— А! — Она кивнула. — Вы, может быть, знаете, что первоначально горгульи ставили на дома, чтобы напомнить человеку о темной стороне его природы.

В это время что-то изменилось. Жрец все еще бормотал, напевал и щелкал языком, но появился новый звук. Странный звук – как будто что-то тяжёлое тащили по каменному полу. Кира увидела какое-то шевеление в противоположном от входа углу, потом звук волочения из желоба и еще какие-то звуки – тн-тннн-тннн: как будто водят мокрым пальцем по краю бокала с вином, и получается тонкая, завораживающая мелодия. Правда, сейчас мелодия была грубой и настойчивой – как будто гигантский каменный перст водил по краю стоящей рядом с постаментом каменной чаши. Однако она все равно завораживала, пугала и вводила в оцепенение. Но что за существо производит эти звуки?!

— Ну, знаете ли, эта вот представляет темную сторону кого-то, с кем я не хотел бы встречаться. Она просто отвратительна.

В следующую минуту Кира с ужасом поняла, что в помещении находится огромная змея! Она была толще двух телеграфных столбов – тяжелое серо-зеленое чудовище довольно быстро ползло по окружающему зал желобу. Поднятая голова была обращена к горстке людей, которые шарахнулись от нее ближе к постаменту, но огромная рептилия не обращала на них внимания. Она завершила круг, заполнив весь желоб, и оказалось, что выход практически закрыт: чудовище перекрыло выход и теперь, чтобы покинуть помещение, требовалось протиснуться между змеёй и верхней частью двери. Они были заперты и находились в полной воле ужасной хозяйки лучшего дома в деревне Самаки-Рофу, но дом этот был создан не для людей!

И все же я не мог не смотреть на нее. Может быть, потому что у меня личный страх перед рептилиями, возникший, когда мне было семь лет. Я заблудился в прибрежных мексиканских болотах и имел действительно страшную встречу с крокодилом, который намеревался употребить меня на завтрак. Меня озноб пробирал при одном только воспоминании.

— Большая толпа, правда? — спросила Вав, даже не повернув головы.

Кире стало нехорошо, но только на какое-то мгновенье, потом страх сменило странное безразличие. В это время огромная, размером с крупную собаку, голова змеи оказалась на постаменте. Жрец стоял совсем рядом с ней, но не отстранялся, а что-то тихо говорил или напевал, притопывая в такт самому себе. Казалось, что он разговаривает с рептилией и она его слушает. Кира увидела, что Жак потянулся к пистолету, положил на него руку, но не доставал, а шарил ладонью вокруг, будто пытался его нащупать. Бонгани тоже хотел вытащить оружие и трогал его рукой, но не находил.

— И с каждой минутой все больше, имею удовольствие вам сообщить. — Честно говоря, мне было приятно отвлечься чем угодно от нависшего над нами ужаса. — Вы, несомненно, очень популярны.

— Ах, нет, это вы путаете послание с посыльным, — сказала она. — Ко мне это не имеет отношения. Они все идут смотреть картины.

Все стояли полукругом в каком-то оцепенении. Судя по состоянию людей, они находились под воздействием гипноза. Ничем иным нельзя было объяснить ненормальное спокойствие и неестественное послушание в столь чудовищных и угрожающих обстоятельствах. Даже жрец замолчал и изображал готовность выполнять приказы Маолы, как бы она их ни отдавала и чего бы от него ни требовала.

— Но картины — это и есть вы.

— Когда придем, вы сами увидите.

Маоли подняла голову и внимательно смотрела на собравшихся. Кира вспомнила рассказ отца, как он встретился в джунглях с такой тварью. Чтобы дочь представила, какая она огромная, он сравнил её голову с собачьей. Но голова Маолы, сама по себе, была размером с питбуля целиком! А глаза – размером с блюдца. Огромные жёлто-зелёные чайные блюдца, с пульсирующим вертикальным зрачком… Взгляд, как будто осмысленный: казалось, она одновременно видит всех и даже чувствует, о чём каждый думает.

Она провела меня в сырой переулок вдоль каменного здания. Тут же город исчез в темноте.

— Разве мы идем не в галерею? — спросил я.

Вдруг Маоли издала какой-то звук – то ли свист, то ли щёлканье, и жрец наклонился к ней поближе, чтобы лучше слышать. Свист и щёлканье продолжались некоторое время, создавая полное впечатление разговора, только теперь Маоли говорила, а жрец слушал. Неожиданно свист и щелканье прекратились.

— Нам надо спешить, — ответила Вав. — Судя по тому, что вы мне сказали, у нас очень мало времени.

– Маоли сказала своё слово, – торжественно провозгласил жрец. – Ее Прародительница была убита непреднамеренно, но это злодейство не может быть искуплено. Однако того, кто совершил убийство, наказал присутствующий здесь белый человек…

— Но я же ничего вам не говорил… — Мой голос пресекся. Что-то было такое в этом переулке, странно и жутковато знакомое, но я стряхнул это ощущение как бессмыслицу. Кроме того, мысли были слишком заняты обычной паранойей нью-йоркского жителя, опасающегося быть ограбленным в темном переулке. Чем дальше мы шли, тем сильнее было у меня неприятное ползучее ощущение вдоль позвоночника. Оно достигло такой силы, что я был в буквальном смысле вынужден оглянуться через плечо. И у меня вырвалось очень мерзкое слово, когда мои худшие страхи оказались явью: за нами тащилась какая-то уродливая фигура.

— В чем дело? — Вав остановилась от моего возгласа, а теперь повернулась.

Слова гулко отдавались под куполом зала, но это не нарушало четкости звука, и их можно было легко разобрать. Больше того, смысл произносимого был понятен всем, даже тем, кто не знал ни языка Самаки-Рофу, ни фульбе, ни других туземных наречий. Во всяком случае, Кира понимала жреца, остальные, судя по внимательности и отсутствию вопросов – тоже.

— Кто-то идет за нами, — сказал я. — Видите?

— Боюсь, что я ничего не вижу, — ответила она. — Я думала, вы догадались. Я слепая.

– Этот человек тоже виноват в том, что отобрал жизнь у своего слуги. Но и слуга виноват, ибо он посмел украсть глаз Юки…

— Ох ты, черт!

Жрец помолчал, а потом глянул прямо на Киру, заглянул ей в глаза так, что его холодный взгляд проник ей прямо в душу. И внутри у нее все заледенело.

— Ничего. Это часть моего дара, — ответила она, неправильно меня поняв.

«Из огня да в полымя», — подумал я, хватая ее за руку и увлекая за собой по переулку.

– …таким образом, все виновные наказаны. Кроме белой женщины, дочери убийцы Прародительницы. Белая женщина сама не виновата, но тень вины отца лежит на ней. Возможно, ей придётся смыть эту тень и искупить свою часть вины отца. А возможно, её искупит другой человек, близкий к ней по крови…

— Быстрее, — сказала она. — Торопитесь, Вильям.

Жрец замолк и отвел свой пронизывающий взгляд. Но лед внутри у Киры не растаял.

Фигура догоняла нас пугающе быстро. И вдруг я узнал, что значит, когда кровь холодеет в жилах, потому что я оказался лицом к лицу — если можно это так назвать — с мерзкой горгульей. Настолько мерзкой, что едва можно было смотреть. Теперь я понял, что в ней привлекло мое внимание: я увидел, как она шевелится. Проблема в том, что я тогда не мог в это поверить. Теперь не оставалось выбора. Она была живая и гналась за нами.

