В бледном свете она походила на девчонку, на призрак, будто умопомрачительный черно-белый двойник Рози сошел на мимолетное мгновение с дрожащей старой кинопленки или из сна. Я знал – стоит коснуться ее, и она растает, в один миг снова превратится в Нору и исчезнет навсегда. От ее улыбки сердце рвалось из груди.

Я тронул ее волосы кончиками пальцев, ощутил тыльной стороной запястья ее быстрое теплое дыхание.

– Где ты была? – тихо спросил я у самых ее губ. – Где ты была все это время?

Мы прильнули друг к другу, как потерянные дети, страстно и безнадежно. Мои руки помнили мягкие горячие изгибы ее бедер наизусть, они будто всплыли мне навстречу из каких-то глубин памяти, казалось, утраченных навсегда. Не знаю, кого искала Нора; она целовала меня с такой силой, что я почувствовал вкус крови. Она пахла ванилью. Рози пахла лимонными леденцами, солнцем и растворителем, которым на фабрике выводили пятна с ткани. Я запустил пальцы в густые кудри Норы и почувствовал, как вздымается ее грудь, прижимаясь к моей, – на секунду мне показалось, что она плачет.

Она отодвинулась первой и, тяжело дыша, одернула свитер. Ее щеки пылали.

– Мне надо идти, – сказала она.

– Останься, – попросил я и снова обнял ее.

Клянусь, на секунду Нора засомневалась, но потом покачала головой и сняла мои руки со своей талии.

– Я рада, что ты пришел.

Рози осталась бы.

Я чуть не сказал это вслух; и сказал бы, если бы думал, что это хоть как-то мне поможет. Вместо этого я откинулся на спинку скамейки и глубоко вздохнул. Сердце потихоньку успокаивалось. Потом я перевернул руку Норы и поцеловал ладонь.

– И я рад. Спасибо, что вышла ко мне. Теперь иди в дом, пока не свела меня с ума. Сладких снов.

Ее волосы растрепались, мягкие губы припухли от поцелуев.

– Счастливого возвращения, Фрэнсис.

Нора поднялась и прошла по двору, кутаясь в пальто.

Она скользнула в дом и, ни разу не оглянувшись, закрыла за собой дверь. Я сидел на скамейке, глядя, как за шторами спальни движется ее подсвеченный силуэт, пока колени не перестали трястись. Тогда я перелез через пару оград и пошел домой.

17

На автоответчике ждало сообщение от Джеки с просьбой позвонить: “Ничего важного, так. Просто… ну, сам понимаешь. Пока”.

Обессиленный голос сестры казался старше, чем когда-либо. Я и сам так издергался, что отчасти даже боялся откладывать наш разговор до завтра, учитывая, что произошло, когда я не ответил на сообщения Кевина. С другой стороны, Джеки с Гэвином хватил бы удар от телефонного звонка в такую рань. Я отправился спать. Стягивая свитер, я ощутил на вороте запах волос Норы.

В среду утром я проснулся поздно, около десяти, чувствуя себя более разбитым, чем накануне ночью. Уже несколько лет я не испытывал острой боли – ни душевной, ни физической – и успел забыть, сколько она отнимает сил. С помощью холодной воды и черного кофе я содрал пару слоев трухи с мозгов и позвонил Джеки.

– А, привет, Фрэнсис.

Голос звучал так же тускло, если не хуже. Даже будь у меня время и силы наехать на нее по поводу Холли, у меня бы язык не повернулся.

– Привет, лапочка. Только что прослушал твое сообщение.

– Ох… да. Я потом подумала, может, не стоило… Ну, не хотела тебя пугать – вдруг решишь, что еще что-нибудь стряслось. Я просто хотела… не знаю, спросить, как дела.

– В понедельник вечером я рано ушел. Надо было еще подзадержаться.

– Ага, может быть. Чего теперь, дело прошлое. В любом случае дальше без скандалов обошлось: выпили, попели и разошлись по домам.

В трубке слышался густой шум: “Герлз Элауд” и фен.

– Ты на работе? – спросил я.

– Ну да. А что? Гэв не мог взять еще один отгул, а мне не хотелось торчать в квартире одной… И вообще, если вы с Шаем правы насчет положения страны, мне лучше не подводить постоянных клиенток, а?

Подразумевалась шутка, но на тон пободрее сестру не хватило.

– Не насилуй себя, милая. Если вымоталась, иди домой. Клиентки нипочем тебя не бросят.

– Мало ли… Да нет, все хорошо. Девчонки со мной носятся, чай мне готовят, на перекур отпускают когда пожелаю. Я уж лучше тут. А ты где? Не на работе?

– Взял отгул на пару дней.

– Это правильно, Фрэнсис. Ты слишком много работаешь. Побалуй себя, своди Холли куда-нибудь.

– Вообще-то, раз у меня свободное время, хотелось бы поболтать с ма. Наедине, пока папаши нет рядом. Можно как-то время подгадать? Ну, ходит ведь он в магазин или в паб?

– Обычно – да. Но… – Джеки усиленно пыталась сосредоточиться. – Его вчера страшно спина донимала. Сегодня тоже, кажется, еле с постели встал. А когда у него спину ломит, он обычно просто спит.

Что в переводе означало: доктор дал обезболивающее, па шлифанул таблетки водкой из-под половицы и отрубился на ближайшее будущее.

– Мамуля будет дома весь день, пока Шай не вернется, на случай, если папе что-то понадобится. Ты загляни к ней, она будет рада тебя видеть.

– Так и сделаю. А ты скажи своему Гэвину, пусть хорошенько о тебе заботится, поняла?

– Он просто сокровище! Не знаю, что бы я без него делала… Слушай, а хочешь к нам сегодня вечером? Может, поужинаешь с нами?

Рыба с картошкой под соусом “жалость”. Пальчики оближешь.

– У меня планы, милая. Но все равно спасибо за приглашение. Может, как-нибудь в другой раз. Беги работай, пока у кого-нибудь мелирование не позеленело.

Джеки вежливо засмеялась. Вышло не слишком убедительно.

– Ага, пойду. Береги себя, Фрэнсис. Маме привет, – сказала она и вернулась в мир жужжащего фена, болтовни и сладкого чая.

* * *

Джеки оказалась права: когда я позвонил, парадную дверь открыла ма. Она тоже выглядела обессиленной, да и похудела – как минимум одной складки на животе не хватало. Несколько мгновений мать разглядывала меня, выбирая образ действий, потом бросила:

– Па спит. Иди на кухню и не шуми.

Она повернулась и с трудом заковыляла обратно по лестнице. Ей не мешало бы причесаться.

Квартира провоняла пролитым бухлом, освежителем воздуха и средством для чистки серебра. При свете дня алтарь Кевина выглядел еще более угнетающе: цветы почти завяли, открытки с соболезнованиями попадали, а электрические свечи светили блекло и мигали. Из-за двери спальни доносился негромкий довольный храп.

Ма разложила на кухонном столе все домашнее серебро: столовые приборы, брошки, рамки для фотографий, загадочное псевдодекоративное барахло, несомненно долго переходившее из рук в руки на подарочной карусели, прежде чем осесть в маминой кухне. Я вспомнил, как Холли, опухшая от слез, яростно натирала кукольную мебель.

– Давай помогу, – сказал я, взяв тряпку.

– Ты только все испортишь, руки-крюки.

– Дай попробовать. Скажешь, если буду делать неправильно.

Ма бросила на меня недоверчивый взгляд, но таким предложением было грех не воспользоваться.

– Может, и будет от тебя какой прок. Выпьешь чаю.

Это был не вопрос. Я придвинул стул и принялся за столовые приборы, пока ма копошилась в шкафчиках для посуды. Необходимый мне разговор проще всего было бы завязать в ходе доверительной беседы мамы с дочкой; поскольку я не был должным образом экипирован, на нужный лад нас могла настроить совместная работа по дому. Если бы ма не взялась за серебро, пришлось бы чистить что-нибудь еще.

Ма дала первый залп.

– Ты как-то поспешно ушел в понедельник вечером.

– Дела нарисовались. Ну как вы тут вообще?

– А сам как думаешь? Хотел бы знать, был бы здесь.

– Даже представить не могу, каково вам, – выразился я фигурально, однако не то чтобы неискренне. – Могу я чем-нибудь помочь?

Ма бросила чайные пакетики в чайник.

– У нас все хорошо, большое спасибо. Соседи подсобили: принесли обедов на две недели вперед, а Мэри Дуайер разрешила держать все у нее в морозилке. До сих пор как-то жили без твоей помощи, проживем и дальше.

– Знаю, мам. Но если вспомнишь что, только скажи. Ладно? Что угодно.

Ма развернулась и ткнула в меня чайником:

– Ты вот что, поди к своему приятелю, как его там, с челюстью, и скажи, чтоб вернул твоего брата домой. Нельзя ни насчет панихиды договориться, ни к отцу Винсенту насчет службы пойти, ни людям сообщить, когда родного сына хороню, – а все потому, что какой-то сопляк с физиономией моряка Попая не говорит мне, когда соизволит “выдать тело”. Слов-то каких набрался, бесстыжая морда! Будто наш Кевин – его собственность.

– Да, знаю, – сказал я. – Обещаю сделать, что смогу. Понимаешь, он ведь не специально тебе жизнь усложняет, он просто выполняет свою работу, такие дела быстро не делаются…

– Его работа – это его проблема, не моя. Еще немного, и придется в закрытом гробу хоронить. Об этом ты подумал?

Я мог бы ответить, что без закрытого гроба, скорее всего, и так будет не обойтись, но развивать эту тему мне не улыбалось.

– Слышал, ты встречалась с Холли, – сказал я.

Женщина послабее хоть на миг да приняла бы виноватый вид, но только не моя мама.

– Давно пора! – Ма выставила все свои подбородки. – Девочка бы замуж вышла и правнуков мне подарила, а ты бы все равно не озаботился ее к нам привезти. Надеялся дождаться, пока я умру, лишь бы нас не знакомить, да?

Такая мысль меня посещала.

– Ты ей очень понравилась, – сказал я. – А она тебе как?

– Вылитая мамочка. Милые девчушки обе, ты таких не заслуживаешь.

– Ты встречалась с Оливией? – Я мысленно снял шляпу перед Лив. Этот нюанс она обошла весьма изящно.

– Два раза всего. Она привозила к нам Холли и Джеки. Девушки из Либертис для тебя были недостаточно хороши?

– Мам, ты же знаешь, я всегда был выскочкой.

– И гляди, куда тебя это привело. Вы двое в разводе или просто разъехались?

– Развелись пару лет назад.

– Хм… – Ма плотно поджала губы. – Я вот с твоим отцом не развелась.

Ответить на это было нечего – по многим причинам.

– Да уж… – только и сказал я.

– Теперь тебе причащаться нельзя.

Я понимал, что ввязываться себе дороже, но кто еще доконает человека так, как его семья?

– Ма, даже если бы я хотел причащаться – а я не хочу, – развод бы мне не помешал. Я могу хоть до потери пульса разводиться, церкви наплевать – лишь бы не засадил никому, кроме Оливии. Проблемой стали бы милые дамы, с которыми я трахался после развода.

– Давай без пошлостей, – отрезала ма. – Я не такая всезнайка, как ты, и в тонкостях не разбираюсь, но одно я тебе точно скажу: отец Винсент тебя к причастию не пустит. В той церкви, где тебя крестили. – Ма наставила на меня торжествующий палец. Должно быть, это считалось победой.

Я напомнил себе, что беседа мне нужнее последнего слова.

– Наверное, ты права, – кротко согласился я.

– Конечно, права.

– По крайней мере, Холли я язычницей не воспитываю. Она ходит к мессе.

Я думал, что упоминание о Холли снова угомонит маму, но на сей раз она только распалилась; с ней никогда не угадаешь.

– А хоть бы и язычницей, мне все едино. Я пропустила ее первое причастие! Первое причастие моей первой внучки!

– Мам, она твоя третья внучка. У Кармелы две девочки старше нее.

– Первая с нашей фамилией. И последняя, судя по всему. Не знаю, что себе думает Шай, – у него, может, десяток девиц сразу, а мы и не узнаем, он в жизни ни одну не привел познакомиться, ей-богу, я уж на него рукой махнуть готова. Мы с твоим отцом только и надеялись, что Кевин… – Она закусила губу и принялась с повышенной громкостью готовиться к чаепитию, грохая чашки на блюдца и швыряя печенье на тарелку.

– А теперь мы небось и Холли больше не увидим, – произнесла она чуть погодя.

– Вот, – сказал я, подняв вилку. – Так нормально?

Ма едва взглянула.

– Нет. Между зубцами три.

Она накрыла на стол к чаю, налила мне чашку, придвинула молоко и сахар.

– Я Холли подарки рождественские прикупила. Миленькое бархатное платьице взяла.

– До Рождества еще две недели, – сказал я. – Там видно будет.

Ма покосилась на меня каким-то непонятным взглядом, но промолчала. Она взяла другую тряпку, села напротив меня и подобрала что-то серебряное – возможно, затычку для бутылок.

– Пей свой чай.

Чай оказался таким крепким, что если б выплеснулся из чайника, мог дать по зубам. Все ушли на работу, и на улице стояла тишина, только мерно, слабо постукивал дождь и издалека доносился приглушенный шум дороги. Ма ожесточенно надраивала не поддающиеся опознанию серебряные безделушки; я расправился со столовыми приборами и взял рамку для фотографий – украшавшие ее вычурные цветочки я никогда бы не отчистил до маминых стандартов, но хотя бы знал, что это такое. Почувствовав, что атмосфера в комнате достаточно разрядилась, я спросил:

– Скажи мне, папа правда с Терезой Дейли шашни крутил до того, как с тобой сошелся?

Ма вскинула голову и уставилась на меня, не меняя выражения лица, однако в ее глазах чего только не пронеслось.

– Это где ж ты такое услышал? – строго спросила она.

– Значит, он с ней гулял.

– Твой па – чертов идиот. Это ты и без меня знал, или ты сам такой же тупица.

– Знал, да. Не знал только, что он и в этом был чертов идиот.

– От нее всегда были одни неприятности, от этой. Вечно выкаблучивалась, вертела хвостом по улице, выделывалась со своими подружками.

– И па клюнул.

– Все клевали! Парни – дурачье; они от таких выкрутасов с ума сходят. И твой па, и Мэтт Дейли, и половина парней из Либертис – все вились вокруг задницы Тэсси О’Бирн. Девка развлекалась от души: крутила с тремя-четырьмя одновременно, бросала их каждые две недели, если ей не хватало внимания. А они за добавкой приползали.

– Мы сами не понимаем своего счастья, – сказал я. – Особенно в молодости. Па ведь тогда совсем мальчишкой был?

Ма хмыкнула.

– Пора было соображение иметь. Я, хоть на три года моложе, и то могла сказать, что он наплачется.

– Ты тогда уже на него глаз положила?

– Господи, да еще как. Ты не представляешь… – Ее пальцы на очередной безделушке задвигались медленнее. – Сейчас и представить трудно, какой твой папа был красавец. Кудри копной, глаза голубые-голубые, а смех… смех такой, что не хочешь – улыбнешься.

Мы оба непроизвольно взглянули в дверной проем, в сторону спальни. Ма сказала, и по голосу было слышно, что когда-то имя отца было для нее слаще самого вкусного мороженого:

– Джимми Мэкки мог выбрать любую девушку в округе.

Я чуть улыбнулся ей.

– И на тебе он остановился не сразу?

– Я тогда совсем девчонкой была. Когда он начал подбивать клинья к Тэсси О’Бирн, мне всего пятнадцать было – фигурой похвастать не могла, не красилась, ни о чем понятия не имела, не то что нынешние пигалицы, которые в двенадцать выглядят на все двадцать… Я все старалась попасться ему на глаза, когда он утром на работу шел, но он на меня даже не глядел, все с ума сходил по Тэсси. И ей он нравился больше других.

Раньше я обо всем этом ни слова не слышал, и Джеки наверняка тоже, иначе давно бы разболтала. Ма не из тех, кто охотно изливает душу; спроси я об этом неделей раньше или неделей позже и ничего бы не добился. Смерть Кевина оставила глубокую кровоточащую рану. Приходится играть тем, что есть.

– Так почему они расстались? – спросил я.

Ма поджала губы.

– Если взялся чистить серебро, чисть как следует. В щелки залезай. Что толку, если мне за тобой все придется переделывать.

– Прости. – Я принялся выказывать еще большее усердие.

– Я не говорю, что твой па был святым праведником, – сказала ма, помолчав. – Тэсси О’Бирн – та еще бесстыдница, но тут они были одним миром мазаны.

Я ждал, рьяно натирая серебро. Ма поймала меня за запястье и потянула руку к себе, чтобы проверить блеск рамки; потом нехотя кивнула и отпустила руку.

– Так-то лучше. В те времена все было иначе. Мы хоть какие-то приличия соблюдали и не прыгали на все, что движется, только потому, что так в телике делают.

– Па оприходовал Тэсси О’Бирн в телике? – поинтересовался я и получил удар по руке.

– Нет! Ты вообще слушаешь, что я тебе рассказываю? Они оба и по отдельности были шальные, а вместе еще больше друг друга баламутили. Как-то летом твой па одолжил у друга машину и повез Тэсси в Пауэрскорт на все воскресенье, водопад посмотреть. Только на обратном пути машина сломалась.

Или такова была версия папы. Ма посмотрела на меня со значением.

– И?.. – спросил я.

– И они остались там! На всю ночь! Тогда ведь мобильных не было, позвонить и механика вызвать они не могли, не могли даже сообщить кому-нибудь, что случилось. Собрались было идти пешком, но поломка-то приключилась на проселке, где-то в Уиклоу, а уже темнело. Они заночевали в машине, а наутро мимо проезжал фермер, они прикурили машину от его аккумулятора. Пока они добрались домой, все уже решили, что они с концами укатили.

Ма повернула серебряную безделушку к свету – проверить, что очищено идеально, и потянуть время; она всегла отличалась пристрастием к театральным приемам.

– Так вот. Твой па всегда говорил мне, что спал на переднем сиденье, а Тэсси – на заднем. Сама я не знаю, но Фейтфул-Плейс думала иначе.

– Кто бы сомневался… – сказал я.

– В те времена девушки с парнями ночь не проводили. Только потаскухи. Я не знала ни одной девушки, которая блудила бы до замужества.

– Странно, что они после этого не поженились, чтобы спасти ее репутацию.

Ма приблизила ко мне лицо.

– Как по мне, твой па и женился бы, он прямо на ней помешался, чертов идиот, – презрительно сказала она. – Но О’Бирнам он не годился – они всегда много о себе воображали. Отец Тэсси и ее дядья чуть дух из Джима не вышибли; я на следующий день его еле узнала. Ему запретили и близко к ней подходить. Сказали, что он уже достаточно натворил.

– И он послушался, – сказал я.

Мне это очень нравилось. Звучало ободряюще. Меня Мэтт Дейли со своими дружками мог бы хоть до полусмерти избить, а я, едва выйдя из больницы, на всех парах захромал бы к Рози.

– У него не было особого выбора, – чопорно и удовлетворенно заявила ма. – Прежде отец Тэсси чего только ей не спускал – и гляди, к чему это привело, но после того случая запретил ей за дверь высовываться, разве что на работу, да и туда сам провожал. Трудно его винить, эта их выходка в притчу во языцех превратилась. Малолетняя шпана кричала оскорбления ей вслед, старики ждали, что у нее пузо набухнет, половине подруг не разрешали с ней даже разговаривать, чтобы она их тоже в шлюх не превратила. Отец Хэнрэтти прочитал проповедь о том, что из-за блудниц страна наша вырождается и что не за это умирали мужчины в шестнадцатом. Имен он, правда, не называл, но все поняли, о ком он. Так Тэсс хвост и прижали.

С расстояния почти в полвека я мысленно увидел это пиршество стервятников: бешеная истерия, двойной выброс адреналина – Фейтфул-Плейс почуяла запах крови и устремилась в атаку. Вполне вероятно, что именно эти недели заронили семена безумия в рассудок Тэсси Дейли.

– Еще бы… – сказал я.

– Так ей и надо! Пусть знает, что к чему. Как с парнями путаться – она первая, а профурсеткой, значит, ее величать не смей! – Ма выпрямилась и напустила на себя добродетельный вид. – С Мэттом Дейли она начала встречаться сразу после того – он ее годами глазами-то поедал, но она на него ноль внимания. А тут пригодился. Мэтт был приличным парнем, и отец Тэсс не возражал, чтобы она с ним гуляла. Только с ним ее и выпускали из дома.

– Так вот за что па взъелся на Мэтта Дейли? За то, что девушку увел?

– По большей части. Да они и с самого начала друг другу не нравились. – Ма положила какую-то серебряную штуковину в ряд с тремя такими же, смахнула с ее краешка пылинку, достала из приготовленной груды вычурную елочную игрушку. – Мэтт всегда завидовал твоему па. Твой па был в тыщу раз красивей Мэтта и гораздо популярнее – не только у девчонок, парни тоже считали его ого-го, такой он был весельчак… А Мэтт был мелким занудой, ни рыба ни мясо.

В ее голосе переплелись отзвуки давнишней победы, горечи и злорадства.

– Значит, когда Мэтт получил девчонку, это только растравило рану?

– Этого Мэтту показалось мало! Твой па пытался устроиться в “Гиннесс” водителем. Ему сказали, что работа, считай, его – вот только прежний водитель уволится. Но Мэтт Дейли там тогда уже несколько лет работал, а еще раньше – его отец; у него были связи. После всех этих дел с Тэсси Мэтт пошел к мастеру и сказал, что Джимми Мэкки не годится для “Гиннесса”, а за каждое место по двадцать парней боролись. Баламуты им на заводе были не нужны.

– И так па стал штукатуром?

– Это мой дядя Джо его в ученики пристроил. Мы обручились вскоре после всей этой свистопляски с Тэсси. А раз мы собирались завести семью, твоему па нужна была профессия.

– Ты времени не теряла.

– Появился шанс, и я им воспользовалась. К тому времени мне семнадцать стукнуло, мальчишки засматриваться стали. А твой па… – Ма сжала губы ниточкой, ввинтилась тряпкой во впадинки елочной игрушки и, помолчав, с вызовом добавила: – Я знала, что он еще сохнет по Тэсси…

На долю секунды я увидел девчонку с выпяченным подбородком, которая глядит на бедового Джимми Мэкки в это самое кухонное окно и думает: “Мой!”

– Но меня это не волновало. Я думала, что смогу все изменить, как только заполучу его. Желания у меня были скромные; я была не из тех, кто метит в звезды Голливуда, никогда о себе лишнего не воображала. Все, чего я хотела, это собственный домик, несколько детишек – и Джимми Мэкки.

– Ну, – сказал я, – детей ты получила, и своего мужчину тоже.

– Ага, получила в конце концов – объедки после Тэсси и Мэтта. Джим тогда уже к бутылке пристрастился.

– Но ты все равно его хотела, – мягко сказал я, не допуская в голос ни тени осуждения.

– Прикипела я к нему. Мама, царствие небесное, меня предупреждала: нипочем с пропойцей не связывайся. Но я же совсем без понятия была. Мой-то па – ты, Фрэнсис, его не помнишь, замечательный был мужчина – капли в рот не брал; я представления не имела, что такое пьяница. Я знала, что Джимми попивает, так ведь все парни пили. Я думала, он парой стаканчиков ограничивается, – да так и было, когда я впервые его заприметила. А потом Тэсси О’Бирн ему голову заморочила.

Я ей поверил. Мне ли не знать, что иная женщина в иной момент может сотворить с мужчиной, – впрочем, похоже, что Тэсси тоже не осталась безнаказанной. Некоторым людям лучше не встречаться. Последствия пускают слишком глубокие и долговечные корни.

– Все вокруг вечно твердили, что из Джимми Мэкки ничего путного не выйдет. Его родители, пара старых алкашей, в жизни не проработали ни дня; он еще мальцом по соседям ходил, просил разрешения остаться на ужин, потому что дома есть нечего, шатался по улицам посреди ночи… К тому времени, как мы с Джимом познакомились, все вконец убедились, что он закончит так же, как родители. – Ма отвела взгляд от серебра и посмотрела на струи дождя за окном. – Но я-то знала, что они не правы. Он, Джимми, был неплохой, просто бедовый. И тупым он не был, мог бы чего-то добиться. И без “Гиннесса” он обошелся бы, завел бы свое дело – чтобы не отчитываться каждый день перед начальником, это он ненавидел. Он любил баранку крутить; мог бы доставкой заниматься, собственный фургон купить… Если бы эта женщина его не охмурила.

А вот и мотив – нарядно завернутый, ленточкой перевязанный и идеально совпадающий с modus operandi преступника. Только что Джимми Мэкки гулял с классной девчонкой и рассчитывал на классную работу, готов был раскрасить будущее в свои цвета и показать средний палец всем козлам, что посмели в нем усомниться. А потом – один-единственный промах, и мелкий паинька Мэтт Дейли не моргнув глазом прикарманивает себе всю жизнь Джимми. К тому времени, как в голове у Джимми прояснилось, он был женат на девочке, которую никогда не хотел, хватался за случайные халтурки без перспектив и пил столько, что Питер О’Тул бы скопытился. Двадцать с лишним лет он наблюдал, как его украденная жизнь проходит в чужом доме, прямо через дорогу. А потом, за одни выходные, Мэтт Дейли унижает его перед всей улицей и чуть не подводит его под арест – а разжиженный алкоголем мозг всегда виноватых найдет, – и каким-то образом выясняется, что Рози Дейли вьет веревки из его сына и вот-вот уведет его из дома, как щенка на привязи.[29]

Но, возможно, все было не так просто – и куда хуже. Па ухмыляется мне, подмигивает, подначивает: “Младшая Дейли, а? Молодец, сынок, девчонка – пальчики оближешь. Ну и буфера у нее, господи…” Моя девочка Рози, точная копия его Тэсси О’Бирн.

Должно быть, он все-таки слышал, как я на цыпочках крадусь через гостиную, воображая себя неуязвимым. Я сотни раз видел, как па притворяется спящим. Может, он всего лишь хотел сказать Рози, чтобы не совалась к его семье; а может, хотел и чего-то большего. Но вот они встретились, и он с яростью осознал, как мало значат его желания: перед ним стояла дочь Тэсси О’Бирн, неотразимая и недоступная, дочь Мэтта Дейли, из каприза отнимающая все, что было у Джимми. Возможно, он был пьян – по крайней мере, пока не сообразил, что произошло. Сил у него в те времена хватало.

Той ночью не спали не только мы: в какой-то момент Кевин проснулся – может, хотел в сортир сходить – и увидел, что нас обоих нет. Тогда он и внимания не обратил: па регулярно пропадал где-то сутками напролет, у нас с Шаем тоже, бывало, находились дела по ночам. Но на этих выходных Кевин понял, что в ту ночь убили Рози, – и вспомнил.

Мне показалось, словно я знал эту историю в мельчайших подробностях, держал ее в какой-то глубокой расщелине мозга с той самой секунды, как услышал голос Джеки на автоответчике. Казалось, что ледяная черная вода заполняет мои легкие.

– Ему бы подождать, пока я вырасту… – сказала ма. – Тэсси, конечно, довольно смазливая была, но когда мне исполнилось шестнадцать, многие и меня считали симпатичной. Да, я совсем девчонкой была, но ведь росла и хорошела. Отведи он, дурак, от нее глаза, заметь меня хоть на минуту – и ничего бы этого не произошло.

Горечи в ее голосе было столько, что впору корабли топить. Тут я и понял: ма считает, будто Кевин напился до беспамятства, научившись у папаши, потому и выбросился из окна.

Не успел я собраться с духом и вывести ее из заблуждения, как ма провела пальцами по губам, взглянула на часы на подоконнике и завопила:

– Боже святый, только посмотри, уже час! Мне надо поесть, а то как бы не занемочь. – Она отшвырнула игрушку и отодвинулась от стола. – Съешь сэндвич.

– Может, папе отнести?

Ма на секунду оглянулась на дверь спальни, потом продолжила рыться в холодильнике.

– Не буди.

Треугольные сэндвичи из белого хлеба с маслом и консервированной ветчиной вернули меня в далекие времена, когда я, сидя за тем же столом, не доставал ногами до пола. Ма заварила еще чайник забористого чаю и принялась методично жевать свои треугольники. Судя по тому, как энергично двигались ее челюсти, она обзавелась новым зубным протезом. Когда мы были маленькими, ма говорила, что зубов у нее не хватает из-за нас – мол, каждые роды стоили ей зуба. Мамины глаза увлажнились. Она отставила кружку и вытащила из кармана вязаной кофты застиранный синий платок; подождав, пока слезы отступят, она высморкалась и снова взялась за свой сэндвич.

18

Отчасти мне хотелось сидеть с мамой до бесконечности, подогревать чайник каждый час и время от времени готовить новые порции сэндвичей. Ма – не такая уж плохая компания, когда держит рот на замке. Впервые ее кухня показалась мне убежищем – по крайней мере, в сравнении с тем, что ждало меня за дверью. Как только я выйду за порог, мне не останется ничего, кроме как искать веские доказательства. Само по себе это несложно – я прикинул, что на все про все уйдет около суток, не больше. Настоящий кошмар начнется после. Раздобыв доказательства, придется решать, что с ними делать.

Примерно в два часа из спальни послышалася шум: скрип пружин, бессловесный отхаркивающийся рык, бесконечный, сотрясающий все тело кашель с рвотными позывами. Я счел эти звуки сигналом к отступлению, чем тут же навлек на себя залп сложных маминых вопросов по поводу рождественского ужина:

– Если вы с Холли оба придете – я просто сказала “если”, – то она будет белое мясо или темное? Или вообще не будет, а то она говорит, что мама ей дает только индейку свободного выгула…

Я, опустив голову, прорывался к выходу. Вынырнув за дверь, я услышал:

– Рада была тебя видеть, возвращайся скорее!

В глубине квартиры мокротно захрипел па:

– Джози!

Я знал даже, как он выведал, где будет той ночью Рози. Эту информацию он мог получить только через Имельду, и я видел единственное объяснение тому, что мой па вообще оказался рядом с ней. Я всегда считал само собой разумеющимся, что если папаша исчез на денек-другой, то исключительно в связи с выпивкой. Даже после всех его фортелей мне ни разу и в голову не пришло, что он изменяет маме, – задумайся я над этим, решил бы, что па от алкоголя на такое элементарно не способен. Моя семья – просто кладезь сюрпризов.

Имельда могла тут же передать своей матери все, что ей рассказала Рози, – то ли для укрепления семейных связей, то ли чтобы привлечь мамино внимание, кто знает, – или могла бросить в присутствии моего папаши намек – малюсенький, только чтобы почувствовать себя умнее мужчины, который трахает ее мать. Как я говорил, мой па не идиот и легко сложил бы два и два.

На сей раз, когда я позвонил в дверь Имельды, мне не открыли. Я отступил назад и посмотрел в окно: за тюлевой занавеской что-то шевелилось. Я давил на звонок добрые три минуты, пока Имельда не схватила трубку домофона:

– Что?

– Привет, Имельда. Это Фрэнсис. Сюрприз!

– Отъебись.

– Да ладно, Мельда, не дури. Надо поговорить.

– Мне с тобой разговаривать не о чем.

– Ошибаешься. Других дел у меня нет, так что подожду через дорогу, в машине, столько, сколько понадобится. Серебристый “мерс” девяносто девятого года. Когда надоест в прятки играть, спустись ко мне, поболтаем по-быстрому, и я оставлю тебя в покое навсегда. Если мне надоест первому, начну расспрашивать о тебе соседей. Поняла?

– Отъебись!

Она отключилась. Имельда отличалась немалым запасом упрямства; я прикинул, что пройдет не меньше двух часов, а то и все три, прежде чем она сломается и спустится ко мне. Я вернулся в машину, включил Отиса Реддинга и открыл окно, чтобы поделиться с соседями. Шут его знает, за кого они меня примут – за копа, дилера или отморозка-коллектора, – но Имельде это еще припомнят.

В этот час на Хэллоус-лейн было тихо. Старикан на ходунках и старушка, полировавшая медяшки на двери, долго и с неодобрением обсуждали меня, две аппетитные мамочки искоса поглядывали в мою сторону, возвращаясь из магазина. Какой-то парень в засаленном спортивном костюме – и, похоже, с большими проблемами – не меньше сорока минут торчал под домом Имельды, качался из стороны в сторону и из последних мозговых клеток каждые десять секунд орал: “Деко!” – обращаясь к окну верхнего этажа. Однако у Деко были занятия получше, и в конце концов парень на неверных ногах поплелся прочь. Примерно в три часа девочка – несомненно, Шанья – вползла вверх по ступенькам дома десять и вошла в дверь, открыв своим ключом. Немногим позже пришла домой Изабель. Она оказалась точной копией Имельды из восьмидесятых, вплоть до своенравно вскинутого подбородка и дерзкой длинноногой походки; я никак не мог понять, расстроила она меня или обнадежила. Каждый раз, как подергивались грязные тюлевые занавески, я махал рукой.

Вскоре после четырех, когда уже стало смеркаться, Женевьева вернулась из школы, а я поставил диск Джеймса Брауна, в окно у пассажирского сиденья постучали.

Снайпер.

“Я не расследую это дело; мне вообще нельзя в него соваться, – сказал я Имельде. – Я рискую вылететь с работы уже из-за того, что сюда приехал”. Я не мог определиться, то ли презирать ее за стукачество, то ли восхищаться ее находчивостью. Я выключил музыку и опустил окно.

– Детектив Кеннеди. Чем могу помочь?

– Открой дверь, Фрэнк.

Я поднял брови, изображая удивление суровым тоном, но потянулся и разблокировал дверцу. Снайпер сел и с чувством ею хлопнул.

– Поехали, – сказал он.

– Ты в бегах? Можешь спрятаться в багажнике, если хочешь.

– Я не в настроении шутить. Я забираю тебя отсюда, пока ты вконец не запугал бедных девушек.

– Я просто человек в машине, Снайпер. Сижу и предаюсь ностальгии, глядя на родные места. Что тут пугающего?

– Поехали.

– Я поеду, только сделай одолжение – продышись. Если по моей вине у тебя случится удар, моя страховка этого не покроет. Ладно?

– Не нарывайся на арест.

Я расхохотался.

– Снайпер, ты просто сокровище! Вечно забываю, с чего я так тебя люблю. Почему бы нам не арестовать друг друга? – Я выехал на дорогу и влился в поток. – А теперь говори, кого это я запугиваю?

– Имельду Тирни и ее дочерей. Тебе это прекрасно известно. Миз Тирни сообщила, что вчера ты пытался вломиться к ней в квартиру и не уходил, пока она тебе ножом не пригрозила.

– Имельда? Это ее ты называешь девочкой? Ей за сорок, Снайпер. Прояви уважение. В наше время принято говорить “женщина”.

– А ее дочери – девочки. Младшей всего одиннадцать. Они говорят, ты сидел там весь день и показывал им непристойные жесты.

– Не имею удовольствия быть с ними знакомым. Они милые девочки? Или в мамочку пошли?

– Когда мы виделись последний раз, что я говорил? Что от тебя требовалось?

– Не путаться под ногами. Это я понял, четко и ясно. Не понял только, с каких пор ты стал моим начальником. Последний раз, когда я видел босса, он был куда габаритнее тебя и далеко не такой симпатичный.

– Мне не нужно быть твоим чертовым боссом, чтобы запретить тебе соваться в мое дело. Я веду расследование, Фрэнк; я отдаю приказы. А ты их проигнорировал.

– Так напиши на меня рапорт. Назвать номер моего удостоверения?

– Очень смешно, Фрэнк. Я знаю, что правила для тебя пустой звук, а сам ты считаешь себя неприкосновенным. Черт, может, ты и прав; не знаю, что там за порядки у вас в Спецоперациях… – Снайперу гнев не к лицу; челюсть раздулась вдвое против обычного, на лбу выступила опасная вена. – Но все-таки имей в виду, я прилагаю все усилия, чтобы сделать одолжение тебе. Я ради тебя расшибаюсь в лепешку. А сейчас вообще не припоминаю, чего я так стараюсь. Если ты не прекратишь вставлять мне палки в колеса на каждом шагу, я могу и передумать.

Я подавил желание ударить по тормозам, чтобы Снайпер разбил лоб о стекло.

– Одолжение? Объявить, что с Кевином произошел несчастный случай?

– Не только объявить. Это пойдет в свидетельство о смерти.

– А, ну тогда замечательно, конечно! Меня переполняет благодарность, Снайпер. Просто нет слов.

– Дело не только в тебе, Фрэнк. Может, тебе и плевать, несчастный случай это или самоубийство, но твоей семье наверняка не все равно.

– Ну нет, милый мой, нет, нет, нет. Этим ты меня не проймешь. У тебя, приятель, нет ни малейшего понятия, с чем ты столкнулся. Во-первых, ты, возможно, удивишься, но в их мирке ты не главный: они будут верить в то, во что хотят верить, что бы вы с Купером ни понаписали в свидетельстве; моя мама, например, просила сообщить тебе, что имело место дорожно-транспортное происшествие. Я не шучу. Во-вторых, если большинство моих родственничков загорится синим пламенем, я мочи пожалею, чтобы их потушить. Мне глубоко положить, что, по их мнению, случилось с Кевином.

– А хоронят теперь самоубийц в освященной земле? Что скажет священник на заупокойной мессе? Что скажут соседи? Как это аукнется твоим родственникам? Не обманывай себя, Фрэнк, тебе вовсе не наплевать.

Мое терпение порядком пообтрепалось. Я свернул в узкий тупичок между двумя многоквартирными домами – задним ходом, чтобы быстро срулить, если придется выкинуть Снайпера из машины – и выключил зажигание. Над нами нависали балконы, по прихоти архитектора выкрашенные в синий цвет и в ущерб средиземноморскому эффекту выходящие на кирпичную стену и нагромождение мусорных баков.

– Итак, – сказал я, – гибель Кевина ты спишешь на самоубийство, комар носа не подточит. Позволь спросить, а что с делом Рози?

– Убийство. Естественно.

– Естественно. А убийца кто – неизвестный или неизвестные?

Снайпер молчал.

– Или Кевин?

– Ну, тут все несколько сложнее.

– Что именно?

– Если наш подозреваемый тоже мертв, мы обладаем определенной свободой выбора. Здесь есть тонкость: с одной стороны, если арест не предвидится, начальство не придет в восторг от перспективы вбухивать ресурсы в это дело. С другой стороны…

– С другой стороны, существует всемогущий процент раскрываемости.

– Смейся-смейся. Это не пустяк. Думаешь, я смог бы привлечь столько людей для твоей подруги, если бы мой процент раскрываемости был ниже плинтуса? Замкнутый круг: чем больше я получу от этого дела, тем больше смогу вложить в следующее. Прости, Фрэнк, но я не собираюсь рисковать надеждами следующей жертвы на правосудие – и собственной репутацией, – только чтобы пощадить твои чувства.

– Переведи. Что именно ты намерен сделать по делу Рози?

– Я намерен сделать все правильно. Еще пару дней мы будем собирать и сопоставлять улики и свидетельские показания, а потом, если ничего неожиданного не всплывает… – Снайпер пожал плечами. – Мне уже доводилось заниматься похожими делами. Обычно мы стараемся уладить ситуацию как можно деликатней. Дело уходит в прокуратуру, но без шумихи; никакой огласки, особенно если речь не о рецидивисте. Мы предпочитаем не порочить имя человека, который не в состоянии защититься. Если прокуратура признает нашу версию обоснованной, мы проводим беседу с семьей жертвы, даем понять, что полной определенности нет, но некоторый катарсис и утешение они получат. И на этом все – родственники жертвы живут дальше, семья убийцы не лишается покоя, мы можем считать дело закрытым. Такова обычная процедура.

– Почему у меня складывается впечатление, что ты пытаешься мне угрожать? – спросил я.

– Брось, Фрэнк. Ты чересчур драматизируешь.

– А как бы ты это назвал?

– Я бы назвал это попыткой предупредить. Но ты не облегчаешь мне задачу.

– О чем конкретно предупредить?

Снайпер вздохнул.

– Если, чтобы установить причину смерти Кевина, потребуется развернуть полномасштабное расследование, я это сделаю. Можешь не сомневаться, репортеры слетятся как мухи на мед. И, что бы ты ни думал о версии суицида, мы оба знаем пару журналюг, которые придут в восторг от сюжета о бесчестном копе. Думаю, ты и без меня догадываешься, каким бесчестным ты будешь выглядеть, попади эта история в дурные руки.

– А вот это и впрямь звучит как угроза, – сказал я.

– Кажется, я понятно объяснил, что предпочел бы не идти по этому пути. Но если это единственный способ прекратить твои игры в юного детектива… Я просто пытаюсь до тебя достучаться, Фрэнк. Других способов у меня не осталось.

– Снайпер, вспомни, что говорил тебе я, когда мы виделись последний раз?

– Что твой брат – не убийца.

– Правильно. Ты обратил на это хоть какое-то внимание?

Снайпер опустил солнцезащитный козырек и принялся изучать в зеркале бритвенный порез у себя на лице. Он запрокинул голову и провел большим пальцем по подбородку.

– В каком-то смысле я должен быть тебе благодарен, – сказал он. – Надо признаться, я вряд ли нашел бы Имельду Тирни, если бы ты не нашел ее для меня. А она оказалась очень полезной.

Изворотливая сучка…

– Не сомневаюсь. Очень услужливая – ну ты сам понимаешь…

– Нет-нет, она не просто пытается меня порадовать. Если дело дойдет до суда, ее показания прозвучат очень убедительно.

Снайпер выдержал паузу. К чему сводился их с Имельдой разговор, было ясно по его самодовольной ухмылке, но я все равно продолжил расспросы.

– Ну давай, порази меня. Что она наговорила?

Снайпер поджал губы, изображая раздумья.

– Фрэнк, если придется, она выступит свидетельницей. Я не смогу рассказать тебе о ее показаниях, если ты будешь вынуждать ее их изменить. Думаю, мы оба понимаем, как плохо это может кончиться.

Я не торопился. Несколько долгих секунд я холодно разглядывал Снайпера; потом откинулся на подголовник и провел ладонями по лицу.

– Знаешь, Снайпер, это самая длинная неделя в моей жизни.

– Понимаю, старик. Однако для всех будет лучше, если ты направишь свою энергию в более продуктивное русло.

– Ты прав. Начать с того, что мне вообще не стоило искать Имельду, тут я хватил через край. Они ведь с Рози дружили, понимаешь? Вот я и подумал, если уж кто и знает что-то…

– Надо было назвать ее имя мне. Я бы поговорил с ней вместо тебя. Результат был бы тот же – и никакого головняка.