Вечером, ровно в 6:30, я оказался на коневодческой ферме Стоуи, где старик и жил. Её он на участки не разделил — 230 акров прекрасных земель. Вам будет несложно представить себе это место, если вы когда-нибудь бывали в Англии и путешествовали по богатым замкам с вырытыми прудами и насыпными холмами, то есть совершенно в соответствии с пасторальными картинками, столь любимыми такими ландшафтными дизайнерами как Кейпэбилити Браун, с лужайками, где травка словно бы подстрижена овцами, с изгородями из прочного камня, что водится в округе, и старыми деревьями, горделиво возвышающимися то тут то там, а под этими деревьями нет ничего, кроме великолепно ухоженного газона.

Я настоял на том, чтобы Элайна предварительно позвонила, так что был уверен, что по меньшей мере меня ждут.

Это была действующая коневодческая ферма. Самих лошадей я видел только из окна моего четырнадцатилетнего «Сааба», но и того, что я увидел, хватило, чтобы понять — передо мной прекрасно ухоженные и дорогие животные, ступающие по не менее дорогой и ухоженной земле.

Человек в униформе открыл мне дверь, и я подумал, что это, наверное, швейцар, но поскольку я в первый раз очутился в доме со швейцаром, я был не уверен и решил не спрашивать — вдруг он окажется сыном хозяина, решившим вдруг одеться как-то необычно. Я назвался и он пригласил меня войти. Сравните филе миньон и Биг Мак, вот приблизительно настолько отличался дом Стоуи от МакДомов Стоуи. Они были просто малоинтересными домами в непрестижных кварталах, и даже доскональное описание и перечисление всех лестниц, всех картин, всех начищенных до зеркального блеска поверхностей, всех ковров и мебели не способно хоть чуть-чуть поколебать эту истину.

Что до библиотеки, то она была превосходной, прекрасная литературная составляющая этого дома-мечты. Наша-то библиотека закрывалась всё раньше и раньше, мы уже не работали по субботам и по праздникам, а книги хранили на простых стальных полках, привинченных к голым стенам, которые мерцали в дрожащем свете флуоресцентных ламп. Здесь же были полки красного дерева, мягкий жёлтый свет и удобная добротная мебель.

Стоуи показался мне старым и немножко с придурью.

— А где мисс Локисборг?

— Она не смогла. Но я глава библиотеки и мисс Уистхэувэн решила, что я вас не разочарую.

— А, ну да, да, расскажите потом мисс Локисборг, от чего она отказалась. Расскажите, расскажите. Вы знаете, в чём заключается ваша работа?

— Ну да, в общем-то. Но расскажите, пожалуйста, если вы считаете это нужным.

— Не буду. Наёмные работники должны знать, как выполнить ту работу, на которую их наняли. Вся моя обслуга знает своё дело, а если не знает, оказывается на улице. И вы окажетесь, если сделаете что-то неправильно.

За вход в библиотеку не надо платить. Когда за окном дождь, в библиотеке всегда чисто и сухо. Здесь можно найти множество самых разных идей и самой разной информации. Но туда приходят и психи, и юродивые, и люди, чьи головы заняты покупками, и те, чьи головы переполнены интригами. И это происходит даже в университетских библиотеках, которые находятся за постами охраны, и вход в которые ограничен. Ведь, в конце концов, только немногие из преподавателей или студентов читают книги, стоящие в дальних углах. Со временем я привык к этому, приучил себя думать об этих людях, как о безвредных существах, и никогда не обижаться на них, я обнаружил, что сподручнее всего делать так, как они хотят, если, конечно же, их действия ничему и никому не могут навредить. Стоуи показался мне одним из этих господ, и я решил обращаться с ним, как с ему подобными, то есть просто кивнул в ответ на его слова, но кивнул легко, так, чтобы это не выглядело будто я обиделся или желал выказать снисхождение.

— Здесь много тайн, — улыбнулся Стоуи, — страшных тайн.

— О, несомненно.

— Подпишите, — попросил он и протянул мне бумагу. Я обратил внимание, что стол, на котором лежала бумага, был начищен до такого блеска, что в нём отражался и потолок, и люстры, и старик Стоуи, и даже моя рука. Это отражение напоминало нелепых гномиков, барахтающихся в речном иле.

Бумага оказалась подпиской о неразглашении. Это была обычная типовая форма, в которой организация или богач, нанимающие сотрудника, сообщают ему, что если он сболтнёт лишнее, они разорят его дотла, сдерут с него последнюю рубашку, выгонят его из его же собственного дома, снимут колёса с его же машины и отберут все деньги, что он скопил себе на безбедную старость. Конечно же, я подписал, какие у него могут быть тайны, которые мне вдруг бы понадобилось или захотелось обнародовать? В конце концов, я тут только на два дня, пока Элайна отдыхает или ходит по врачам, ну или чем она там занимается.

— Вам нравится поэзия? — в этот момент я шарил по карманам в поисках ручки.

— Да, конечно.

— Нет, я говорю о настоящей поэзии. С рифмой. И со смыслом.

— Такую как, например,



Говори про джин и пиво,
В лагере сопя лениво,[2] —



процитировал я, покосившись на полку, где горделиво возвышались двадцать шесть кожаных томиков Редьярда Киплинга — полное собрание сочинений, между прочим.

Это стихотворение о судьбе индийского мальчика, который прислуживал британским солдатам и был им настолько верен, что даже принял пулю, предназначенную для его хозяина, стихотворение написано как раз от лица этого солдата. Это стихотворение — панегирик империализму и в нём много бытового расизма из серии: «Многих белых он белее»…

Но при всём при этом Киплинг очень талантливый писатель, редко какой писатель может сравниться с ним, у него есть прекрасные описания, бытовая речь очень удачно вплетена в канву повествования, его стихи пронизаны гуманностью, они похожи на поход прекрасно вымуштрованной конницы, его рифмы не кажутся вымученными, наоборот, его рифмы зачастую настолько удачны, что сказать то же самое как-то по-другому попросту невозможно.



Я ночь ту помнить буду,
Когда в сторонке я свалился грудой —
Вместо пряжки на пупе свинцовый блин;
Я от жажды уж взбесился…
Первым кто искать пустился?
Ну конечно, хитрый, хриплый Ганга Дин!
Он взял меня за шкирку,
И в животе заткнул тряпичкой дырку,
И в рот плеснул полпинты мутной жижи из ложбин;
Свербело, пахло пылью.
Но из всего, что пил я,
Ценнее та водица, что налил мне Ганга Дин.



Киплинг писал и про приключения мальчишек, и про империализм, и мне в мои десять-одиннадцать лет он очень нравился, я даже заучивал его стихи наизусть. Мне всегда казалось, что в ребяческой страсти к ковбойским кричалкам-сопелкам, к лихаческому бахвальству, к людям, исследующим Индию, к мушкетёрам Его королевского величества и, конечно же, к солдатам Её королевского величества есть что-то благородное.

