаты, и моряки.

Хотя, мне кажется, больше всего это свойственно моряку. Мир перед ним и за ним, он бывал во множестве стран и видел самые необычные сцены, и мозг его стал чем-то вроде склада или калейдоскопа; в нем люди и предметы между полюсами и экватором: от холодной Арктики до теплых островов Индийского океана.

Кейт встретила моих друзей с обычным радушием, и я видел, как восхищенно блестели глаза Фрэнка Сеймура, когда он смотрел на нее. Могу добавить, что моя сестра не только энергична и весела, она еще очень красивая девушка; именно такая способна пленить сердце моряка.

Теперь мы ждали только Уотерсона; но прежде чем садиться за стол, я получил записку от капитана береговой стражи; Уотерсон извинялся, что не сможет пообедать с нами, объяснив это каким-то неотложным делом. Однако пообещал, если появится возможность, приехать позже и выпить с нами стакан вина. Пришлось начинать без него.

Еда оказалась даже лучше, чем я ожидал: Пегги продемонстрировала все свое кулинарное искусство.

Мы уже перешли к вину и каштанам и ожидали, что вот-вот к нашему обществу присоединятся береговые стражники, когда в комнату вошел мой слуга Кон и прошептал мне на ухо, что какой-то человек хочет поговорить со мной по очень важному делу.

Выйдя, я узнал одного из работников отца.

– Что вас привело сюда, Мик? – спросил я.

– Слава Богу, я успел вовремя, – ответил он, с трудом переводя дыхание.

– Вовремя? О чем это вы, Мик?

– Опасность, ваша честь. Фении высадились в Балливурни и идут сюда за английскими офицерами, которые с вами в доме.

– Фении? Это правда?

– Клянусь Святой Девой, хозяин!

Я не сомневался в том, что этот человек говорит правду. Как ни неприятна эта новость, необходимо, чтобы гости ее узнали – и немедленно.

– Что ж, – сказал Кокрейн, услышав мое сообщение, – боюсь, старина, мы принесли вам неприятности.

– Вовсе нет, мой дорогой Кокрейн. Это я принес вам неприятности и сожалею об этом. Как мне ни хотелось с вами увидеться, не следовало приглашать вас сюда.

– Вздор, – ответил он. – Нам следовало лучше вас знать о положении. Если кто-то и допустил ошибку, так это мы.

– Что же нам делать, Морис? – нетерпеливо прошептала сестра. – Не стоит ли капитану Кокрейну и лейтенанту Сеймуру немедленно уйти? Они могут уйти по горной дороге за домом, если ты пойдешь с ними проводником. Нам с Пегги нечего опасаться. Не думаю, чтобы фении причинили нам вред.

– Ни в коем случае, мисс Френч, – вмешался Сеймур, подслушавший ее слова. – Мы и не подумаем так уходить. Кто знает, на что способны эти негодяи?

В это время в комнату вбежал Джек-собачник и принес еще более тревожную новость. Он возвращался к себе домой, но его остановили на дороге какие-то люди – это оказались настоящие фении – и велели возвращаться в охотничий домик. Они сами идут сюда и посылают его с сообщением, что им нужны два английских офицера. Ни «мастеру Морису», ни «мисс Кейт» они не желают вреда.

– Они рассказали мне, ваша честь, – добавил лесничий, – что несколько их товарищей расстреляли солдаты, и они хотят выместить зло на офицерах.

– Сколько их? – спросил я.

– Человек двадцать; может, две дюжины.

– Вооружены?

– О нет, ваша честь! Откуда им взять оружие?

– Как ты думаешь, поблизости есть еще такие же?

– Я знаю, что есть, потому что еще одна группа отправилась в дом лорда Барнхема, чтобы забрать там оружие.