– Маоли отпускает всех чужестранцев! – радостно объявил жрец. – Они могут остаться у нас до вечера, искать в воде и на берегу что хотят, но не должны ничего уносить с собой. Чужестранцы не должны причинять вреда обитателям воды и детям Маолы! И они должны уйти до захода солнца!

— Это горгулья, — сумел я выдавить из себя. — Вав, если ты себе представляешь, что вообще происходит, самое время мне сказать. — Тут до меня дошло, что Таззман меня застрелил, и это на самом деле… Ад?

— Вав, скажи мне, что я не мертв.

Наступила тишина. Члены экспедиции как будто постепенно отходили от тяжелого сна. Желто-зеленые блюдца медленно перемещались, сдвигая жуткий взгляд с одного лица на другое. Раздалось еще несколько коротких посвистов.

— Это хуже, чем то, во что мне пришлось поверить, — сказала она скорее себе, чем мне. Какую тайну видели ее слепые бронзовые глаза? — Поверьте мне, Вильям, вы не мертвы.

Не успела Вав это сказать, как горгулья бросилась на нас с такой скоростью, что я только успел уклониться с ее пути. Жуткая когтистая рука пронеслась у меня перед глазами и ударила Вав с такой силой, что ее вырвало из моих рук и она подпрыгнула как мяч, ударившись о мостовую. Потом, к моему удивлению, горгулья метнулась назад, будто учуяв что-то, что я не видел и не слышал. Я как дурак повернулся к ней спиной и нагнулся к Вав.

– Если кто-то хочет увидеть, что бывает с теми, у кого в сердце таится жадность, кто вожделеет глаза Юки, пусть возьмет, сколько хочет! – объявил жрец и, запустив руки в каменную вазу, вытащил полные пригоршни довольно крупных – черных, серых и полупрозрачных камней, – не только не ограненных и не отшлифованных, но даже не очищенных от засохшей грязи. Вроде обычный мусор, которого много валяется под ногами. Но когда из верхнего окошка вдруг прорвался солнечный луч, этот мусор отозвался несколькими яркими разноцветными бликами, хотя и слабенькими, но впитавшими в себя всю гамму светового спектра. У мусора таких бликов не бывает… Да и у любых драгоценных камней – тоже. Только у царя всех камней есть эти сводящие с ума лучи…

— Вильям, вы здесь?

— Вы же знаете, что да. — Повсюду была кровь, горячая и густая. — Я вызову «скорую».

Маоли продолжала рассматривать «гостей», но теперь она открыла пасть, размером с ковш многофункционального экскаватора, который имелся у Жака Бойера для работ на участке. Напоминающие кинжалы желтые клыки и ряды огромных острых зубов мгновенно испортили волшебное впечатление от живущих в глазах Юки осколках солнца. Желающих прикоснуться к ним или даже рассмотреть поближе, не нашлось.

— Поздно. Вы должны пойти на выставку, — шепнула она. — Это жизненно важно.

— Вав, ради Бога, скажите мне, почему?

Жрец понимающе усмехнулся и медленно просеял солнечные камни между ладонями обратно в вазу. Потом тщательно стряхнул пыль с ладоней, вытер руки о халат и обвел взглядом чужестранцев. Они уже почти пришли в себя. Да и в куполообразном зале происходили благоприятные изменения.

Но се уже не было, и я чувствовал, что тварь готовится броситься на меня, поэтому я оставил ее и побежал. Но было уже поздно. Меня зацепила лапа, и я полетел лицом вниз на булыжники. Попытался подняться, но меня, кажется, парализовало. Сил хватило только перевернуться. Горгулья нависла надо мной, страшная морда исказилась призрачной ухмылкой.

Я закрылся рукой, и тут же меня охватил страшный приступ головокружения. Будто сами булыжники мостовой подо мной растаяли, и я полетел в темную бесформенную яму. Кажется, я закричал. Потом, наверное, я потерял сознание, потому что следующее, что я увидел, когда открыл глаза, была прохладная лесная поляна. В дубовых ветвях чирикали и пели птицы; контрапунктом отзывалось им ленивое жужжание насекомых. Пахло клевером и острыми ароматами вербейника и мяты. Поглядев в небо, я понял, что сейчас то время дня, когда, сменяя уходящее солнце, кобальт вечернего неба расползается, как непостижимые слова по странице.

Страшная голова исчезла с постамента, вновь раздался звук трущейся о рифление тяжести, послышалась странная мелодия играющих камней… Голова Маолы нырнула в дыру противоположной стены, а длинное тело бесконечно долго скользило по кольцеобразному желобу, и казалось, оно никогда не кончится. Но ничего бесконечного в туземных племенах Борсханы, как, впрочем, и в любой точке мира, не бывает, и наконец, кончик хвоста огромной змеи скрылся в зловеще чернеющей норе.

Заржала лошадь, и я, повернув голову, увидел величественного гнедого охотничьего скакуна, который щипал траву. Он был снаряжен по английской охотничьей традиции.

Тут я услышал дробный стук копыт, оглянулся и увидел вороную лошадь с белой звездой во лбу, а еще я увидел лицо женщины. Совершенно поразительное, с изумрудными глазами и темно-белокурыми волосами, спадавшими на плечи, густыми, как лес. Лучезарная — такое слово приходило на ум. Лучезарная, как мало кто бывает или даже может надеяться быть. Она уверенно держалась в седле, одета она была в дорогой, но практичный охотничий костюм темно-синего цвета, кроме шелковой юбки — та была молочно-белой.

С сознания зрителей будто упала пелена. Они очнулись и, отталкивая друг друга, бросились к низкому выходу, за которым лежал другой мир: там светило солнце, люди не разговаривали с пресмыкающимися, а их судьбу не могло решать чудовище, имеющее странное имя Маоли…

— Вы не ушиблись? — спросила она с приятным четким английским акцентом.

* * *

— А должен был? — спросил я в ответ. И протер глаза, которые, к моему окончательному ужасу, источали слезы. Я хотел перестать реветь, но не мог. Мне не хватало Вав; я хотел, чтобы она вернулась. До меня дошло, что в ее обществе мне впервые за много лет было легко.

— Издали казалось, будто вы сильно упали, но теперь я понимаю, что лесная подстилка из дубовых листьев приняла удар на себя.

Да, снаружи так все и было: бескрайний простор, чистый воздух, не насыщенный миазмами смертельной опасности, яркое освещение, богатая палитра цветов, да вдобавок ликующая толпа, встречающая выбежавших из «дома Маолы» людей – ошарашенных, нервно озирающихся, одергивающих и ощупывающих свои тела и одежду, – как вернувшихся с поля боя воинов-героев, наголову разбивших племя юка-юка и постепенно приходящих в себя…

Я понятия не имел, о чем она говорит. Но когда я встал, то обнаружил, что отряхиваю листья и мусор с бриджей и высоких черных охотничьих сапог. И ни следа крови Вав, которая секунду назад залила меня с головы до ног. Я снова заплакал, и так обильно, что мне от смущения пришлось от нее отвернуться.

– Пистолета не было, куда он делся? – вслух мрачно удивлялся Бонгани, крутя в руках свой «глок». – И откуда появился?