Стоуи тоже когда-то был десятилетним мальчиком и тоже учил эти стихи наизусть. Он пробормотал строчки вместе со мной и принялся читать дальше, тем самым вынудив и меня произнести заключительные сентиментальные строфы:



Уже совсем у края,
Дин молвил, умирая:
«По вкусу, я надеюсь, Вам питье пришлось?»
Ждет нас в будущем с ним встреча,
Я его тотчас примечу,
Где муштра двойная ждет, совсем не джин —
По углям он, как по лужам.
Носит пить пропащим душам —
Мне в аду глоток нацедит Ганга Дин!
Слушай, Дин, Дин, Дин!
С прокажённой черной кожей Ганга Дин!
Бил, бранил тебя я много,
Но клянусь Всевышним Богом —
Ты меня получше будешь, Ганга Дин!



Тут Стоуи позвонил в колокольчик, и буквально через несколько секунд в комнату вошла горничная. «Рита, принесите мне, пожалуйста, выпить, — что именно он хотел выпить и не подумал сказать, — и захватите ещё один бокал для библиотекаря».

Напитком оказалось дорогое бургундское вино, но какое именно, я не увидел, потому что налито оно было в графин. Как и мой хозяин, я пил небольшими глоточками, смакуя каждый глоток, но он пил быстрее меня и, казалось, полностью ушёл в процесс. «Когда я был ребёнком, карты были красными, — протянул он и быстро добавил: — Я сейчас не коммунистов имею в виду».

— Я вас понял.

Я прекрасно помню большие карты миры, на которых крошечная Англия и Британская Империя (или позже Содружество) всегда обозначались красным цветом, в середине пятидесятых этих карт было ещё довольно много. И красных территорий было очень много: Канада, Индия, Австралия, большая часть Африки, протектораты на Ближнем Востоке, несколько передовых точек по азиатскому тихоокеанскому побережью, словом, если повернуть глобус, можно было своими глазами убедиться в справедливости поговорки о том, что над британской империи солнце не заходит никогда.

— Это Киплинг сказал, что пора уже нам, американцам, принимать олимпийский факел.

— Да, вы правы.

Если быть точнее, то Киплинг сказал, что теперь мы, как белые люди, должны взвалить на себя бремя, в поэме, озаглавленной так же и изданной в журнале «МакКлюр» в 1899 году.

— И мы приняли его, сынок, при-ня-ли.

— Гм…

— Вот здесь — моя жизнь, — тут Стоуи показал дрожащим пальцем в угол комнаты, где нижние полки были завалены газетами, перед полками стояли пластиковые боксы с крышками, открывающимися одним нажатием на два замочка на крышках, — и не только здесь. Дом забит этим. Ну что ж, за работу! Сейчас же за работу!

Работа сама по себе была не сложной. Большая часть его бумаг касалась земель, которые он обустроил и продал с выгодой для себя. Обнаружив, что прислугу можно очень здорово использовать, я начал немедленно этим пользоваться, можно даже сказать, я стал родоначальником дела «Как сделать так, чтобы прислуга служила вам великолепно», и совершенно позабыл о своей врождённой склонности ко всеобщему равенству. Рита, горничная, подавала кофе и другие напитки. Когда я соберусь уходить, надо сказать об этом Биллу, швейцару, и он подгонит мою машину. Обращаясь ко мне, и Билл, и Рита называли меня «сэром». Я объяснил им, что я такой же наёмный работник, как и они, и попросил не называть меня «сэром».

— Да, сэр, — сказал Билл.

— Конечно, сэр, — сказала Рита.

На третий день после работы я поехал домой. Вдруг раздался телефонный звонок, и Билл спросил, почему я дома. Я объяснил ему, что просто замещал Элайну. Два дня, как она и просила. «Разве она не вернулась?»

— О Господи! Нет, её нет, и мистер Стоуи очень огорчён этим обстоятельством. Дело в том, что он был настроен на работу.

— Я не знаю, где она. Сегодня был трудный день.

— Если бы вы согласились, я мог бы прислать за вами машину. Для многих людей управление машиной — это большой стресс, я их прекрасно понимаю.

За мной ещё никогда не присылали машину, так что я согласился.

Приехала большая «БМВ», просто огромная. Шофёра звали Раймондом. Он был очень вежлив, но лицо у него было несколько устрашающим.

На следующий день Билл позвонил мне на работу. Он не смог дозвониться до Элайны, и чтобы не получилось так, что она снова не придёт, а ему придётся отдуваться, он спросил меня, не могу ли я приехать к ним ещё разок. Если бы я согласился, Раймонд мог бы подобрать меня прямо у дверей университета, а кухарка приготовит перекусить, если бы это могло скрасить моё неудовольствие. Старик так переживает за свою затею!

Элайна не появлялась, я продолжал замещать её день за днём. Так я стал библиотекарем мистера Стоуи.

Разбирая его чековые книжки, я обнаружил, что раздел лесов и холмов на участки по пол-акра каждый — дело выгодное. Какие-то жалкие несколько миллионов Стоуи превратил в 1,8 миллиарда. «Хочу успеть заработать два миллиарда, прежде чем помру», — приговаривал старик. А однажды он сказал, что кое-кто очень хотел бы остановить его.

— Что вы говорите, — отозвался я.

— Этот идиот Рузвельт хотел превратить Америку в социалистическую страну.

Я пробурчал что-то маловразумительное, что должно было означать согласие, так бормочет несведущая деревенщина.

— Но, конечно, мы поддержим его. Именно поэтому — тут его голос даже задрожал от волнения — именно поэтому в этом веке Америка снова будет господствовать в мире, чёрт её дери. И именно поэтому господствовать мы будем два века, а не один. — Тут его голос зазвучал тише. — Это чертовски дорого. Я сам лично носил деньги трём американским президентам. Здесь где-то даже чеки есть, — закончил он почти шёпотом.

Глава 3

Джек Морган держался так, будто проглотил аршин, он, не мигая, смотрел прямо в глаза старика.

Глаза были серыми, серыми были и волосы, а лицо напоминало серо-белую безжизненную маску недавно почившего или живого, собирающего отправиться к праотцам в недалеком будущем. Но Морган, как и многие другие, считал его Кардиналом — настолько крепко казался он связанным с этим миром незримыми нитями, иногда им даже казалось, что он знается с иной, неподвластной человеку, силой..

Выглядел Кардинал ужасно — мышцы уже плохо служили ему, и походка была неровной, а вокруг рта залегли глубокие морщины, но глаза его смотрели пристально и гипнотически, как серые пушечные дула линкора «Миссури». Казалось, что он сам и не догадывается о своём физическом уродстве, со стороны, наоборот, казалось, что он с удовольствием пользуется своим богатством, властью, положением в обществе и радостно стремится к ещё большему богатству, власти и лидерству в любой обстановке.