– Очевидно, они серьезно настроены, – обратился я к друзьям. – Сейчас ночи темные. Не возражаете, если вам придется…

– Уйти тайком, – прервал меня Кокрейн, предвидя мое предложение. – Я отказываюсь по одной причине. На мне мундир ее величества, и я не собираюсь скрываться от этих трусливых негодяев! Но здесь ваша сестра. Мы не должны служить для нее источником опасности.

– Шон, – сказал я, обратившись к лесничему, – как вы думаете, сумеете вы благополучно доставить мою сестру в большой дом?

– Сумею и сделаю, мастер Морис. Даже если это будет стоить мне всей крови!

– Нет! – воскликнула Кейт, впервые догадавшись о наших намерениях. – Нет, брат. Я тебя не оставлю, никогда! Помни, я умею заряжать и стрелять тоже.

– Нет, нет, мисс Френч, – возразил Кокрейн. – Так не годится. Либо вы, либо мы должны отступить. Для нас это было бы позором; но для вас…

Крик с лужайки перед домом прервал его речь. Он означал появление врага. Фении уже у входа в пакоун, и теперь выскользнуть из тупика невозможно: они обязательно заметят.

О бегстве можно не думать. Нужно либо сражаться, либо сдаваться; а по тому, что мне шепотом сказал Шон, сдать наших гостей этой жестокой толпе означает для них верную смерть. Короче говоря, мы решили сопротивляться и принялись торопливо готовиться.

Нас было шестеро мужчин: мои два гостя, я сам, Кон, Шон и кучер англичанин, явившийся с Кокрейном. Было бы семеро, но работник Мик исчез, и мы его не нашли. Оружия у нас было достаточно: вдобавок к моей двустволке было еще ружье на уток, стрелявшее крупной дробью, еще одна двустволка с коротким стволом, мушкет и еще пара ружей – неплохая батарея для охотничьего домика. Как я уже сказал, окна в домике маленькие, их легко чем-нибудь прикрыть, превратив в отличные бойницы; дверь очень прочная, и, если мы ее забаррикадируем, открыть ее можно только с помощью тарана.

Не откладывая, мы принялись укреплять свои оборонительные сооружения, причем в этом принимали участие моя сестра и старая Пегги. И успели закончить как раз вовремя. Как только мы закончили, голоса снаружи сообщили нам, что толпа показалась на лужайке перед домом и двигается к передним воротам, там, где низкая каменная стена отделяет двор от кустарника.

Мы велели трем слугам защищать кухню, в то время как Кокрейн, Сеймур и я сам оставались впереди, в гостиной. Но прежде чем заходить слишком далеко, я решил, что благоразумнее будет попытаться вступить в переговоры.

– Добрые люди! – крикнул я в бойницу, оставленную в одном окне. – Зачем вы здесь? И что вам нужно?

– Мистер Морис Френч, – отозвался голос, который я сразу узнал, – мы не желаем вам и всем вашим никакого вреда. Нам нужны только английские офицеры, и мы намерены их взять.

Говорил человек по имени Салливан, один из самых больших негодяев, известный в округе под прозвищем Тигна Доул – Том Дьявол.

– Салливан, – ответил я, – те офицеры, которые у меня, не англичане; они шотландцы.

– Неважно, они английские офицеры, а двоих наших расстреляли их моряки. Так что вы должны их нам отдать, мистер Морис Френч.

– Никогда! – без колебаний ответил я. – Эти джентльмены мои гости, и мой долг честного человека защищать их. Если ты сможешь их взять, то только через мой труп; и предупреждаю тебя о последствиях, если ты попробуешь это сделать.

– Откажись от них! – воскликнул кто-то другой из отряда. – Мы их все равно заберем, так что тебе лучше отказаться.

– Никогда! – повторил я решительно, как и раньше, в то же время прошептав стоявшим сзади друзьям: – Подготовьте оружие.

– Парни! – услышал я еще чей-то голос. – Я его давно знаю. Он говорит серьезно, этот Морис Френч. Так что нам лучше поискать в другом месте.