— Кажется, все в порядке, — ответил я, когда смог взять себя в руки. Потом приложил ладонь ко лбу. — Только голова немножко болит.

— Это не должно быть удивительно. — Она протянула мне гравированную серебряную фляжку, висевшую у нее на бедре. — Возьмите. Судя по вашем виду, вам это может быть полезно.

– У меня та же история, – растерянно вторил ему Жак.

Я открутил крышку и ощутил знакомый запах мескаля. Испытал знакомую тягу, но что-то щелкнуло у меня внутри, и появился мысленный образ рыбы, всплывающей к крючку с наживкой. Я еще минуту помедлил, потом отдал флягу ей.

– Оружие никуда не девалось, – сказала Кира. – Мы его трогали, но не чувствовали… Я заметила это…

— Как-нибудь в другой раз.

Она кивнула.

Она посмотрела на часы. Казалось, что в доме Маолы они пробыли целую вечность. Оказалось – около сорока минут. У нее слегка кружилась голова, а все происшедшее казалось кошмарным сном, который рассеялся бесследно и навсегда.

— Не вижу причин, почему бы мне не подождать и не проехать остаток пути с вами.

Я огляделся:

– А что это вообще было? – спросил Траоле. – Как будто опиума накурились… Только вместо приятных видений такой ужасный бред…

— Мы участвуем в каком-то стипльчезе?

– Гипноз это был, вот что! – авторитетно пояснил Рафаил. – Почти все жрецы владеют гипнозом. А этот – просто чудодей!

— Да, конечно. — Она рассмеялась, и это было как тысяча серебряных колокольчиков. — Мы на охоте, Вильям.

Взяв поводья гнедого, я вставил ногу в левое стремя.

– Значит, на самом деле, ничего не было? – с надеждой воскликнул Луи. Главный геолог был бледен и еле стоял на ногах. Он находился на грани обморока. – Ни этого чудовища, ни разговора с ним?!

— И мы, наверное… где мы?

– Конечно, не было! – усмехнулся Рафаил. – Разве человек может разговаривать со змеей? Тебе все привиделось!

Я вскочил в седло.

— Лестершир. Восток средней Англии. Чарнвудский лес, если быть точным.

– Слава Богу! – Луи Дюран перекрестился. Мертвенная бледность стала проходить, лицо заиграло красками жизни. Обрадованный, он повернулся к окружающим и больше для себя, чем для них, повторил: – Гипноз, это был гипноз!

— Сердце охотничьей страны, — сказал я. — И Коттесмор тоже здесь происходит, если мне память не изменяет.

Его спутники тоже оживились. Такое простое объяснение ставило происшедшее на твердую почву реальности и всех устраивало. Они оправились от шока и оживленно заговорили.

— Ежегодная большая охота на лис. Да, разумеется. Но теперь она уже не порождает тяжб. — Глаза ее заискрились самым зовущим образом. — Теперь поехали! — Она ударила кобылу каблуками по бокам, и та скакнула вперед. — Я не хотела бы пропустить самое интересное, а вы?

– Я видел гипноз в цирке, – рассказывал ободрившийся Луи.

Я послал гнедого за ней, и мы тут же сорвались в галоп. Чтобы передать вам, как эта женщина меня захватила, я сознаюсь, что даже тогда, когда я отчаянно пытался вспомнить хоть что-нибудь о том, как ездить верхом, я неотрывно изучал ее черты. Цветущая сливочного цвета кожа наводила на мысль, будто она родилась для охоты — или по крайней мере для туманного английского сельского пейзажа. В ней ошущался какой-то манящий разум и при этом ореол беззаботности, который притягивал меня непостижимым для меня самого образом. Если бы в тот самый момент кто-нибудь предупредил меня о ней — возьмем крайность: сказал бы мне, что она убийца, — я бы только рассмеялся, дат бы гнедому шпоры и оставил бы этого человека глотать пыль. Я был счастлив ее пьянящим обществом. Увидел ее только что, а ощущение было, будто я знаю ее всю жизнь. Какая-то связь, тесная, как пуповина, объединяла нас. Она была как неожиданный подарок под рождественской елкой. Это на самом деле мне? — хотел я спросить, протирая глаза и все равно не веря.

— Эй, вы знаете мое имя, но я не знаю вашего, — сказал я.

– Это вполне научное явление, иногда мы его используем при допросах, – понизив голос, сказал Жак на ухо Кире.

— Конечно, вы меня знаете, Вильям. — Она подняла руку, и я поразился, увидев паутину меж ее пальцев. — Я — Гимел, плетущая реальность, купель идей, исток вдохновения. Я, как мой почти тезка кэмел-верблюд, наполнена до краев, я — самодостаточный корабль даже в самом враждебном климате.

– Вольф Мессинг был гипнотизером, – вдруг вспомнила девушка.

В этот момент мы выехали на широкий луг, испещренный одуванчиками и наперстянками. Призраки солидных дубов уходили вперед по обе стороны, и в сгущающемся полумраке я мог разглядеть только широкую тропу. И мы двинулись по ней. Я трезво напомнил себе, что все эти капризы мысли не более чем остатки старых фантазий, быть может, от десятков тысяч лихорадочных гормональных снов, случившихся во времена моего достаточно трудного созревания. «Трудного» — в смысле испорченного, как черные заплесневелые остатки, которые, бывает, найдешь в холодильнике, когда вернешься после полугодового отсутствия.

– А кто это? – спросил Жак.

— Я так понимаю, что мы только одни на этой охоте на лис, — сказал я, поравнявшись с ней. Мы ехали так близко, что я вдыхал ее прекрасный аромат.

– Один провидец, живший еще в СССР. Он читал мысли и предсказывал будущее.

— О нет, я бы никогда не стала охотиться на такую красоту, как лиса. — Когда она встряхнула головой, волосы ее колыхнулись самым заманчивым образом. — Мы охотимся на зверя.

— Какого зверя?

Только Абиг Бонгани не разделял всеобщего облегчения. Лицо его было мрачным. Он не верил в простые объяснения сложных вещей. А в силу своего организма, неподдающегося сторонним воздействиям, в том числе и какому-то гипнозу, – верил. К тому же Директор Бюро Безопасности был осведомлен о слухах и суевериях, ходивших в джунглях, и знал, что некоторые имеют под собой реальную основу…

— Вы отлично знаете, Вильям, не притворяйтесь. — Она метнула на меня пронзающий взгляд, и я увидел кремневую остроту в этих великолепных изумрудах глаз, и сердце у меня перевернулось. Доктор, кислород! Остановка сердца! — Зверь зверей, — сказала она, не заметив стрелы, пронзившей мое сердце. — Только один есть зверь столь отвратительный, столь заслуживающий охоты.

– Почему все так радуются? – спросил он у жреца, показывая на ликующую толпу.

— Послушайте, должен признать, я несколько смущен. Понимаете, я только что лежал в парижском переулке, залитый кровью подруги…

— Так вы считаете Вав своей подругой? Интересно. Вы же знали ее очень недолго.

– Потому, что Маоли вас отпустила, – бесстрастно ответил тот. – Значит, вы не враги. А раз не враги – значит, друзья! Вот вас и приветствуют, как друзей!

— Я хорошо разбираюсь в людях, — ответил я несколько рассерженно. — Если вы ей не друг, лучше скажите это прямо сейчас.

– А если бы она решила не так?

Она рассмеялась:

— Боже мой, как вы быстро встали на ее защиту!

– Тогда и мой народ вел бы себя по-другому…

Мы ехали рядом, и она перегнулась и поцеловала меня в щеку, и я услышал пение птиц у себя в голове, тех, которые в мультиках летают вокруг головы Сильвестра, когда Твити как следует двинет его молотком.

Бонгани мрачно улыбнулся.

— Мы с Вав были как сестры. Даже больше, если можете себе представить. Как два ломтя одного пирога.

— Мне ее не хватает.

– То есть они бы убили нас? Разорвали на куски?

— Меня это не удивляет, — сказала она. — Вы направлялись на выставку картин. Очень важно, чтобы вы туда попали. — Она кивнула, будто сама себе. — Жизненно важно, можно сказать.

Жрец развел руками.

— Вы хотите сказать, что знаете, как мне вернуться в Париж?

– Если бы Маоли выпустила вас, то да. Но она сама могла убить всех восьмерых, разорвать на куски и съесть!

— Это не было бы разумно, как вы думаете? Кроме того, в этом нет необходимости. — Она ехала не слишком быстрой рысью, так что я мог держать ее темп. Спина прямая, плечи развернуты — тот вызывающий вид девчонки-сорванца, против которого я устоять не могу. Я представил себе, как она несется сквозь лес подобно Диане, мифической охотнице, мышцы натягиваются, когда она накладывает на тетиву стрелу и пускает ее в выбранную дичь. — Выставка переехала в Замок. Мы доберемся туда быстро, как только сможем. Но сначала мы должны увидеть неизбежное заключение охоты.

— Если оно неизбежно, чего же нам о нем волноваться? — спросил я. — Отчего не поехать прямо в Замок?

Бонгани передернуло. Он перехватил взгляд Рафаила и понял, что тот придумал версию гипноза, чтобы успокоить остальных. Сам бывший легионер и многолетний жрец племени буру слишком долго жил в джунглях и был слишком опытен, чтобы поверить в столь поверхностное объяснение. Да и Траоле – не мальчик: пораскинув умом он наверняка тоже пришел к менее правдоподобному, но более вероятному объяснению…

Она нахмурилась.

— С тем же успехом можно спросить, почему нельзя сначала выдохнуть, а потом вдохнуть. Просто нельзя. Законы вселенной, сами понимаете.

Полковник оглянулся и внимательно посмотрел на зловещую черную дыру, из которой им посчастливилось выбраться. Серые воины разомкнули перекрещивающие дыру копья и стояли, как солдаты почетного караула, приставив их к ноге вместо карабинов.

— Это те самые законы, которые дали мне в мгновение ока перенестись из Нью-Йорка в Париж и из Парижа в Чарнвудский лес? Или те, по которым выставка из Парижа перенеслась сюда?

— Именно так. — Она не отреагировала на мою иронию. Кажется, даже испытала облегчение. — Мне так приятно, что мы с вами оказались на одной странице.

– Вы закрываете вход на ночь?

Я застонал. На странице — какой неведомой книги?

– Никогда! – потеряв обычную невозмутимость, отрезал жрец. – Маоли в любой момент может осмотреть деревню или поплавать в реке. К тому же под деревней множество туннелей, и она может выйти во многих местах, даже в некоторых домах…

— Не волнуйтесь, — сказала она. — Я доставлю вас туда, где вы должны быть. Поверьте мне, Вильям.

По спине у меня пробежал холодок, потому что эти же слова говорила Вав. И тут я принял решение. Пришпорив коня, я перегнулся к ей. Пока что, как я понял, игра по правилам, какими бы странными они ни были, ничего хорошего не приносила. Все меняется! Я схватил поводья ее лошади и свернул с проторенной тропы.

– Вот как?! – ужаснулся полковник, но замаскировал истинное чувство радостным удивлением, которое, впрочем, получилось очень убедительным.

— Что вы делаете! — воскликнула она.

– В том числе, и в моем, – после короткой паузы добавил жрец без особого энтузиазма в голосе.

— К Замку, где бы он ни был, — ответил я. — Пусть остальные возятся со зверем.

— Кто остальные? — Мы теперь ехали бок о бок. — Вильям, на этой охоте только мы с вами!

– Да, это очень удобно, – кивнул Бонгани, содрогаясь от такой возможности, но не выказывая подлинных чувств.

— Тем лучше, — сказал я. — Некому будет нас хватиться.

— Вы не понимаете…

– Чем мы можем скрасить ваше пребывание у нас? – спросил жрец. – Как обычно, начнем с праздника? Сытный обед, танцы, воспевание доблестей наших гостей молодыми красивыми девушками, готовыми выполнить любой ваш каприз… Или у вас есть другие пожелания?

Я наклонился к ней так близко, что вдохнул запах ее волос.

— Теперь мы к чему-то подходим.

Единственным пожеланием полковника, как и всех его спутников, которые имели возможность вникнуть в ситуацию и всесторонне оценить ее, являлось стремление немедленно убраться из этой «гостеприимной» деревушки, причем как можно скорее, и оказаться как можно дальше! Но для исполнения этой мечты нужно было иметь волшебную палочку. А несмотря на многочисленные рассказы о могуществе африканских колдунов, волшебные палочки у них не водились, и даже в самых правдоподобных рассказах, заслуживающих доверия очевидцев, не фигурировали. Правда, вертолет мог быстро и далеко унести их от страшного места, но экспедиция еще не выполнила своей основной задачи.

Она облизала губы. В наступившей ночи ее глаза были как неограненнные изумруды. На миг у меня мелькнула шальная мысль, не слепа ли она, как Вав.

— Мы должны загнать зверя, — сказала она. — Иначе он никогда не пустит нас к Замку.

Бонгани почтительно наклонил голову.

— Почему?

– Очень благодарны, но вместо праздника прошу выполнить желание, о котором я уже говорил: помочь нашему доктору взять пробы воды из Кванзы.

— Вильям… — Было теперь что-то такое в ее лице, какой-то неуловимый след от раны столь свежей и глубокой, что она еще кровоточила. — Вав не посчиталась с присутствием зверя на свой страх и риск. Вспомните, что с ней случилось. Я не хочу повторить ту же ошибку.

У нее был вид такой ранимый… Я коснулся ее шеи.

Жрец кивнул. По его жесту жители перестали ликовать и довольно быстро разошлись. На площади остались несколько крокодилов: двое, помельче, гуляли сами по себе, роясь по углам в отбросах, словно свиньи в сельской глубинке, а четверых покрупнее мальчишки повели по каким-то своим делам.

— Какую ошибку?

– А это что?! – закричал Луи, показывая на покорно подчиняющихся детям бронированных земноводных. – Это тоже гипноз?!

Она чуть дрожала.

— Картины и зверь переплетаются. Нельзя увидеть одно и не встретить другого. Она думала, что может отвести вас прямо к картинам, что может обойти зверя. Она ошиблась.

– Нет, обычная дрессировка, – успокоила Кира. – В цирках всего мира укротители даже кладут свою голову в разинутую пасть – и крокодилам и львам…

— Вы все говорите о звере, но что именно вы имеете в виду? Насколько я знаю, таких зверей нет в Лестершире или, если на то пошло, во всей Англии. Большие хищники здесь истреблены, как почти во всей Европе.

– Пусть никто не боится кроков – их даже близко не будет в воде возле вас, – сказал жрец. – Я дам помощников, они вам помогут…

Глаза ее всмотрелись в мои.

— Вав не объяснила?

Через несколько минут Луи, в окружении двух амбунду и шестерых туземцев племени Самаки Рофу, направился к Кванзе. Бонгани предложил Жаку и Кире присоединиться к ним для прикрытия.

— Если бы она это сделала, зачем бы я стал спрашивать вас? — мягко заметил я.

— Это упражнение в бесполезности. Обещаю вам, что вы мне не поверите.

– Думаю, нам не стоит разъединяться, – возразил Жак. – Кулак не следует разжимать, если не исключена драка… Луи вряд ли что-нибудь угрожает. А пяти вооруженным людям всегда полезней держаться вместе. Это уже боевая единица…

Я поцеловал ее в щеку.

— Вы хотите сказать, что даже не дадите мне такого шанса?

– Только в специальных подразделениях, – усмехнувшись, уточнил Бонгани, выразительно глядя на Жака, который в списке экспедиции был записан гражданским лицом, сопровождающим жену-эксперта по алмазам.

Кажется, она призадумалась. Я чувствовал, что она приходит к решению, которого предпочла бы избежать.

— Лучше будем ехать, пока разговариваем.

Я кивнул и отпустил ее поводья, не отставая, когда она круто свернула через холодную голубую траву к чернильным теням леса.

— Зверь — порождение хаоса, — сказала она наконец. — Он едва ли думает так, как понимаем это слово вы или я, с ним невозможно рассуждать или искать компромисс, но его реакции на раздражители потрясающе быстры. Он — чистое зло.

Жак оставил этот взгляд без внимания.

— Он напал на Вав раньше, чем я успел мигнуть.

— Бедная Вав. У нее не было ни единого шанса, — сказала Гимел со странной интонацией, будто сама себе. Потом она встретилась со мной взглядом. — Я уже сказала, что не хочу повторять ту же ошибку.

– Поэтому мы останемся с вами, – закончил свою мысль Жак.

– Дело в том, что я хочу пойти проведать лейтенанта Барасу, с его парнями, – попытался разъяснить Бонгани.

Я хотел спросить, что она имеет в виду, но тут в лесу все сразу переменилось. Не дубы, не прохлада вечера, не густой запах земли, не ощущение пребывания в этом месте. Не знаю, как это точно сказать, но было так, как будто с той минуты, как я выбежал из задней двери «Геликона», я балансировал на натянутом канате. Теперь канат порвался, и я падал. Не в буквальном смысле, поймите меня правильно. Но я, говоря фигурально, выпадал из одной реальности — или скорее моего восприятия реальности — в другую. Лопнул пузырь, и я вдруг оказался под шкурой вселенной. Я сидел внутри и смотрел на поверхность — яркую, блестящую, слишком знакомую оболочку — всех обыденных вещей, которые воспринимал как должное. Теперь мне все казалось иным. И вместе с этим чувство, будто рябь узнавания, как дежа вю яркого сна, тех незаконченных картин, что висели в ателье Вав. На кратчайший миг я заглянул под обычную импрессионистскую оболочку и увидел то, что они значат. «Они не имеют ко мне отношения», — сказала Вав о картинах выставки. Я тогда ее не понял. Как может выставка не иметь к ней отношения? Это я думал там, в Париже. Она — художница. И вот сейчас я начал понимать, что она хотела сказать. Важны только картины. Тот, кто их написал, — в реальном смысле совершенно не важен.

– Ну, и прекрасно, пойдем вместе, – улыбнулся Жак, и Бонгани вспомнил, что француз ни о чем не догадывается.

— Постойте! — крикнул я Гимел. — Погодите секунду!

– Дело в том, что когда нас лишили свободы выбора и собирались тащить на суд к этой… Маоле, я отдал приказ огнем проложить нам дорогу, – пояснил полковник.

Она развернула кобылу.

– Поэтому вы и положили нас лицом в пыль! – вырвалось у Киры.

— В чем дело?

Я уже спешился.

– Да. Но они не выполнили приказ!

— Что-то есть здесь… что-то знакомое.

– Это мы уже поняли, – кивнул Жак. – И вы полагаете…

Она спрыгнула с лошади, и когда лошадь повернулась, я увидел притороченный к седлу старомодный большой лук — не композитный лук из материалов космического века, которые возят с собой современные охотники, — а при луке колчан и стрелы. Она подошла ко мне, заметно хромая, будто одна нога у нее короче другой. Тут я заметил, что левая нога у нее меньше и худее правой, увядшая, как сухой стебель пшеницы.

— Может быть, вы бывали в этой части Чарнвудского леса.

Я покачал головой.

– Не выполнить приказ Бараса и его парни могли только в одном случае – если их убили. С учетом особенностей места, где мы находимся, с учетом специфики местного суда, боюсь, что на месте засады мы можем обнаружить печальную и противоестественную картину…

— Я не бывал за пределами Лондона. Но даже если бы и так, это не то, что я имею в виду. — Я пошел по краю полянки. — Это чувство… оно не так примитивно. — Она смотрела на меня спокойно, но с некоторой долей любопытства. — Вы не думаете, что возможно знать какое-то место — я хочу сказать, знать его насквозь, — ни разу там не побывав?

– Что вы имеете в виду? – спросила Кира.

— Если оно принадлежит только физическому миру — нет, конечно, нет. — Она перешла поляну, прихрамывая по-своему, и остановилась передо мной. — Но ведь вселенная гораздо больше физического мира?

– Разорванные на куски, изуродованные тела четырех моих подчиненных, мадам, – угрюмо пояснил полковник. – Щадя вашу психику, я бы предложил вам остаться здесь!

По тону ее голоса я чувствовал, что она спрашивает совсем другое.

– Рядом с логовом Маолы, дикими туземцами, и десятками неизвестно на что надрессированных крокодилов?! – воскликнула Кира. – Лучше я рискну столкнуться с вашими фантазиями, которые могут и не исполниться…

– Ваш риск, мадам! – пожал плечами Бонгани. – Тогда пошли!

Любопытно, как со мной случаются эти моменты перехода. Снова мое сознание обратилось в прошлое. Передо мной возник образ Донателлы, слегка навеселе. Мы познакомились в Мексике, где она проводила отпуск с мужем и сестрой. Пока бессовестный муж обхаживал ее сестру, мы с Донателлой сидели на тихих и зеленых скверах Оаксакана и пили мескаль. Это помогало переносить жару и толкало нас в припадки необузданной страсти. Теперь, вспоминая эти эротически заряженные моменты у меня или у нее в номере, я впервые понял, что все это шло неправильно. Они были яростными, эти сексуальные свидания, но — и это очень больно признать — безрадостными по сути. Больно, потому что стало ясно, как мало на самом деле у нас было, до чего мелкими людишками были мы вместе. До меня дошло, что Донателла становилась лучше с Германом — и это тоже было больно. Сказать, что это осознание стукнуло меня как курьерский поезд — значит впасть в преуменьшение. До этой минуты я был абсолютно уверен, что мы любили друг друга, даже после того, как она сбежала с Германом. Теперь я понял правду. Наша любовь, как обложка журнала с полуголой моделью, была лишь принятием желаемого за действительное. Печальная правда была в том, что мы с Донателлой соединились не по тем причинам, и по тем же причинам поженились. Прошло только двенадцать часов после ее развода, и вот — бац! — мы уже женаты. Соблазнительное это было, но отравленное начало, когда мы сидели, вытянув ноги, пьяные от мескаля и друг от друга, тиская влажную плоть под дощатым столом под сонными внимательными взглядами официантов-мексиканцев. До сих пор, когда я слышу задумчивый перебор мексиканской гитары, у меня туманятся глаза. Но думаю, правда в том, что, когда Донателла ублажала меня, думала она о муже, сестре и о мести.

* * *

Бонгани шел первым – быстрым маршевым шагом и не оборачиваясь. За ним едва поспевали Траоле и Рафаил. Они о чем-то оживленно переговаривались, время от времени оглядываясь на Жака с Кирой, – не отстали ли слишком далеко? Но молодожены успевали. Никто из местных их не сопровождал: улица была пустынной, только иногда чье-то лицо мелькало в окошке, мимо которого они проходили. До околицы деревни дошли очень быстро. Вот миновали место первой встречи – здесь еще торчало из земли копье, которое воткнул Рафаил, казалось, целую вечность назад. До опушки леса оставалось метров двести, все пятеро невольно замедлили шаг. Что они увидят там, в кустах?

Нет, мы никогда не любили друг друга. Даже наше пламя было не столько страстью, сколько гневом — гневом на все вокруг. И этот гнев — демоническая страсть — нас спасал. На время. А потом его не стало. Нельзя даже было сказать, что наши отношения закончены, потому что они никогда не начинались. Мне она никогда не переставала нравиться. С Лили она была просто святой, навещая ее каждую неделю, на что я совершенно не был способен. Мы с ней чаше всего схлестывались в диких ссорах именно из-за этого. Она говорила, что это смертный грех — так пренебрегать сестрой, и — кто знает? — может, она была права. И еще Донателла, будучи католичкой, отдавалась всем заморочкам и предрассудкам, в обязательном порядке сопутствующим религии. Я часто гадал, как она сама перед собой оправдала два развода. Однажды, когда я ее спросил, она ответила мне с некоторым любопытным презрением, что у нее есть дядя, который знаком с Папой и смог организовать ей отпущение.

– Рассредоточьтесь! – приказал Бонгани. – Иначе нас можно скосить одной очередью! И приготовьте оружие, но не явно…

До сих пор не знаю, правда ли это. Как бы там ни было, не думаю, что это важно. Она была наверняка добрее к моей сестре, чем к своей, но кто я такой, чтобы ее за это обвинять? Не могу. И не буду. Она уникальная личность, я в конечном счете рад, что мы встретились, хотя и узнал ее слишком хорошо и слишком поздно. Но если дойти до сути — содрать и отбросить все, что неважно, то она никогда не была моей, и самая глубокая боль порождена осознанием многих лет самообмана.

– А кто будет очередью косить? – недоуменно спросил Траоле. – «Леопарды» нас знают, а у туземцев только стрелы…

От огромности этих откровений меня замутило. Будто мир обратился в прах, будто память молниеносной косой прошла по цветущему полю иллюзий. Моих иллюзий. Отныне Донателла, ленивый зеленый мексиканский сквер, неистовые потные соединения, заунывные перезвоны гитары за треснувшим окном отеля — все закачалось и потеряло суть, как джинн, исчезающий в своей лампе.

– Выполнять! – рявкнул полковник. – Это только награды и деньги никто не раздает! А пулю или стрелу вогнать – желающие в очереди стоят!

Я снова стоял в Чарнвудском лесу в эфирной тьме поляны. Со мной рядом стояла Гимел, я слышал ее чуть пряный аромат.

Теперь они шли цепью, с интервалом в три-четыре метра. Каждый освободил свой пистолет из зажима кобуры и вцепился в рукоятку, готовый в любой момент открыть огонь. Но со стороны этой готовности заметно не было.

— О чем вы думали? — спросила она. — Я чувствовала вашу напряженность.

Вот кусты совсем рядом. Даже бывавшие в серьезных боевых переделках Бонгани, Траоле, Рафаил и Жак испытывали неприятный холодок под ложечкой. Одно дело, если трупы целые, а совсем другое – если разорваны в клочья… И вдруг кусты зашевелились.

— Вспоминал свою жизнь, — честно ответил я. — И мне, к сожалению, стало ясно, что она не была такой, как мне казалось.

– Господин полковник, уже закончили? – перед ними стоял лейтенант Бараса. Он что-то жевал. – Быстро справились!

— Ну и что? — Глаза ее сияли. — То, что мы познаем сразу, немногого стоит, вы не согласны?

Кира засмеялась.

— Я не знаю вас. — Я теснее прижал ее к себе. — Совсем не знаю.

— А это значит, что мне цены нет? — Глаза ее затанцевали с озорной улыбкой. — Вы это хотели сказать?

– Я была права! Ваши фантазии не исполнились! А где остальные разорванные на куски трупы?

Прохладная тишина отодвинула весь остальной мир как тусклый размытый дагерротип. Смолк ли ветер среди дубовых листьев, прекратили ли птицы вечерние песни, перестали переговариваться морзянкой насекомые? Мне так показалось. В Мексике Донателла как-то сказала мне, что когда она со мной, все остальное перестает существовать. «Существование — это кончик языка пламени, — сказала она тем вычурным языком, которым передавала обычно картины своего воображения. — Когда я в твоих руках, я в самом пламени, ты это понимаешь?»

– Встать! Смирно! – скомандовал Бараса, и из зарослей появились еще три могучие фигуры в камуфляже. Все жевали – похоже, их застали во время обеда.

И с Гимел я был будто в пламени, а все остальное бытие втиснулось в исчезающий промежуток между нами. Но внешний мир ворвался как холодный и зловещий ветер. В тот миг, когда мной овладели воспоминания, я что-то упустил, может быть, что-то определяющее.

– А что, для трупов они прекрасно выглядят! – сказал Рафаил и засмеялся. Напряжение прошло, угрожающая ситуация благополучно рассосалась, и у всех было хорошее настроение. У всех, кроме полковника Бонгани.

Меня тут же наполнили дурные предчувствия. Улыбка застыла на лице Гимел. Я увидел, как покрылись гусиной кожей ее руки.

– Почему не выполнили приказ? – спросил он тоном, не предвещающим ничего хорошего. И пистолет, который он вытащил из кобуры, был аргументом, подтверждающим серьезность его намерений. Рафаил перестал смеяться: и в Легионе, а тем более в БББ невыполнение приказа в боевой обстановке наказывалось расстрелом на месте!

— Что случилось? — спросил я.

– Вот почему, – Бонгани показал мускулистую волосатую руку с подсохшей ранкой, потом достал из кармана короткую стрелку с легким оперением. – Они сидели на деревьях, а может, подкрались и вогнали каждому вот такую штуку – намазанную соком сонного дерева. Потом связали, рты заткнули. Мы проснулись уже так упакованными, что не шевельнешься! Думали – конец всем… А они вдруг нас развязали, угостили жареной рыбой и исчезли!

И тут я тоже это услышал. Что-то очень большое пробиралось по лесу. Мы стояли, застыв в неподвижности, стараясь понять, что это за звук, и я понял, что он направляется прямо к нам.

Три других «леопарда» тоже показали ранки с запекшейся кровью и стрелки к духовым трубкам. Но Бонгани это не растрогало и не успокоило, он продолжал размахивать пистолетом и явно был настроен пустить его в ход.

— Это зверь, — шепнула она. — Он нас нашел.

– Почему подпустили противника вплотную? Почему дали усыпить себя? Почему не выполнили приказ?

— Давай-ка лучше по коням, — предложил я.

– Оно и к лучшему, полковник! – вмешался Жак. – Если бы твои бойцы расстреляли местных, то неизвестно, чем бы дело кончилось! Для нас конец был бы один – мы бы не ушли! Да и «леопарды» со своими автоматами… Если бы Маоли к ним вылезла или окружили десятки крокодилов… Что бы они сделали? Да еще эти серые… К вертолету бы никто не вернулся – однозначно!

— Ты думаешь, это будет разумно? — Она положила руку на уздечку моего коня. — Теперь, когда мы здесь, ты все еще веришь, что лучший выбор — бегство?

– Это точно, босс! – подтвердил Рафаил. – Прикончили бы нас всех!

— А что еще делать? — спросил я. — Твои стрелы его остановят?

– Согласен! – вмешался осмелевший Траоле. – Хорошо, что так все обернулось… А чем это так вкусно пахнет? Жрать ведь охота…

— Не знаю.

– Идите, ешьте, – сказал Бараса. – Они рыбы целую корзину принесли!

— Неуверенность — не лучший шанс.

* * *

— А при чем здесь шансы? — Голос ее вдруг наполнился печалью. — Ты думаешь, Вав взвешивала шансы, когда вела тебя тем парижским переулком?

— Я бы так не сказал.

— Тогда ты прав, — сказала она, резко отпустив уздечку. Казалось, она сейчас расплачется. — Лучше попытаемся сбежать, пока не поздно.

Когда они вернулись в деревню, Луи уже заканчивал работу. Двух своих подсобных рабочих – амбунду он еще раньше научил отбирать пробы, те показали нехитрые приемы шестерым местным помощникам, и дело пошло быстро. За все время, которое они промывали в лотках грунт и камешки со дна Кванзы, возле них не появилось ни одного крокодила. Впрочем, несмотря на это, сам Луи в воду не заходил: командовал с берега, на берег же ему приносили лотки, и он тщательно перебирал намытое содержимое. Когда его нашли, он сидел на камне в двадцати метрах от реки и увлеченно записывал результаты в рабочий блокнот.

Но уже было поздно. Я не успел поставить сапог в стремя, как раздвинулся подлесок и черная громоздкая тень прыгнула из темноты. Вороная кобыла встала на дыбы, фыркнула, раздувая ноздри, и Гимел наложила стрелу. Оттянув тетиву, она выстрелила. Может, это была иллюзия синих сумерек, но стрела исчезла за миг до того, как пронзить грудь зверя. Тихо вскрикнув, Гимел бросилась наперерез чудовищу.

– Это совсем другое дело! – возбужденно встретил он вернувшихся сотоварищей, размахивая блокнотом. – И вот еще, смотрите!

— Нет! — успел крикнуть я, когда зверь занес огромную лапу. Неимоверно мощную. Даже издали я услышал хруст шейных позвонков. Страшная сила подбросила Гимел на несколько футов и развернула в воздухе, и я увидел, как уходит свет из ее глаз. Она упала на землю, запрокинув голову.

Луи протянул стеклянную пробирку с какими-то зеленоватыми кристалликами.

– Это кимберлит! – объявил он. – Непременный спутник алмазов! И пироп в изобилии, и ильменит! Мы нашли правильный путь! Надо двигаться вверх по течению, и мы найдем месторождение! Я уверен!

У меня живот свело судорогой, и я рванулся к ней. Но еще меня неодолимо тянуло разглядеть зверя получше, чем я разглядел горгулью. И все равно я успел только мельком глянуть. У твари было то же мерзкое лицо, что мелькнуло передо мной в парижском переулке, но на сей раз ее тело было определенно более звериным, чем человеческим. Как и в тот раз, она помедлила, но в этот раз мне показалось, что я услышал что-то, какой-то дальний треск винтовочного выстрела. Не теряя времени, я подхватил Гимел и потащил ее в чащу дубов. Там я взял ее на руки; она была не тяжелее ребенка. Будто в ней вообще не было субстанции, будто она исчезла, когда зверь сломал ей шею.

– Мне нужна не твоя уверенность, а алмазы! – осадил главного геолога Бонгани, разворачивая карту на нужном квадрате. – Один раз Рафаил уже находил месторождение и наносил его координаты! Вот оно, если ему верить!

И все равно я не мог ее оставить. Она пожертвовала собой, бросилась между мной и зверем. У меня за спиной зверь ломился сквозь чащу, рвался ко мне. Я побежал, спотыкаясь на выступающих корнях, цепляясь за ползучие растения, оступаясь на склизких поганках. Один раз я упал на колени, но Гимел не выпустил. Не мог я даже думать оставить ее здесь, чтобы зверь ее нашел и, может быть, сожрал. Это было бы бесчеловечно.

Черный палец со сломанным ногтем ткнул в отмеченную точку.

– Но там ничего не оказалось!

Я уже сказал, что тело ее было совсем легким, но все равно среди густого подлеска бежать мешало сильно. И потому зверь быстро меня настигал, и его адское дыхание было как рев огромной машины, собирающейся меня переехать. Вдруг я выскочил из леса и заскользил, чуть не падая, вниз по берегу довольно широкого потока. Быстро посмотрел по сторонам. Ничего не оставалось, как только бежать вперед, в воду. Она была холодна, как лед и куда глубже, чем казалось с берега. Я уже погрузился по пояс, и это еще было не самое глубокое место. За моей спиной зверь вырвался из леса. По инерции он пролетел до самой кромки воды, встал на дыбы и заревел от ярости. Может быть, он воды боится. Я воспрял духом и пошел вперед. На середине потока вода была уже по грудь. Каким бы ни было легким тело Гимел, а держать его на весу требовало усилий.

– Координаты наносил не я, а Самуил, – возразил Рафаил. – Он был геологом, я только помогал ему… Но я помню, что признаки алмазов появились после селения рыболовов, хотя они и жили тогда в нескольких километрах отсюда… И я помню некоторые приметы местности, несмотря на то что она сильно изменилась…

Я оглянулся через плечо и невольно вскрикнул от ужаса. Зверь превращался в гигантскую рептилию. На спине выступила чешуя, между задними ногами вырос толстый хвост со зловещими шипами. Поблескивая бледным брюхом, рептилия вошла в воду и устремилась ко мне с угрожающей быстротой.

– Я не собираюсь второй раз полагаться на твою память! – рыкнул полковник. – Вы должны повторить маршрут экспедиции Архангелов!

Сразу мне снова стало семь лет, там, в мексиканских болотах. Жаркое солнце жгло шею как ярмо. Кишели насекомые, пируя на моем голом теле. Меня отделяла от отца стенка переплетенных лианами деревьев. Он задремал, привалившись к здоровенному пню, а я от скуки побрел прочь. И теперь я не знал, как вернуться обратно в лабиринте изумрудной листвы и илистой воды туда, где он наверняка меня ищет. Для довершения несчастья я наткнулся на крокодила, отдыхающего на мелководье. Он был серо-белый и огромный, а доисторическая гребнистая спина, броня и огромные подвижные челюсти делали его похожим на смертельное оружие на четырех мощных ногах.

