– Может, и следит. Все может быть.

Парень резко сел, взгляд его был испуганным. Лариса засмеялась, обняла его, заставила лечь.

– Успокойся. До таких мелочей он не доходит… – И стала жадно целовать тело парня.



Расстались они поздним вечером недалеко от большого магазина. Шалва все-таки спросил, преодолев неловкость:

– У тебя деньги есть?

– Ты без денег? – удивилась Лариса.

– Дома оставил.

– Бедненький… – Она вынула бумажник, предложила плотную пачку крупных купюр. – Сколько?

Он взял наощупь несколько бумажек, сунул в задний карман.

– Верну.

– Бери больше. Тебе надо одежду купить, побриться.

– Спасибо. – Он взял еще.

– А как я тебя найду? – встревожилась Лариса.

– Я сам тебя найду, телефон записан! – Шалва махнул рукой и скрылся во дворе ближайшего дома.



Когда Лариса вернулась, Виктор Сергеевич еще не спал. По традиции он сидел в халате возле телевизора, листал дневные газеты, поглядывал на экран.

– По-моему, у тебя сегодня не было спектакля, – заметил, краем глаза наблюдая за переодевающейся женой.

– Зато у меня есть друзья.

– У тебя, кстати, есть и муж.

Она, в легком полупрозрачном халатике, остановилась перед ним на пути в ванную.

– Витя, перестань! Каждый вечер одна и та же песня.

Хотела проскользнуть мимо, однако Виктор придержал ее.

– Присядь, поговорим.

– О чем?

– Обо мне. У меня все валится… Связи, бизнес, жизнь. Присядь, прошу!

– Сам виноват. Слишком много берешь и мало отдаешь.

– Все, что я беру, отдаю тебе. Кроме тебя у меня никого нет.

– Ой, я умоляю. Только не надо этих песен, как говорят у нас в одном спектакле… – Неожиданно зазвонил ее мобильный, она взяла его. Услышала голос Шалвы.

– Ты классная телка! – прокричал парень. – Я тебя опять хочу.

– Ладно, потом, – как можно безразличнее ответила Лариса.

– Друзья? – поинтересовался с ухмылкой муж.

– Подруги. – Она опять хотела пройти мимо, но он с силой дернул ее к себе.

– Сядь!

Лариса рухнула в кресло, возмущенно закричала:

– Больной? С ума сошел?

– Сидеть! – Таким Виктора Сергеевича она еще не видела.

– Кто звонил? – жестко спросил он.

– Друзья! Друзья звонили!

– Я не прощаю ложь, учти! Вот этот… – Муж дрожащей рукой дотянулся до ящика стола, извлек оттуда пару фотографий. – Вот с ним я уже смирился. Привык! А теперь уже нет! Чтоб другие кобели сюда названивали, чтобы мой дом превращался в бардак – я этого не допущу!

Лариса потянулась за снимками, отобрала их у мужа, впилась в них глазами. На них был изображен Глеб – красивый, счастливый, улыбающийся. А рядом с ним Оксана, молодая и тоже светящаяся от счастья.

– Откуда это?

– Принесли мои люди сегодня. Где-то засекли их вместе.

Лариса не могла оторвать взгляда от счастливых молодых людей, Виктор Сергеевич не без злорадства наблюдал за ней.

Она подняла на него глаза, полные слез, тихо и внятно произнесла:

– Ненавижу… Ненавижу всех. И больше всего тебя… – И стала плакать горько, безутешно.

Муж сидел неподвижно рядом, смотрел на ее вздрагивающую спину, молчал.



Конюшин вышел из метро, пешком направился в сторону двенадцатиэтажных корпусов, в одном из которых он жил. Было уже довольно поздно и темно, прохожие почти не встречались. Экс-следователь свернул с улицы, чтобы пройти дворами, и тут его окликнули:

– Гражданин, можно вас?

Конюшин остановился. К нему направлялись три бритоголовых парня.

– Закурить не найдется?

– Не курю, – чувствуя неладное, ответил он, отступая.

– А лавэ не подбросишь?

Конюшин с готовностью открыл портфель, достал кошелек.