– Тем хуже для него, – вмешался Салливан. – Мы обойдемся с ним также, как с остальными.

– Капитан Френч! – услышал я голос того, кто говорил, что давно меня знает. Этот голос тоже показался мне знакомым. – Капитан Френч, вы должны меня помнить. Меня зовут Диллон. Я служил с вами на «Сьюпербе». Может, вы забыли, как меня выпороли по вашей жалобе. Я не забыл, и теперь моя очередь, так что получайте!

Раздался звук выстрела, и пуля ударилась в подоконник прямо передо мной, бросив мне в лицо крошки штукатурки.

Я ожидал чего-то в этом роде и заранее зарядил дробовик крупной дробью. Еще через мгновение я поднес его к плечу и, руководствуясь вспышкой выстрела Диллона, разрядил оба ствола.

Крик боли свидетельствовал, что я его задел. В тот же момент Кокрейн и Сеймур из второго окна выстрелили в толпу, собравшуюся у ворот.

Ответили ружья врага; в ущелье слышались вопли, словно в нем поселился легион демонов.

Торопливо повернувшись и положив разряженное оружие, мы снова повернулись лицом к нападающим; а моя сестра и старая Пегги принялись хладнокровно перезаряжать наши ружья.

Некоторое время царила тишина, больше не слышалось выстрелов; и нам показалось: негодяи решили, что с них хватит, и разбежались. Ночь была очень темная, и нам ничего снаружи не было видно. В темноте едва виднелась серая каменная стена; и мы знали, что если они остались, то прячутся за ней. Я вглядывался в темноту, и мне показалось, что я различаю тут и там какие-то предметы, напоминающие человеческие головы. Но они поднимались и опускались так быстро и призрачно, что я мог бы и ошибиться.

Вскоре мы услышали шум; некоторое время слышались голоса многих людей; как будто шел ожесточенный спор. Не оставалось сомнений в том, что наши враги не ушли. Они прячутся за стеной и проводят что-то вроде совещания; теперь я был уверен, что темные предметы, показывающиеся над стеной, не галлюцинация, а головы.

В этот момент я отдал бы сто гиней, чтобы узнать, которая из них принадлежит Салливану. Было очевидно, что именно этот тип вместе с моим старым «сослуживцем» Диллоном являются предводителями и движущей силой нападающих. С Диллоном как будто покончено; еще один такой удачный выстрел в Салливана, и, по всей вероятности, будет кончено и все дело. Но стрелять наудачу не годится; и я держал ружье наготове, попросив Кокрейна и Сеймура делать то же самое.

Мы уже начинали думать, что наши выстрели запугали противника и что он не возобновит нападение; но тут с дальнего конца поляны послышались новые голоса, им ответили крики Салливана и его товарищей, которые продолжали скрываться за стеной. Я догадывался, что это значит. К врагам подошло подкрепление – та часть отряда, которая отправилась отбирать оружие у лорда Бернхема!

То, что им это удалось, доказывал залп, который прозвучал, как только новые враги присоединились к старым. Потом, словно потеряв осторожность от такого количественного перевеса, враги показались над стеной и бросились к дому. Мы втроем одновременно выстрелили в самую гущу; раздались крики и стоны. Еще несколько мгновений слышались проклятия и топот. Теперь мы были окружены, и враг был совсем близко.

Я снова повернулся за заряженными ружьями. Рядом со мной стояла сестра.

– Вот, Морис! – воскликнула она. – Вот это заряжено, оба ствола! Какие трусы, что так на нас нападают! Пошли в них заряды!

– Сейчас, Кейт, – ответил я, беря у нее ружье.

– Погасите огни. Держись поближе к стене, сестра.

Свечи погасили, и мы оказались в темноте.

Но ненадолго. Не успели мы освоиться, как снаружи что-то вспыхнуло, как будто зажгли спичку, потом огонь снова погас. Я бы не понял, что это, но у моей сестры слух острее, и она услышала слова, объяснившие, что происходит.