– Но мы шли не только по руслу реки! Мы углублялись в джунгли! Стычки с юка-юка и буру произошли потому, что мы вторглись на их земли! И стойбище буру ближе всех находилось к месторождению! – запальчиво доказывал Рафаил.

Кира насторожилась. Отец говорил про боевые столкновения с племенами. Но случайная стычка с юка-юка произошла на пути к месторождению. А бой с буру – уже после того, как алмазы были найдены, нанесены на карту и они шли к ангольской границе… Зачем же Рафаил хочет изменить маршрут? Почему говорит, что деревня буру ближе к месторождению? Чего он хочет? И как ей себя вести? Ведь кроме нее никто не знает, что второй Архангел лжет!

Господи, ну и быстро же он двигался! Ящер кинулся на меня, будто его выпустили из ракетомета. Пасть уже была открыта, и видны были двойные ряды бритвенно-острых зубов. Казалось, что зверь мне усмехается. Я завопил, когда споткнулся. Я видел, как он несется ко мне. И тут прогремел выстрел, крокодил подпрыгнул вверх, упал и забился на земле. Еще один выстрел, и тяжелое мускулистое тело заметалось, почти накрыв меня. Когда он плюхнулся в солоноватую воду, это было так близко, что меня облило с головы до ног. Последний удар хвоста порезал мне предплечье. Тут меня подхватили отец и Адольфо, наш мексиканский проводник. Адольфо хотел отнести меня к джипу, который нас привез, но отец покачал головой и дал мне свою толстую твердую трость. Я взял ее и с размаху опустил на бронированный череп крокодила. И снова, и снова, крякая от усилий и поднимавшейся во мне злости, а Адольфо бормотал как молитву: «Es muy malo». Очень плохо. Я не обращал внимания и все бил и бил, пока не проломил кость, пока не счел, что наказал зверя достаточно, так же сильно, как он меня напугал.

Она перехватила острый взгляд француза – значит, он почувствовал ее недоверие… И это была правда. Рафаил сумел сориентироваться на местности и сейчас представлял себе, как этот район выглядит на карте. Несмотря на благоприятные пробы, он знал, что до алмазов пока далеко. Алмазы значительно дальше на север – там, где над древесными кронами торчит почти круглая скала с несколькими поперечными трещинами, напоминающая широкую заводскую трубу. Однако до нее далеко. Впрочем, когда есть вертолет – это неважно: ну час, ну два часа лету… Он мог бы прямо сейчас проложить нужный курс и доставить экспедицию к нужному месту! Но…

В мгновение ока это промелькнуло передо мной как сон. Ощущение дежа вю тут же прошло, потому что я знал: Адольфо здесь нет, никто не убьет эту тварь, пока она до меня не добралась.

От ее движений ко мне по воде дошли волны. Что ж, значит, так. Мне судьба здесь погибнуть, эта тварь получила второй шанс сделать со мной в иной реальности то, что могло случиться в мои семь лет. Я ощущал в ночи ее присутствие. Нет! Я этого не допущу. Сказав быструю молитву, я бросил тело Гимел и обернулся к зверю. Шарнирные челюсти уже распахнулись, и я, сжав руку в кулак, сунул согнутую руку вертикально в разинутую пасть. Зубы разорвали кожу, и я вскрикнул, но не уступил. Руку я использовал как палку, потому что в очень ранней молодости где-то прочел: если сунуть палку в пасть крокодилу, он не сможет ее захлопнуть.

Но ему было наплевать на потерянное месторождение – его беспокоило совсем другое: как найти собственный тайник, с собственными алмазами? Которые не надо регистрировать, из-за которых не нужно судиться, которые, в отличие от потерянного месторождения, уже принадлежат ему, и которых ему хватит до конца жизни! И он уже придумал, под каким предлогом оказаться там, где находится тайник… Но у дочери Самуила такая же дьявольски острая интуиция, как у ее папаши! Вот она и заподозрила что-то неладное, а значит, может сорвать весь его замысел… Этот чертов полковник тоже почувствовал ее настрой, вон как он на нее пялится… Значит, сейчас надо как-то выкручиваться, а потом договариваться с мужем этой девицы…

– Впрочем, я не настаиваю, – смиренно произнес Рафаил. – Мы можем двинуться вдоль русла реки, так будет быстрее… Но есть риск промахнуться еще раз! Хотя, чем меньше квадрат поисков, тем легче найти нужную точку по геологическим пробам…

Так мы и сцепились: я — окровавленный, тварь — бьющаяся в судорогах, стараясь достать меня мощным хвостом. Ужас боролся с усталостью, заставляя меня держаться, но хвост чудовища подбирался все ближе и ближе, бешено вспенивая воду. Сила его атаки сталкивала меня в глубь реки, и я чувствовал, как усиливается течение, бурля вокруг меня, засасывая, как пасть левиафана. И сила его росла, пока вдруг не сбила меня с ног. Меня закрутило с такой силой, что даже рефлексы зверя оказались недостаточно быстрыми, чтобы захватить мою руку. Меня затянуло под воду, подхватило ревущим потоком. Я попытался обрести равновесие, а когда это не вышло, просто старался держать голову над водой. Полыхнула боль, когда я налетел на подводный камень. Меня отбросило и завертело. Вспышка боли ударила в бок. Я потерял понятие, где верх, где низ. И снова на что-то налетел. На этот раз не на камень, это было мягкое и цилиндрическое. Тело. Тело Гимел. Я охватил его руками и не выпускал, высовывая голову и хватая желанный воздух, пока меня снова не затягивало вниз. Когда я сделал это второй раз, сила течения стала слабеть, и я смог попытаться выплыть к берегу.

– Конечно! – кивнул Луи. – Результат от нас не уйдет!

Вытащив труп Гимел на илистый берег, я рухнул рядом, скорее мертвый, чем живой, как мне казалось, потому что ощущал странную с ней связь. Она спасла меня от зверя, как Вав в Париже. Иссохшая левая нога казалась теперь естественной и неотъемлемой частью ее существа. Рука ее лежала поперек моей груди, как спасательный линь, и я закрыл глаза, гадая, не спасся ли я все же в конце концов.

Бонгани покачал головой.

Через миг это уже было не важно, потому что я потерял сознание.

– У меня есть приказ повторить маршрут Архангелов. Траоле и Рафаил знают, кто его отдал. И знают, что бывает с теми, кто его не выполнит. Или выполнит, но неточно, с мелкими отклонениями… Дальнейший маршрут документально не подтвержден: сброс посылок с вертолета мы прекратили по объективным причинам, и точки контактов на маршрутной карте оборвались… Но Рафаил прошел этот путь своими ногами, и он должен навсегда остаться в его памяти! А поскольку всем остальным маршрут неизвестен, пусть он и ведет нас дальше!

Очнулся я от дождя, падавшего мне на лицо. Еще не рассвело. Может быть, я сутки пролежал без сознания — это невозможно было узнать. Где-то гремел гром. Я приподнялся на локте, и вспышка молнии озарила совершенно незнакомый пейзаж. Я лежал в топкой низине у опушки леса, реки, которая меня сюда принесла, не было. Очевидно, это уже не был Чарнвудский лес. Судя по толстым стволам сосен и американских сахарных кленов, это даже была не Англия. И Гимел исчезла вместе с потоком. Я перекатился на то место, где она лежала, и поразился охватившему меня чувству потери.