— У старого дурака новый библиотекарь. Почему? — спросил Кардинал.

Его «Почему?» прозвучало как: «Какого чёрта об этом так долго никто ничего не знал? Как, чёрт его раздери, этот библиотекарь пробрался в дом без нашего ведома? Без твоего, Морган, ведома?»

— Я беру на себя всю ответственность — быстро и по-военному среагировал Джек, ответственность всегда лежит на начальнике. Да, когда он вернётся в свою часть, он устроит там разборку. «Часть» — это, конечно же, образное сравнение, никакой части на самом деле нет — но перед его начальством вся ответственность лежит на нём. Взгляд у Кардинала был таким тяжёлым и говорящим, что Морган чуть ли не в самом деле услышал его: «Дерьмо!»

— Я всё исправлю, сэр. Можете на меня положиться.

— Не пытайтесь прыгать через голову, но постарайтесь сделать всё возможное.

Кардинал частенько использовал такие «домашние» заготовки. С одной стороны, подчинённые получали руководство к действию, с другой стороны, что очень радовало, это давало ему свободу действий: если всё пойдёт как надо, Кардинал пожнёт лавры, если всё пойдёт не так, как задумывалось, — шишки полетят в его подчинённого. Эта манера привела его к власти, она помогла ему сначала в бизнесе, потом в политике и продолжала верой и правдой служить и по сей день. Метод, безусловно, заслуживал всемерного восхищения и почтения, но Джек, например, воспользоваться им не мог — для Джека, свято верившего в военную прямоту, он был слишком надуманным, слишком хитрым. Так что Джек по служебной лестнице взобрался не очень высоко.

— Вся заковыка в том, — объяснил Джек, — что мы не можем установить слежку за домом Стоуи. Целый день по имению шныряют его люди. Первоклассные спецы, конечно же.

— Ну, может быть, можно с ними договориться?

— Мы пытались, — Боже! Как же Джек ненавидел слово «пытаться», никогда не говори: «Я постарался, говори — я сделал». — Да и прислуга хранит ему верность. Да и вообще, не вижу в этом ничего страшного, мы же все по одну сторону баррикад. В смысле, я хочу сказать, что разве есть у нас более верный сторонник, чем Алан Стоуи?

— Он на своей стороне и только на своей — пробормотал Кардинал. — Поумнел с возрастом.

— Я заеду туда, — пообещал Джек. Они очень просто сумели разделаться с последним библиотекарем, даже слишком просто. Он и с этим быстренько справится. — Я возьму дело под свой личный контроль.

И тут Джека осенила гениальная идея. «Если уж Стоуи так помешан на своей задумке, предложу-ка я ему надёжного и верного помощника — вот мы и заимеем в доме своего человека».

Кардинал скорчил гримасу, его подчинённые знали, что эти опущенные вниз плотно сжатые губы должны были обозначать улыбку. Эта идея ему нравилась. «Любая безвыходная ситуация сама подскажет выход», — довольно пробормотал он.

Джек надулся от гордости, но не показал виду, вежливо кивнул и отчеканил:

— Есть, сэр.

Глава 4

— Вам нельзя работать на этого человека — выдала мне Инга Локисборг.

Прожив в Америке сорок семь лет, она всё ещё не избавилась от этого, словно рубленного, акцента.

Как главный библиотекарь, Инга отвечала и за само помещение библиотеки, и непосредственно за сохранность книг, и за книгохранилища на этом и на всех нижних этажах, и за работающий персонал. Решительная, если судить по библиотечным меркам, дама, всегда способная отстоять свою точку зрения. Словом, настоящая карга. Её лицо было похоже на кусок глинистого сланца, так много на нём было морщинок, глаза тоже напоминали цветом сланец: серо-голубые с маленькими голубоватыми точечками, словно тот голубовато-серый камень, которым когда-то давно были замощены нью-йоркские улицы. От этих глаз ничто не могло укрыться.

— Он — нехороший человек, — Инга трясла кистью, словно в ладони у неё были руны и она собиралась раскинуть их на столе, чтобы убедиться в том, что ей и так было известно, — ты ввязался в плохое дело.

— Он портит землю, — продолжала она. И она была права, если, конечно, придерживаться той точки зрения, что разрастание городов, увеличение количества торговых точек и восьмиполосные трассы на месте лесов и лугов — это плохо.

— Он старик. Не скажу, что он не может причинить вред, но позиции свои он сдаёт.

— Он портит людей, — рука Инги продолжала подрагивать, я почти физически слышал шум рунических камешков.



«Ну давай же, бросай уже, —



хотелось мне сказать про эти несуществующие камешки, —



напророчествуй всё, что хочешь, и покончим с этим». —



— Он нанимает людей, вводит их в искушение и разрушает как личность.

Тут я начал смутно что-то припоминать. Это было очень давно. Её муж, желая разбогатеть, заключил сделку, связанную с земельной собственностью, но не разбогател, а наоборот, потерял кучу денег и выслушал множество упрёков от всех, кого вовлек в это дело. Тогда ещё существовали Уолл-Март, Клуб у Сэма, Королевский гамбургер и Toys «R» Us, вокруг этих монстров влачила жалкое существование куча мелких магазинчиков, а три старомодных заурядных городка потихонечку, улицей за улицей сдавали свои позиции и как-то незаметно превращались в окраину огромного города.

Её муж, довольно известный преподаватель латинского и греческого языков, по наследству получил приличную сумму денег и смог вести несколько более изысканную, даже утонченную, жизнь. Он был женат. Когда-то и Инга была молода, её волосы, которые сейчас поблекли, поседели и стали жёсткими и ломкими, блестели в солнечных лучах, грудь, которую она теперь прятала в бесформенных свитерах, была упруга, её кожа нежно золотилась под лучами солнца, а голубизна глаз напоминала о морских волнах, насквозь просвеченных солнцем. Инга была настоящей скандинавской красавицей и, думаю, она многим кружила голову и многие были влюблены в неё. Во всяком случае, преподаватель древних языков был совершенно очарован своей студенткой (Инга приехала в Америку из Норвегии по студенческому обмену), разгорелся скандал, и преподаватель ушёл от жены, с которой прожил семнадцать лет (я, конечно, её не знал, да и было это давным-давно).

Ушёл от одной, женился на другой, впереди его ждали взлёты и падения. Я не знал подробностей, и не был хорошо знаком ни с Ингой, ни с её мужем, нас связывали только годы совместной работы. Он умер раньше, Инга осталась вдовой. После мужа она получала пенсию, жила в маленьком домике, куда переехала после продажи большого, так что зарплаты библиотекаря ей вполне хватало. Но несмотря на все свои морщины и седину, Инга, по которой никто больше не сходил с ума, была по-прежнему живой, решительной и очень любила совать свой нос в чужие дела.