– Они собираются поджечь крышу! – прошептала она. – Я слышала, как один из них сказал об этом.

Не успела она это сказать, как снова блеснул свет; но на этот раз не погас, а стал разгораться все ярче. Мгновение спустя в окнах стало красно, как будто на небе взошло солнце. Однако это было не солнце – горела соломенная крыша, насколько можно было судить по треску. Крыша над нами в огне!

– Боже мой! – крикнул я Кокрейну. – Мы поджаримся живьем? Или должны сдаться на милость рассвирепевшей толпы?

– Да, должны! – ответил голос снаружи; это говорил Салливан. – Выбирайте! Отдавайте своих английских гостей или поджаривайтесь вместе с… ах!

Это «ах», которым окончилась речь Салливана, очень походило на стон, и я удивился: так это было неожиданно и необъяснимо.

Но только на долю секунды; одновременно с этим восклицанием послышался треск флотских ружей, залп за залпом, которые для нашего привычного слуха прозвучали радостно. Мы узнали стрельбу нескольких рядов обученных солдат. Наступила глубокая тишина; все вокруг домика неожиданно стихло. Но вот из глубины ущелья послышался голос, который я узнал. Капитан Уотерсон отдал приказ:

– Вперед! В штыки!

– Клянусь Иисусом, береговая стража! – воскликнул кто-то за окном; последовал торопливый топот, словно от разбегающегося скота; мы видели, как наши трусливые противники разбегаются во всех направлениях.

Но это им не удалось. Люди Уотерсона переловили почти всех пытавшихся выбраться из «козьей дыры». И среди них мастера Салливана, раненного пулей в ногу. В конце концов он оказался изменником и стал доносчиком, выдававшим других фениев.

Пожар погасить не удалось, домик мы не спасли. В огне погибло все мое охотничье снаряжение, хотя мой друг Сеймур потерял гораздо больше: еще до ухода корабля он признался моей воинственной сестре, что потерял свое сердце. А когда он рассказал мне об этом, я ответил, что не имею ни малейших возражений против такого зятя.

Анатоль Франс (1844–1924)

Валтасар Перевод с французского Е. А. Корнеевой

Виконту Эжену-Мельхиору де Вогюэ [6]
Magos reges fere habuit Oriens.Tertull [7]
1

В то время Эфиопией правил Валтасар [8] , известный у греков под именем Сарацина. Он был черен кожей, но красив лицом, а сердцем прост и благороден. На третий год своего царствования, который был двадцать вторым в его жизни, он отправился к Балкиде, царице Савской [9] . Его сопровождали маг Самбобит и евнух Менкера. С ним шло семьдесят пять верблюдов, нагруженных киннамоном, смирной, золотым песком и слоновой костью. В пути Самбобит рассказывал ему о влиянии планет и свойствах драгоценных камней, а Менкера пел священные гимны. Но Валтасар не слушал спутников и от скуки разглядывал шакалов, которые вдалеке, где пески сливались с небом, сидели на задних лапах, насторожив уши.

Наконец, на тринадцатый день пути, до Валтасара и его свиты донесся запах роз, и вскоре перед ними потянулись сады, окружавшие город Сабу.

Там они увидали девушек, которые плясали под цветущими гранатовыми деревьями.

– Танец – та же молитва, – сказал маг Самбобит.

– Продав этих женщин, можно взять хорошие деньги, – сказал евнух Менкера.

Проезжая по городу мимо лавок, амбаров и складов, они изумлялись их величине, равно как и множеству товаров, от которых ломились эти здания. Они долго ехали по улицам, полным повозок, носильщиков, ослов и погонщиков ослов, как вдруг перед ними предстали мраморные стены, пурпурные башенки и золотые купола дворца Балкиды.