– Пожалуйста, все, что есть.

Передний из парней взглянул на деньги, засмеялся.

– По-твоему, мы нищие? Сколько даешь, жлоб?

– Больше нет.

– Он не только издевается, но еще и врет, – вмешался второй парень. – Да и рожа у него противная. Нерусская!

– Мусульманин… – уточнил экс-следователь.

– Чурка!

Конюшина ударили. От неожиданности он упал, но тут же схватился и бросился бежать.

Его догнали, сделали мощную подсечку, и экс-следователь растянулся на асфальте.

– Помог-гит-т-т… – только и успел он крикнуть, как на него обрушился шквал ударов.

Били в основном ногами. Били сильно и со знанием дела.

Из-за угла вырулили «жигули», какие-то люди выскочили из них, подхватили вялое тело Конюшина, запихали в салон, и автомобиль быстро попетлял по темным дворам, держа путь к освещенной части улицы.

Бритоголовые сбились плотной стаей и быстро зашагали от места происшествия.



Вахтанг сидел напротив окровавленного Конюшина, привязанного к спинке стула, пускал колечки дыма. Следователь тяжело дышал, глаза были крепко сомкнуты.

– Следователь… – позвал Вахтанг. – Эй, следователь. Может, хватит дрыхнуть? Просыпайся, следователь!

Тот с трудом поднял голову, с таким же трудом приоткрыл глаза.

– Чай? Кофе? Водка? – спросил Маргеладзе.

Тот отрицательно покачал головой.

– Заставлять не буду… У нас вообще никто никого не заставляет. А вот поговорить здесь любят. Поговорим, следак?

– О чем? – еле слышно спросил Конюшин.

– О тебе… – Вахтанг загасил сигарету. – Что ж ты за сука такая, что сначала работаешь на закон, а потом против закона?

– Не понимаю.

– Не понимаешь, объясню. Ты ведь пробовал посадить Кузьму?

Тот кивнул:

– Пробовал.

– И не получилось?

– Не получилось.

– И решил служить ему?

– Решил.

Вахтанг прошел к бару, налил коньяку.

– Может, будешь? Хороший коньяк, грузинский.

– Не пью.

– Молодец… – Маргеладзе сделал глоток, вернулся с фужером на место. – Так, может, теперь мне послужишь?

Конюшин поднял на него глаза, усмехнулся:

– Нет, не получится.

– Это ж почему?

– Не хочу.

– Не нравлюсь, что ли?

– Очень не нравитесь, до противного.

– Во как?! – удивился хозяин, подошел к привязанному, стал лить ему на голову остатки коньяка. – А если я попрошу?

– Все равно не получится, – ответил Конюшин, пытаясь сдуть с лица капли коньяка.

– Нравится Кузьма?

– Очень.

– Это ты собрал материалы на моего директора ипподрома?

– Я.

– Что еще ты, сучонок, сделал?

– Кое-что сделал. Но рассказывать не буду.

– Это почему же?

Конюшин поднял глаза на Маргеладзе, попытался улыбнуться:

– У меня недостаток… Я – верный. И если кому-то служу, другому служить не буду. Хоть убей.

Вахтанг отбросил пустой фужер, переспросил:

– Убью и все равно не скажешь?

– Ни слова.

– Тебя понял. – Маргеладзе приоткрыл дверь, сказал двум могучим парням: – Человек хочет помереть, помогите ему.

Уходя, оглянулся и увидел, как парни обмотали веревкой шею экс-следователя и стали душить его.



Важа и Шалва встретились на окраинной улице города. Сидели в машине при погашенных фарах, негромко разговаривали.

– Хорошо, – сказал Шалва, – а если я улечу в Грузию?

Важа пожал плечами:

– Он и там достанет.

– Значит, сидеть здесь всю жизнь и ждать, когда он умрет?

– А что еще остается делать?

– Ты что, Важа, сумасшедший? Ты бы смог так?

– Нет, не смог бы.

– И я не смогу! А за что он меня ненавидит? – возмутился Шалва. – Что я ему сделал?

– Он всех ненавидит. Маньяк! Тебя, меня, всех! – объяснил Важа.

– И все же, что я такого сделал, чтоб так меня ненавидеть и даже хотеть убить?!

– Он знаешь, как пытал меня, когда я вернулся? Чудом не убил. – Важа включил свет в салоне, показал рубцы на руках от веревок. – А тебя сразу растерзает. Хотя бы за ту фотку, где ты с Вованом. Или за наркотики!

– Но наркотиков не было! Даже менты признались – фуфло!

– Попробуй докажи ему. Он никому не верит… Вот такой у нас родственник, Шалва.

– Он не родственник, он убийца.

– Родственник. У нас общая кровь!

Помолчали. Важа вдруг почти шепотом произнес:

– Я скажу тебе страшную вещь… очень страшную… – Коснулся колена Шалвы. – Пока Вахтанг живой, нам ничего хорошего не светит.

– По-твоему, его надо убить?

– Да.

– С ума сошел!

– Нет, я все эти дни думал и пришел к такому выводу. Он психически нездоровый. На нем кровь.

– Пусть его убьют, – согласился Шалва. – Не мы же будем это делать?

– Мы… – тихо произнес Важа.

Шалва нагнулся, заглянул ему в глаза.

– Понимаешь, что говоришь?

– Понимаю. Никто не захочет пачкать руки. Только мы… Родственники.

– Не могу это слышать! Не хочу! – закрыл уши ладонями Шалва. – Бог нас покарает! Пусть тот же Кузьма убьет! Почему нет?

– Да, Кузьма может убить, – согласился Важа. – Но это будет нескоро. Куда Кузьме спешить?

А нам нужно… – Он печально усмехнулся. – Тебе, дорогой, даже жить негде. Прятаться должен.

Шалва, откинув голову и закрыв глаза, думал. Через некоторое время он произнес:

– Думать… Надо думать. – Сел прямо, посмотрел на родственника. – Нужны деньги. Я должен на что-то жить.

– Конечно, – кивнул тот, достал из кармана толстую пачку стодолларовых купюр, затем два мобильных телефона. – По ним будем разговаривать только мы. Все остальные телефоны прослушиваются.

Шалва взял деньги и телефон, неожиданно спросил:

– Если убьем… Займем его место?

Важа перекрестился.

– Кровавое место.

– Хорошо, не будем его занимать! Уедем в Грузию, в горы. А это проклятое место пусть разорвут собаки! Или конкуренты! Или кто угодно! Вахтанг копил, собирал, а растащат другие! Так ты считаешь?

Важа неуверенно пожал плечами:

– Клянусь, не знаю. Давай немножко подумаем.



Василий Исаич, начальник тюрьмы, подошел к двери камеры, в которой сидел Сабур, коротко и властно приказал двум охранникам, сопровождающим его:

– Стойте здесь.

Самолично запустил ключ в скважину, вошел внутрь.

– Привет отбросам общества!

Сабур, читавший свежие газеты, встал с дивана, поправил на переносице очки.

– Дорогие, видать, отбросы, если их держат под охраной, – ответил он, направляясь к неожиданному посетителю, пожал руку. – Здравствуй, Исаич. Уж не соседнюю ли шконку готовишься занять?

– Не дождешься, – засмеялся тот, оглядев камеру. И распорядился: – Собирай шмотки, будем ухудшать условия жизни.

– С чего это вдруг? – удивился Сабур. – Веду себя вроде смирно, не бузю.

– Инспекцию ждем.

– Ну и жди себе, я-то тут при чем?

– При том… Инспекция такая, что волосы на заднице третьи сутки стоят дыбом. Сесть больно, колются.

– Бриться надо чаще, – засмеялся Сабур.

– Давай, парень, не остри, а собирай пожитки.

– А когда ждете?

– Сегодня ночью.

– Кого?

Василий Исаич посмотрел на него, показал пальцем на потолок.

– Сам пахан? – догадался Сабур.

– Пахан, но не эмвэдэшный, а повыше, – уточнил начальник.

– А кто повыше? – удивился Сабур. – Главный завхоз, что ли? Премьер?

Тот отрицательно покрутил головой, тихо произнес:

– Еще выше… Сам.

– Кто? – до Сабура не доходило.

– Ну Сам! Сам! – Василий Исаич наклонился к уху подследственного, что-то прошептал.

У того глаза округлились.

– Иди ты.

– Так говорят. И велено тебя перевести в самые что ни на есть «человеческие» условия.

– Зачем?

– А чума их поймет. Велели, ну и велели… Может, даже под освобождение.

– Под мое?

– Конкретно ничего не сообщили… Так что собирайся, малыш, место тебе в камере на двадцать шесть рыл подготовлено. Там такой переполох – круче, чем у нас в тюрьме.

– Мобила при тебе? – спросил Сабур.

– Кому хочешь звонить?

– Одному корешку. Пусть мозгами пораскинет, чтоб в этом шалмане и я свою дудку сыграл.

Василий Исаич отдал ему телефон, предупредил:

– Только ты не шпарь открытым текстом.

Тот с пониманием кивнул, набрал номер.

– Кузьма, привет… Сабур! Откуда звоню? Из гостей! Хозяева хорошие, грех жаловаться… Давай по пустому не базарить, а растопырь уши и слушай… Этой ночью в казенный дом должен нагрянуть папка. Самый родной папка. И самый крутой… Понял, да? Соскучился, видать, по деткам, вот и хочет проведать. Ты эту радостную новость забей себе в башку и поднапрягись по всем направлениям. Только не перенапрягись и не перни! А то запашок такой пойдет, что будет больше вреда, чем пользы. Усек, о чем я? Вот и действуй. Но учти – я не говорил, ты не слышал.



Сергей положил трубку, с печальной усмешкой посмотрел на Старкова, сидящего здесь же, в кабинете.

– Вот такая у нас страна. То, что я узнал под большим секретом, в тюрьме уже известно каждому.

– Сабур?

– Надеется на освобождение под визит президента.

– Так ведь и мы надеемся.

Кузьмичев засмеялся:

– Лишь бы об этом не узнал Сабур…

– Лишь бы он раньше нас не вышел на Вахтанга, когда освободится.

– Для этого у нас есть Цапфик. – Сергей вышел из-за стола, сел на диван рядом со Старковым. – Распорядись, чтобы телевизионщики сняли скрытой камерой въезд президентского кортежа в тюрьму.

– Можно подумать, тебя это больше всего беспокоит, – с поддевкой произнес тот.

– А тебя?

– Меня? – Владимир помолчал. – Первое – куда мог исчезнуть наш следователь? И второе – что делать со свалившимся на нашу голову Шалвой?

– Подозреваю, следователя просто убрали.

– Кто?

– Да кто угодно. Он слишком много знал.

– Он знал и о нас.

– Это тоже могло стать причиной случившегося.

– Будем искать?

– Попытаемся. Хотя, думаю, бесполезно. Его просто похитили.

– Жена сказала, что он позвонил, собираясь домой.

– Тем более… Значит, его пасли. А тех, кого пасут, живыми не отпускают.

– Шалву тоже сейчас начнут пасти, – заметил Старков.

– Никто его пасти не будет, – возразил Кузьмичев. – Его сразу убьют, как только он засветится.

– Надо его спрятать.

– Как его спрячешь? Он дикий.

– Но они уже готовы пойти на Вахтанга.

– Вот это важно. Очень важно. – Сергей потер ладонью красные глаза. – Слезятся.

– Не выспался?

– А ты?

Оба рассмеялись.

– Спать будем, когда все закончится, – сказал Сергей.

– А оно не закончится никогда, – заключил Старков.

Кузьмичев снял трубку, сказал секретарше:

– Два кофе. – Снова повернулся к другу. – Надо привезти Важу и Шалву и поставить перед ними – без всяких недомолвок – самую конкретную задачу.

– Когда?

– Чем быстрее, тем лучше. А то ведь может так случиться, что нас опередят. Вована недострелили, следователя похитили, остается застукать еще Костю с его Оксаной и можно браться за нас с тобой.

– Колечко сжимается.

– Надо успеть его разжать…

Секретарша принесла кофе и удалилась.

– Напомни Герману, – делая первый глоток, сказал Кузьмичев, – нам нужны как можно быстрее съемки из подвала Зуслова.



В полночь по совершенно пустой улице несся кортеж из дюжины милицейских машин, сопровождающих тяжелые правительственные «мерсы».

Сверкали мигалки, громкая связь предупреждала водителей и прохожих об «особом режиме», через каждые пятьдесят метров вдоль дороги стояли постовые.

Кортеж подкатил к главным воротам главной тюрьмы страны. Ворота медленно открылись, и машины исчезли в чреве тюремного двора.

Съемочная группа программы «Новости», возглавляемая самим Василием Петровичем, находилась на крыше одного из домов и снимала происходящее.

…Кузьмичев еще спал, когда раздался телефонный звонок.

– Бога ради, простите, Сергей Андреевич! – кричал в трубку взволнованный Василий Петрович. – Но через три минуты мы выходим в эфир с информацией о посещении президентом тюрьмы! Думаю, это будет бомба, так как ни одной компании не удавалось еще снять въезд такого кортежа в тюремные ворота.

– Спасибо, – сонно буркнул Сергей, дотянулся до пульта, включил телевизор.

Сначала шла реклама, потом на экране возник циферблат часов, отсчитывающий минуты и секунды, и, наконец, после музыки появился диктор.

– Сегодняшний выпуск новостей мы начинаем с сенсации, – сообщил он. – Этой ночью, а если точнее, в ноль часов шестнадцать минут перед президентским кортежем открылись главные ворота главного следственного изолятора страны.

На экране возникли ночные улицы Москвы, по которым на бешеной скорости несся президентский кортеж в сопровождении милицейских машин. Он пронесся к воротам тюрьмы, которые тут же открылись и впустили его во двор. Ворота закрылись.

– За последние десятилетия ни один из высших руководителей государства не посещал места не столь отдаленные. Остается только гадать, что вынудило нынешнего лидера России сделать такой неординарный жест. Стремление укрепить собственный авторитет? Тогда это холостой выстрел: визит прошел в максимальной секретности – в полночь и без соответствующего оповещения… Просто человеческая слабость – увидеть жуткие условия, в которых содержатся заключенные, и таким образом проявить участие в судьбах изгоев общества? Это трогательно и похвально, но не более… Потому что никакой реальной пользы обществу или заключенным это посещение не принесет. А если нечто третье? Допустим, посещение какого-нибудь конкретного лица? Но, может, не стоит ничего предполагать, а просто жить и ждать. Ведь тайное рано или поздно станет явным.



Цапфик смотрел на Кузьмичева тревожно и напряженно. Сидели они в небольшом ресторанчике, посетителей было мало, охрана, как и всегда, держалась поодаль.

– Вы слышали, – говорил Цапфик почему-то шепотом, испуганно тараща глаза, – наш главный посетил тюрьму?!

– И слышал, и видел. По собственному каналу.

– Ах, даже так? Я сам не видел, мне пересказали. Почему его занесло туда?

– Лучше всего спросить у него самого, – отшутился Сергей.

Цапфик оценил шутку, захихикал.

– Может, присматривал место?

– Думаю, это лучше сделать вам самому, – ухмыльнулся Кузьмичев.

– Для него? – тот все еще не мог соскочить с шутливой волны.

– Для себя.

– Для себя? Почему?

– Сабур выходит.

– Когда?

– В ближайшие дни.

Цапфик перестал есть, отложил вилку и нож, сложил тонкие пальчики на груди.

– Вы меня заложите?

– Какой смысл? – удивился Сергей. – Как бы вы сами себя не заложили.

– Каким образом?

– Страх, стремление уцелеть, отсутствие масштабности в ваших планах.

Тот усмехнулся:

– Да, страх присутствует. Это генный страх… Но он компенсируется хотя бы тем, что в отсутствие Сабура я полностью переключил все структуры на себя… Это, кстати, о масштабности.

– Думаете, он это не просчитает?

– Просчитает, но спустя время. Но я тоже не буду сидеть сложа руки.

Кузьмичев внимательно посмотрел на собеседника.

– Можете расшифровать то, что сказали?