— Непростое нынче выдалось лето, — попытался я переменить тему разговора. Каждое лето университет героически пытался продолжать свою бурную деятельность. За последние двадцать лет все бухгалтеры, все приглашённые на временную работу специалисты в один голос уверяли нас, что университет — это бизнес, и так к нему и надо относиться. Закрытие любого дела на три месяца в году ведёт к увеличению накладных расходов, и дальнейшие попытки получить прибыль с капиталовложений обречены на провал. Так что мы изо всех сил старались поддерживать жизнь в стенах университета: проводили семинары, конференции, сдавали комнаты в общежитиях. Пробовали мы проводить и спортивные мероприятия, три года назад, например, мы подверглись нашествию маленьких бейсболистов. Плохо, что организаторы не сообразили, что для ребят от восьми до двенадцати нужно гораздо больше вожатых, чем они наняли, и после всех скандалов, связанных с наркотиками, сексом, алкоголем, вандализмом и поджогами, с мероприятиями спортивного характера мы больше не связывались. В этом году у нас был даже менеджер, отвечающий за проведение конференций, и она уже устроила несколько: университет Трайстейт провёл встречу по проблемам питания, прошла ярмарка вакансий для выпускников по специальностям «философия» и «история искусств» и семинары «Хёндай» для менеджеров по продажам и для работников сервисных центров.

К сожалению, ни для одного из этих мероприятий библиотека не требовалась, так что в интересах экономии в летние месяцы часы работы библиотеки сокращались, как, кстати, и зарплата.

— Да и денег подзаработаю, — продолжил я объяснять Инге.

— А кто виноват в том, что тебе не хватает денег? Кто виноват в том, что у всех у нас такие низкие зарплаты? Кто виноват, а? Кто виноват в том, что университет вынужден постоянно экономить на учителях и библиотеках? А ведь университет — это и есть учителя и библиотека. Какой позор!

— Инга…

— Но, — оборвала она меня, — он же слон. Сумасшедший слон.

— Я тебя не понимаю.

— Нет, ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Ты о Золотых Слонах?

Стоуи был одним из отцов-основателей Клуба Слонов. Клуб Слонов — это группа людей, которые дают много денег партии республиканцев. Чтобы стать Золотым Слоном, надо найти по меньшей мере сотню человек, каждый из которых дал бы на проведение предвыборной компании две тысячи долларов, каждый Золотой Слон весом в двести тысяч долларов — это влиятельное лицо на американской политической сцене. Я ещё только начинал работать на ферме Стоуи, а уже успел пару раз услышать, как Стоуи пару раз обсуждал с кем-то предвыборные деньги. Политика — объяснял он потенциальным донорам — это один из видов бизнеса. Поставь правильных людей куда надо и будешь вознагражден сторицей. И тут же рассказал специфичный анекдот про то, как угольный магнат активно спонсировал первую предвыборную кампанию президента Скотта и взамен помощником министра внутренних дел был назначен удобный ему человек, который стал лоббировать его интересы.

— Ну вот, я же говорила. Вы прекрасно знаете, о чём речь.

— Но это совершенно не наше дело.

— Как это не наше дело? Очень даже наше! Сейчас в этой стране правят деньги. Каждый обязан активно высказать свою гражданскую позицию. Впервые у нас есть по-настоящему превосходный кандидат, она порядочный человек, она выступает за свободу личности, за то, чтобы библиотеки были бесплатными, её предвыборную кампанию спонсируют не только богатые организации, а её соперник тратит миллионы и мечтает удавить её этими своими деньгами.

Инга была ярой сторонницей Энн Линн Мёрфи, кандидата от демократов. По всеобщему мнению, миссис Мёрфи не имела ни единого шанса на победу, стать президентом она могла только если случится чудо.

— Инга, библиотекарь хранит и распространяет знания.

— Но только не для этих людей.

— А как же никсоновская библиотека? А джонсоновская? Мы почерпнули там множество новой информации.

Ингу это не убедило, но она не умела говорить красочно и убедительно, так что ограничилась тем, что придала своему лицу строгое, даже суровое выражение.

— А как же библиотеки фашистов? Ведь только потому, что немцы кропотливейшим образом вели летопись своих зверств, мы знаем об истинных масштабах Холокоста. Да даже если ты скажешь, что Стоуи — это новый Гитлер, я тебе скажу, что это не так, он просто старик и живёт на лекарствах.

Он и в самом деле постоянно держал при себе небольшую пластиковую коробочку. Коробочка длиной десять дюймов в длину и три дюйма в ширину была разделена на 12 отсеков, в каждом отсеке лежало своё лекарство, там же лежала записка — какие и когда лекарства надо принимать. Даже человек, сохранивший полный рассудок и трезвую память, вряд ли мог удержать в голове точное время приёма лекарств, так что записка была делом совершенно логичным — лекарств действительно было слишком много.

Было совершенно очевидно, что по меньшей мере треть этих лекарств надо было принимать от побочных эффектов, возникающих после применения первой трети, и как эти две трети будут взаимодействовать друг с другом, заранее сказать не мог никто, но я, человек, в медицине не разбиравшийся совершенно, мог сказать с полной уверенностью, что последняя треть была призвана сгладить последствия употребления первых двух. Я догадывался, что старческая деменция Стоуи обусловлена именно количеством принимаемых медикаментов. Вполне вероятно, что если бы он пил только воду, то чувствовал бы себя лучше и бодрее. А может, и нет.

— Это твое чудовище любит стихи, в которых говорится про людей, скачущих верхом и размахивающих пистолетами, а когда-то читал на память «Смерть работника» Фроста или «Анатею».

— Чудовища очень часто бывают сентиментальны.

— Он попросил меня рассказать, от чего ты отказалась.

— Всё, к чему бы этот человек ни прикасался, гибнет. Держись от него подальше.

— Не волнуйся за меня, — успокоил я её и взялся за ручку двери.

— Ну как ты можешь на него работать? Я не понимаю.

— Значит так. Я эту работу не искал. Элайна попросила меня заменить её пару дней, я согласился, она и тебя просила, но ты не согласилась. Через два дня Элайна не вернулась, они попросили меня снова заменить её, что я и сделал. Элайна до сих пор неизвестно где, а им нужен библиотекарь. Даже несмотря на то, что вот-вот начнётся новый семестр, они хотят, чтобы я продолжал на них работать, по вечерам, по выходным, в любую свободную минуту. Всё, тема закрыта. И вообще, это совершенно тебя не касается.

— А тебе это не кажется подозрительным?

— Что мне не кажется подозрительным?

— Ну то, что Элайна исчезла?

— Нет, не кажется. Она человек, которому непросто в реальном мире. Не удивлюсь, если она просто уехала куда-то далеко-далеко.

— Ах!

Глава 5

Энн Линн Мёрфи привыкла выходить из безвыходных ситуаций и преодолевать непреодолимые обстоятельства.

Впервые выход из безвыходной ситуации она нашла в свой самый первый день во Вьетнаме. В Сент-Луисе Энн ходила на курсы медсестёр, и когда в городе началась запись добровольцев в армию, она записалась, потому что ей сказали, что там она сможет приносить наибольшую пользу. Но они не сказали ей, что когда она сойдёт с самолёта, её посадят в вездеход и моментально умчат в полевой госпиталь. Они не сказали, что ей придётся колоть морфин умирающим мальчикам, почти ровесникам, иногда они будут чуть моложе, иногда чуть старше. Они не сказали, что ей придётся держать этих мальчиков, когда молодые доктора, только окончившие университет, будут аккуратно ампутировать пилой то, что осталось от рук и ног, промывать рваные раны, а кровь будет медленно сочиться, литься рекой, бить фонтаном, брызгать во все стороны, проступать крупными каплями, хлестать, а молодые доктора будут шить, и вводить обезболивающие, и орошать раны бактином, и закрывать культи кожными лоскутами. Они не сказали ей, что после того, как она проработает так весь свой первый день и первый вечер, их госпиталь окажется под обстрелом и этот обстрел превратит его в одну большую помойку, и что если она не захочет умереть, ей придётся бежать, скорчившись в три погибели. Ничего этого они ей не сказали.

Тем вечером в госпиталь доставили паренька по имени Кенни. Рядовой первого класса Кеннет Майкл Сэндаски. Ему ампутировали обе ноги, гениталии, одну руку. Один глаз видит, будет ли видеть второй — неизвестно. Помимо всего этого, в груди у него засела шрапнель, ну или не шрапнель, а что там кладут металлическое в бомбы. Хирурги рассекли посечённую кожу, вытащили обломки костей и зашили раны. Уставший хирург, что интересно, она и сейчас помнит его имя — майор Конингсберг — подошёл к ней и велел вколоть ему побольше морфина, так Кенни быстрее умрёт. Голос майора Конингсберга звучал очень мягко и по-доброму.

— Нет, — мгновенно среагировала Энн, ведь она была всего лишь юной и романтичной медсестрой. Ни одна молодая медсестра этого не сделает. Ни одна их тех медсестёр, о которых ей было известно, никогда бы этого не сделала. Позже, да, возможно, но позже… Позже она увидит, что подобное происходит чаще, чем она думала, позже, когда случай бывал по-настоящему безнадежным и когда она сама уставала так же, как Конингсберг, она и сама иногда думала, что на всё воля Божья и что это хорошо, потому что люди больше не страдают так ужасно.

Но в тот вечер, в свой первый вечер она твёрдо сказала «нет».

— Погода плохая — ответил врач. И в самом деле, лил сильный дождь, тысячи маленьких барабанных палочек отбивали дробь по брезентовым крышам палаток. Энн часто думала, что если какой-нибудь композитор решит написать песню о тяжёлой смерти военного, он обязательно должен включить туда этот шум. «Вертолёт не может взлететь из-за плохих погодных условий». А паренька надо было срочно везти в настоящую больницу, они не могли спасти его с тем, что было в их полевом госпитале, своеобразном перевалочном пункте между линией фронта, где врачи лечили больных прямо под огнём, и стационарным госпиталем.

— Нет, — повторила она и покачала головой.

И она просидела рядом с Кенни всю ночь, мыла его, вытирала, успокаивала, колола ему морфин, но ровно столько, чтобы он переставал чувствовать боль, но продолжал жить.

Когда рядовой первого класса Кеннет Сендаски пришёл в себя настолько, что был в состоянии понять, какую судьбу уготовили ему выстрелы противника и мина, лежавшая в чужой земле, он пришёл в ужас, в полный ужас. Что может быть страшнее для молодого человека, чем превратиться в беспомощное, никому не нужное существо, которое-то и мужчиной можно назвать с трудом, в человека, который всю свою оставшуюся серую жизнь будет зависеть от окружающих? Это хуже боязни оказаться трусом. Это хуже страха смерти. Он обматерил сестру с ног до головы: «Какого хера, ты, тупая ёбаная сучка, не дала мне умереть? Это всё херня, что если Господь хочет тебя забрать, он заберёт, а если ты остался жив, значит Он так захотел и ты должен радоваться этому».

Когда он смог говорить, он умолял всех убить его. Один маленький укольчик, милая, только один маленький укольчик. Дай мне уйти туда, куда рано или поздно уходят все. Помоги мне, милая, помогите мне, люди, пожалуйста, помогите мне умереть.

Но эта тупица, которая прямо с корабля впёрлась на этот адский бал долга, смерти, убийств и палёных шкур, не соглашалась помочь ему, она сидела рядом с ним, держала его за здоровую руку и даже иногда целовала.

Прошло три дня, Сендаски был по-прежнему жив и тут небо буквально на пару часов расчистилось и его смогли перевезти в Сайгон, где он провёл три недели, потом его перевели на Гавайи, в госпиталь для ветеранов войны.

Прошло пятнадцать лет. Кенни жил в госпитале для ветеранов войны и чувствовал себя препогано. За эти годы он полюбил рисовать и даже неплохо научился делать это одной рукой, рисование ему нравилось, но людей, которым было по-настоящему интересно то, что он делает, было немного. Однажды Кенни смотрел какое-то медицинское шоу по телевизору, в гостях у ведущего была женщина-врач из города Поданк, штат Айдахо. Это был повтор, и его показывали сразу по нескольким каналам.

Кенни показалось, что он узнал женщину, которую видел тогда в полевом госпитале, где он метался в беспамятстве. Он упросил санитара записать передачу и найти ему телефон, когда Кенни позвонил и сказал, что звонит из госпиталя для ветеранов войны, его немедленно соединили с той женщиной, потому что она всегда просила соединять её со всеми, звонящими из госпиталей для ветеранов в любое время дня и ночи. Тогда Кенни спросил её, не ошибся ли он.

Она подтвердила, что была сестрой во Вьетнаме, после войны она вернулась и поступила в медицинский университет. Она спросила, как его зовут, а когда услышала ответ, сказала, что прекрасно помнит его.

— Как вы?

— Погано. Я бы даже сказал — отвратительно.

— Ой, как это нехорошо! Чем живёте, Кенни?

— Рисую помаленьку.

Энн попросила прислать ей несколько его работ, он согласился и послал. Через некоторое время она позвонила и спросила его, не хочет ли он работать над оформлением её шоу. Ей понравилось то, что он нарисовал одной здоровой рукой, «в этом что-то есть», — сказала она.

— Идите вы к чёрту со своей жалостью. Вы просто пытаетесь загладить свою вину за то, что тогда спасли меня, а не дали мне спокойно умереть.

— Я показала ваши работы своему начальнику. Ему они тоже понравились. Вы будете с нами работать или нет?

И Кеннет Сендаски нарисовал программе новую эмблему. Потом ему заказали целую серию работ. Через два года он стал зарабатывать столько, что смог переехать из госпиталя для ветеранов войн в отдельную квартиру и нанять сиделку.

Человеческое тело не приучено жить, когда ему не хватает стольких частей, оно становится подверженным различным заболеваниям, инфекциям, у человека начинаются многочисленные неполадки в самых разных частях организма. Кенни прожил ещё пять лет. Он застал первую предвыборную компанию Энн. Он даже рисовал для неё. Он поздравил её с избранием в Конгресс и сказал, что миру нужны такие люди, как она, и перед смертью поблагодарил её за подаренные годы жизни.

— Я много лет думал иначе, но жизнь есть жизнь и лучше уж прожить чуть-чуть подольше, чем умереть.

Так что, когда Энн Линн Мёрфи сказали, что президентом ей не стать ни при каком раскладе, и что выиграть она может только если случится чудо, а в наши дни чудес не бывает, она ни капельки не расстроилась. Такая мелочь остановить её не могла.

Глава 6

Два часа утра. Три часа. Четыре часа утра. Я крепко сплю. Как раз в четыре часа сон самый крепкий. Звонок. Я открываю глаза, но в комнате темнее, чем в моём сне, и какое-то мгновение глаза не могут привыкнуть. Телефон продолжает звенеть, я ползу к нему, чтобы прекратить этот звук. Может быть, мне всё это только снится? Рука нащупывает телефон и скидывает его на пол, он летит вниз, трубка слетает с базы и чтобы достать её, мне придётся теперь слезать с кровати. В трубке тоненький голосок зовёт меня по имени. В кромешной тьме, матерясь про себя, я ощупываю руками пол, нахожу трубку и прикладываю её к уху.

— Дэвид? Дэвид?

— Я, что?

— Как дела?

— Превосходно. Кто это?

— Ты продолжаешь работать у мистера Стоуи?

— Да, да. Это ты…

— Ой, как плохо!

— Элайна?

— Ты уже видел?

— Что видел? Ты о чём?

Трубка ответила мне длинными гудками.

Тут я окончательно прихожу в себя. Интересно, я действительно проснулся только что, или всё-таки уже некоторое время назад? Как бы то ни было, я лежу на полу с телефонной трубкой в руках. Был ли звонок в самом деле? И если был, что всё это значит?

Глава 7

Чтобы сделать картотеку, то есть разбить материал по стандартным темам, указать подзаголовки, правильно прописать перекрёстные ссылки, надо было сначала прочитать весь материал. Во всяком случае, это был бы классический подход к заданию. Дело бы двигалось очень медленно, очень по-научному, но двигалось.

С пришествием эпохи компьютеров картотеки начали формироваться на основе ключевых слов. У этой системы есть свои достоинства и недостатки. У меня был отдельный компьютер и начал я со сканирования документов, которые сохранял на жестком диске, естественно с резервной копией. Читать я не читал вообще, обращал внимание только на дату, если она была, а если её не было, я либо пытался самостоятельно определить дату написания, либо спрашивал у Стоуи. Конечно же, чем старее материал, тем нужнее была его память.

Самые большие проблемы были механического характера. С обычными листами работать было просто. Записные книжки, книги для записи деловых встреч и календари надо было сканировать чуть ли не вручную.

И только после того, как материал был обработан таким вот образом, я начал разбирать его по темам.

После того, как мне позвонила Элайна, ну или того, как мне приснился её звонок, я принялся искать что-то важное, важное настолько, что знать это было опасно для жизни, хотя что такого ужасно важного можно узнать в Америке 21 века, я не знал. Не филиал же семьи Сопрано ферма Стоуи. И вряд ли шофёр Раймонд окажется ещё и наёмный убийцей Раймоном.

Пока самыми близкими к разгадке оставались слова Стоуи, сказанные ещё в самый первый день, тогда он сказал, что давал деньги президентам. Я попытался вбить несколько имён президентов, но записи «$1000 наличными дано мистеру Рибозо, живущему возле Бискайского залива» рядом с фамилиями Никсона и Ричарда я не нашёл. Я попробовал вводить инициалы и картинка стала проясняться, но ничего криминального, того, что мне не следовало знать, никак не находилось.

Я заметил, где-то минут через сорок после дневного приёма лекарств (четыре часа) на Стоуи нападает мечтательное настроение, в этом лирическом настроении, к примеру, в первый день он начал цитировать мне Киплинга. Он принялся бормотать какие-то стихи, с большим чувством, но очень тихо. Чтобы разобрать, что он бормочет, я был вынужден наклониться к нему:



When the judge saw Reilly’s daughter
His old eyes deepened in his head,
Sayin’ «Gold will never free your father,
The price, my dear, is you instead».


«Oh, I’m as good as dead», cried Reilly,
«It’s only you that he does crave
And my skin will surely crawl if he touches you at all.
Get on your horse and ride away».



Но она осталась и отдалась судье, судья же взял и повесил её отца. Текст очень похож на баллады Чайльд-Гарольда или сборник стихов Бобби Бёрнса, однако это не Чайльд-Гарольд и не Бобби Бёрнс, а Боб Дилан, 1963 год. Песня называется «Семь проклятий». Никогда бы не подумал, что мистеру Стоуи может нравиться Боб Дилан.

Более того, он знал и «Анатею», песню, написанную Нейлом Ротом и Лидией Вуд и исполняемую Джуди Коллинз, в которой рассказывается очень похожая история. И там и там главные герои крадут жеребцов и их обоих заковывают в наручники. И там и там, чтобы спасти своего отца (Рейли) или брата (Анатея), женщины предлагают сначала золото, потом отдаются судьям, но оба судьи не держат своего слова, Рейли и Лазло Фечер умирают, женщины проклинают судей.

— А помните, как именно они их прокляли? — голос Стоуи звучал очень грустно и печально.

— Я честно попытался вспомнить. «Кажется, она сказала, что ни один доктор его не излечит».

— А вы верите в проклятия?

Тут в дверь постучали, и почти сразу же в комнату вошли два человека, мужчина и женщина. Первое что бросалось в глаза — военная выправка первого. Он отчеканил: «Доброе утро, сэр» и выпрямился, хотя казалось, что более прямым быть уже невозможно, его голос звучал так чётко, так по-военному, было даже странно, что он не вскинул руку к голове. Голубоглазый, светловолосый, пышущий здоровьем, в хорошо сшитом костюме, ухоженный, ботинки натерты до блеска. На галстуке приколота эмблема морской пехоты. Узел на галстуке безупречен, а воротничок наглухо застёгнут.

Но, конечно же, в первую очередь моё внимание привлекла женщина, пришедшая вместе с ним. Белая кожа, василькового цвета глаза, иссиня чёрные волосы. Высокие скулы и разрез глаз выдавали в ней индейскую кровь. Но описывать её красоту было всё равно, что описывать картины Стоуи или его антикварную мебель. Женщина был настоящей. Настоящей, умной и загадочной.

Они поздоровались со Стоуи и посмотрели на меня. Я глядел на неё во все глаза и думал, что во мне так заинтересовало этих двоих. Или мне это только показалось?

Я и глазом не успел моргнуть, как Стоуи снова стал самоуверенным миллиардером. Преображение было просто мгновенным, с такой скоростью преображаются герои в сказках. «Привет, Джек, — обратился он к военному. — Привет, моя милая Ниоб».

«Моя милая Ниоб», повторил я про себя. Ниоб посмотрела на меня, но по её лицу догадаться о чем-нибудь было невозможно. В отличие от лица Джека. На нем отразилось всё, что он думает по поводу лёгкой небрежности в одежде, неподстриженных под машинку тёмных кудрей и тёмных глаз.

— Дэвид, — представил меня Стоуи.

— Полковник Морган, — протянул Джек руку. Я ждал крепкого рукопожатия и уже заранее приготовился, но он сначала смерил меня взглядом.

— Очень приятно, Дэвид…

— Голдберг.

— Голдберг, — улыбнулся военный.

Эх, хотелось мне, конечно, назвать его сукиным сыном, но антисемитизм его был едва уловим, в конце концов, он же не начал говорить о том, что евреев следует утопить или загнать в сараи вместе с овцами, скорее он просто отнёс меня к определённой группе людей со своими правилами и запретами. К примеру, скажи я что-то, мне ответят, что я всё принимаю слишком близко к сердцу. А если мы углубимся в проблему, то уверен, что не успею сосчитать и до десяти, а уже буду лежать носом в пол и очень удивляться, как это я сюда попал.

— Полковник? — спросил я.

— В отставке. — Это было правдой. Он был ещё относительно молод, но уже вышел в отставку.

— Джек — герой второй Войны в заливе, — включился в разговор хозяин. — Именно благодаря Джеку и его товарищам у нас есть съемки освобождения Джессики Линч.

— А где вы работаете теперь?

— В Министерстве внутренней безопасности, — ответил Джек тоном, который ясно говорил: «Не спрашивайте меня больше об этом, я ничего не могу вам рассказать».

— Вот как, — ответил я и посмотрел на Ниоб. Мне бы хотелось написать о ней стихотворение. К сожалению, я плохой поэт, а просто рифмоплётствовать мне бы не хотелось.

— А чем занимается Дэвид? — спросил Джек у Стоуи.

Когда Стоуи ответил, что я — его новый библиотекарь, я понял, что упал в глазах Джека ещё больше, для него я был теперь просто старой девой. Я занервничал и оглянулся на Ниоб. Мне показалось, что она восприняла эту информацию с куда как меньшим разочарованием. Её глаза словно бы состояли из многочисленных полупрозрачных слоев, в которых плавала загадка. Это были глаза хорошей актрисы, которая могла заставить вас броситься к ней с расспросами, и за секунду до того, как она заговорит и разобьёт этим все ваши надежды, нежно поцеловать её. Вы будете просто смотреть в её глаза и видеть в них все, что вам бы хотелось.

И тут, словно из ниоткуда, всплыл голос Стоуи — «…помогает мне разобраться в моих бумажках».

— А-а, — это было всё, что сказал Джек. И я понял, что где-то в тайных зарослях на мушке мушкета зажёгся неверный огонек, и мне захотелось совершить маленький шажок, чтобы уйти с линии огня. Я почувствовал, что он хочет, чтобы меня здесь не было.

Но если меня рассчитают, как же я смогу ещё хоть раз увидеть Ниоб?

Я почувствовал всю свою ничтожность и бессилие.

— Дэвид, мне бы хотелось поговорить с мистером Стоуи наедине.

Глава 8

Мы с Ниоб вышли в холл. Я нервничал — мыслями я всё ещё был в библиотеке. Женщина стояла рядом со мной и смотрела так, словно ждала, что я что-то сделаю или скажу. И это тоже добавляло масла в огонь. «Ниоб, я мог бы… я мог бы, ну если вы хотите… если вы хотите, я мог бы попросить Риту что-нибудь принести».

— Нет, благодарю вас.

И что теперь?

— Пойдёмте, я покажу вам сад, если… если вы, конечно, его ещё не видели. Он прекрасен.

— О да, — ответила она. — Я его уже видела.

Да, предложение явно было неудачным.

— Хотите, я прочту вам какое-нибудь стихотворение, я иногда читаю мистеру Стоуи.

Тут она улыбнулась и даже засмеялась. Зубы у неё были белыми-белыми и по большей части очень ровными и прямыми. Она смеялась как девочка, а когда девчонка смеётся просто от хорошего настроения, ни одно мужское сердце не останется безучастным. Когда девчонка смеётся так, но настроение у неё преотвратное, мужчина чувствует, что он абсолютно беззащитен и утвердить свою волю может только насилием.

— Ну, а… — снова это моё «ну»! — меня зовут Дэвид, — и я протянул ей руку. Господи! Мы же уже знакомы! Но она неожиданно пожала мне руку, чему я очень обрадовался.

— Ниоб — тут она снова улыбнулась мне, но улыбнулась она просто так, она и не думала смеяться надо мной, за что я ей был очень признателен. — Но, кажется, мы уже знакомы.

— А, ну да, конечно, — я не отпускал её руки, а она не забирала её, я постепенно успокаивался, буря в моей голове постепенно стихала и я смог худо-бедно собраться с мыслями. — Но там это было как-то не так.

— А, ну да — я почувствовал, что она может читать мои мысли. Это было обидно? Кажется, нет, её это просто не трогало.

— А чем вы занимаетесь? — Держать её руку в своей дольше было уже просто неприлично и я неохотно отпустил её. Но она не отдёрнула её мгновенно, а ещё какую-то долю секунды промедлила, чему я был рад несказанно.

— Я статистик.

— Ух ты! — обожаю умных женщин, я просто не знаю, как мне вести себя, если собеседница молчит как рыба. И это относится не только к собеседницам.

— Обожаю математику, — призналась она и тут же засмущалась и добавила — Ну как доктор Дулитл умел разговаривать с животными, так и я умею разговаривать с цифрами.

— А где вы работаете?

— В Октавианском институте.

— Ааа… — вежливо отреагировал я, и она поинтересовалась, знакомо ли мне это название. — Конечно, конечно. Октавианский институт — один из столпов демократии. Назван в честь Октавиана Цезаря, там разрабатывалась дальнейшая политика нашей Pax Americana,[3] то есть, как бы посподручнее править миром. Финансирует его в основном Алан Карстон Стоуи, так что работодатель у нас с вами один и тот же.

— Кажется, вы библиотекарь? — Но ведь она это уже знала! Значит, она была так же смущена, как и я. Ура!

— Я — хранитель очага. Иногда мне хочется самому быть огнём, но чаще всего до этого мне ой как далеко, так что я просто смотрю за очагом. Очень почётная должность, на свой манер.

— И именно потому, что вы считаете профессию библиотекаря почётной, вы здесь работаете?

— Да просто так получилось. — Тут я заметил у неё на пальце обручальное кольцо и в это же мгновение мне почему-то привиделся Чарлтон Хестон. Но не перед строем национальной стрелковой ассоциации, а с бородой, в сандалиях, вокруг него сверкают молнии, свищет ветер, а в руках у него две скрижали. И хотя всё это промелькнуло перед моим внутренним взором буквально в доли секунды, я всё же я успел заметить надпись «Не возжелай жены ближнего своего», то есть Десятую заповедь.

— А где вы живёте? — невинно поинтересовался я.

— У нас государственная квартира в Вифезде.

— О, другой конец от меня.

Ниоб засмеялась и чуть качнула головой, да, не соседи, и сам факт того, что она тоже решила, что это забавно, был приятнее, чем если бы она просто бездумно кивнула головой. Но, к сожалению, пока мы думали об одном и том же, пусть только думали, не озвучивая — она повторяла про себя шестую заповедь: «Не убий», и чтобы не оставалось больше никаких недомолвок, она объяснила, что военный, оставшийся в комнате и желавший моего увольнения — её муж.

На этом наш разговор наедине и закончился. Дверь распахнулась, и Джек позвал нас обратно — мой розовый шарик лопнул. Это был первый звонок.

Мистер Стоуи казался грустным — он явно не хотел расставаться со мной. «Дэвид», — это было всё, что он сказал. Удивительно, и этот человек, нимало не задумываясь, уничтожил десятки мелких городишек и разрушил целые фабрики? Может быть, именно в этой его манере делать всё как бы нехотя и крылся секрет его успеха.

— Дэвид, — повторил он снова.

Тут из холла послышался шум, дверь распахнулась, и в комнату вошёл сенатор Брэнсом. Все головы повернулись к вошедшему, все, кроме Алана, который сидел всё с тем же выражением лица. «Алан!» — радостно воскликнул он и широко улыбнулся. Эта улыбка здорово помогала ему, когда он был простым продавцом автомобилей, эта же улыбка здорово помогала ему потом в Вашингтоне. Тут он заметил Ниоб: «О, привет Ниоб! Ты прекрасна, как всегда. А вот и бравый полковник!» Он вытянулся по стойке смирно и отдал честь. «Дэвид, ужасно рад тебя видеть!» Надо было видеть их лица! Великий Брэнсом знал какого-то библиотекаришку!



А всё началось с Ларри Бёрка, ещё одного библиотекаря, который явно ошибся при выборе профессии. Ларри отвечал за подготовку артистов по государственной программе в Ольстерском социальном колледже северного Нью-Йорка[4] и был первоклассным специалистом. Социальный колледж — это что-то среднее между школой и университетом и туда идут те, кого в университет не взяли. Никто и никогда ещё не выпускал приличных специалистов из социального колледжа.

Бёрк свято верил в силу поэзии и в то, что искусство способно изменить человека к лучшему и был не настолько слеп, чтобы не увидеть, что в долине Гудзона вертится огромное количество талантливейших людей, их там, словно осенью спелых яблок на яблоне, протяни руку — сорвёшь. Он платил им чуть больше обычного, без всяких дополнительных вознаграждений — и у его питомцев были первоклассные лекции по литературе, театральному искусству, танцам и музыке.

Здесь же талантливых, но маловостребованных людей днём с огнём не сыскать, и не слушайте, что говорят отделы по коммерции и туризму округа Колумбия и Виргинии, они ещё и не такого наговорят. Зато у нас есть политики. Как в Айове бобов, так у нас этих политиков. И не только политиков, но и их помощников, советников, управленцев, посредников, журналистов, добывающих информацию в кулуарах, инспекторов, консультантов, чиновников, членов правительства, начальников и, кроме этого, бесчисленное множество офисных крыс. Даже я во время своего обучения начал было заниматься по специальности политолог.

Сенатор Брэнсом был третьим политиком, с кем я свел знакомство. Тогда он выступал (да и сейчас придерживается тех же позиций) за право частных лиц иметь оружие, против абортов, за частную собственность, за сохранение маленькой рыбки, название-то у которой только на латыни,[5] за смертную казнь, против законов об охране окружающей среды, когда-то он был и против бюджетных расходов, не покрываемых доходами, сейчас же, когда у власти стоит президент Скотт, он придерживается той точки зрения, что такие расходы вполне возможны, шик — не более того, кроме этого, он всегда был за войну, он допускал даже применение ядерного оружия, если это потребуется для победы.

Брэнсом считал, что государство должно уделять богатым собственникам больше внимания, чем простонародью, и мог подкрепить свои убеждения цитатами из Платона. Он верил, что и отцы-основатели считали так же, и что именно желая защитить свою страну от переизбытка демократии, они и установили, что голосовать могут только люди с белой кожей и имеющие собственность, что сенаторов должны избирать законодатели от каждого штата, и что президента и вице-президента должна избирать коллегия выборщиков. Но поскольку первые два ограничения были сняты, а третье — просто рудимент, он свято верил, что необходимо установить новое ограничение. И хорошо, что предвыборные кампании будут обходиться в миллионы долларов — ведь это будет способствовать тому, что чернь будет держаться в отдалении.

Словом, это был человек Алана Стоуи.

Я разделял его взгляды и хотел, чтобы он победил, поэтому активно занимался пропагандой на всех консервативных собраниях в городке и изо всех сил пытался заставить любителей попалить из пушек, убеждённых противников гомосексуализма, противников секса вообще, всех тех, кто был свято убеждён, что Америка — лучшая страна на свете, прийти на встречу с ним, а впоследствии и отдать за него голос. На свои собрания я зазвал и нескольких либералов, так что дискуссии получались весьма и весьма бурными. Брэнсом был глубоко взволнован таким вниманием и решил, что если он переживёт старика Строма Тёрмонда и просидит дольше него в Сенате, он непременно выйдет в отставку и станет академиком, которому будут оказывать не меньший почёт. Он просил меня звать его Боб и полагал, что когда я стану ненужным, то есть после того, как партия соберет деньги на свою компанию, от меня можно будет с легкостью избавиться.

И вот Боб Брэнсом, с ослепительной, но абсолютно неискренней улыбкой обнимает меня и трясёт мою руку своей, огрубевшей от миллиона рукопожатий. «Какими судьбами, Дэвид?»