Царица Савская приняла их во дворе, где, навевая прохладу и звонко журча, на землю низвергались жемчужные струи благоуханных фонтанов. Царица стояла в одеянии, унизанном драгоценными камнями, и улыбалась.

Завидев ее, Валтасар пришел в смятение, ибо она показалась ему сладостнее мечты и прекраснее желания.

– Повелитель, – шепнул ему Самбобит, – постарайся заключить с царицей выгодный торговый договор.

– Будь осторожен, повелитель, – прибавил евнух Менкера. – Говорят, она прибегает к чародейству, чтобы заставить мужчин влюбляться в себя.

Затем, склонившись до земли, маг и евнух удалились.

Валтасар остался наедине с Балкидой и попытался заговорить; он открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Тогда он подумал: «Мое молчание прогневит царицу».

Но царица по-прежнему улыбалась и не казалась рассерженной.

Наконец она заговорила сама и голосом более нежным, чем самая нежная музыка, сказала:

– Будь желанным гостем и сядь рядом со мной. – И пальцем, походившим на белый луч света, указала ему на пурпурные подушки, разбросанные по земле.

Валтасар сел, глубоко вздохнул и, стиснув в каждой руке по подушке, воскликнул:

– Госпожа, хотел бы я, чтоб эти подушки были двумя великанами, твоими врагами! Тогда б я свернул им шею.

При этих словах он так сильно сжал пальцами эти подушки, что их парча лопнула и оттуда вылетело целое облачко белого пуха. Одна из пушинок закружилась в воздухе и медленно опустилась на грудь царицы.

– Царь, – краснея, сказала Балкида, – почему тебе хочется убивать великанов?

– Потому что я тебя люблю, – ответил Валтасар.

– Скажи мне, – спросила Балкида, – вкусна ли колодезная вода у тебя в столице?

– Да, – с недоумением ответил Валтасар.

– Мне также хотелось бы знать, – прибавила Балкида, – как в Эфиопии делают засахаренные фрукты.

Царь в растерянности молчал. Она же настаивала:

– Скажи, скажи, если хочешь доставить мне радость.

Тогда он напряг память и рассказал ей, каким образом эфиопские повара варят айву в меду. Но царица уже не слушала его и неожиданно спросила:

– Царь, говорят, что ты любишь царицу Кандакию, твою соседку. Скажи мне правду: она красивее меня?

– Красивее тебя, госпожа? – воскликнул Валтасар, падая к ногам Балкиды. – Разве это возможно?

Царица продолжала:

– Скажи, какие у нее глаза? Какой рот? Кожа? Грудь?

Валтасар протянул к ней руки и вскричал:

– Позволь мне снять пушинку с твоей груди, и я отдам тебе половину моего царства с мудрым Самбобитом и евнухом Менкерой в придачу!

Но она поднялась и, звонко рассмеявшись, исчезла. Когда маг и евнух вернулись, они застали своего господина в необычной для него задумчивости.

– Повелитель, разве тебе не удалось заключить выгодный торговый договор? – спросил Самбобит.

Вечером Валтасар ужинал у царицы Савской и пил пальмовое вино.

– Так это правда, – сказала ему Балкида за ужином, – что царица Кандакия не так красива, как я?

– Царица Кандакия – черная, – ответил Валтасар.

Балкида взглянула на него и промолвила:

– Не всякий, кто черен, безобразен.

– Балкида! – воскликнул царь.

Больше он ничего не сказал. Он обнял царицу, и губы его прижались к ее запрокинутому лицу. И тут он увидел, что она плачет. Тогда он заговорил с ней тихо, нежно и слегка напевая, словно кормилица с ребенком. Он называл ее своим цветком, своей звездочкой.

– Почему ты плачешь? – спросил он ее. – И что я должен сделать, чтобы ты больше не плакала? Если ты чего-нибудь хочешь, открой мне свое желание, и я исполню его.

Она перестала плакать и задумалась. Он долго просил ее признаться ему, чего она желает.

Наконец она сказала: