Кэтрин Нэвилл

Магический круг

Времена возвращаются. Мотто Лоренцо Медичи
Само время есть круг; все повторяется. Фридрих Ницше
Чему быть, того не миновать. Девиз «Адских ангелов»
ПЕЩЕРА

И не ведают они таинства будущего и не понимают древней сущности. И не ведают они, что случится с ними, и не уберегут они души свои от таинства будущего. Свитки Мертвого Моря, пророчество ессеев
Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской, Сызнова ныне времен зачинается строй величавый, Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство. Снова с высоких небес посылается новое племя. Вергилий. Эклога ГУ. Перевод С. Шервинского


Кумы, Италия. Осень 1870 года

Близился вечер. Прикрытое серебристой дымкой вулканическое Авернское озеро
[1]в горах над Кумами, казалось, плыло в воздухе. Зеркальная поверхность воды между клочьями тумана отражала молочно-опаловые облака, проносящиеся над серповидной лунной лодкой.

Склоны кратера заросли низкорослыми дубами, чей кроваво-красный оттенок в подступающих сумерках сменился на пурпурный. Едкий сернистый запах таинственного озера насыщал воздух ощущением опасности. Сама природа этого почитаемого в древности места словно пребывала в тревожном ожидании того, что было предсказано во глубине веков. Того, что должно случиться грядущей ночью.

В сгустившемся полумраке из-под сени прибрежных деревьев бесшумно выскользнула темная фигура. За ней быстро проследовали еще три человека. Все четверо были одеты в прочные кожаные бриджи, куртки и каски, но характерные движения и формы ясно показывали, что впереди идет женщина. На плече она несла кирку, рулон промасленного брезента, крепкую веревку и прочее альпинистское снаряжение. Ее спутники молча шли за ней к дальнему берегу озера.

Женщина вновь скрылась из виду среди растущих под скалой деревьев. В темноте она на ощупь продвигалась вдоль отвесной, поросшей виноградником стены и вскоре достигла неприметной расселины. Натянув толстые перчатки, она убрала валуны, что так старательно укладывала здесь раньше. Ее сердце взволнованно забилось, когда она и ее спутники протиснулись в узкую щель.

Оказавшись в пещере, женщина быстро развернула брезент и с помощью своих спутников тщательно заткнула входное отверстие, чтобы ни малейший лучик света не мог вырваться наружу. Только после этого она стащила с головы металлическую каску и зажгла приделанную к ней рудничную лампу. Откинув назад густые светлые волосы, она пристально посмотрела на трех своих верных компаньонов, в чьих глазах отражался ламповый свет. Потом женщина обвела взглядом пещеру.

Образованные вулканической породой своды громадной пещеры уходили ввысь более чем на сто футов. У женщины захватило дух от осознания того, что они стоят на краю отвесной скалы, перед черным как смоль провалом. Оттуда, с глубины сотен футов, доносилось журчание водного потока. Когда-то древние люди исследовали таинственные галереи погасшего вулкана. И уже много веков это легендарное святилище пытались обнаружить новые исследователи, потому что в этой пещере хранились самые древние из всех пророчеств — Сивиллины оракулы.

Сейчас, глядя на освещенные лампой темные стены, женщина не сомневалась, что нашла именно то, что искала. Пещера в точности соответствовала описаниям тех, кто посещал ее в далекие времена: Гераклита, Плутарха, Павсания и римского поэта Вергилия, обессмертившего в поэме этот грот, из которого Эней вошел в загробное царство. И женщина ощущала уверенность, что она и три ее спутника первыми за два минувших тысячелетия вновь лицезреют это легендарное место.

Когда в 27 году до нашей эры император Август захватил власть в Риме, то первым делом приказал собрать воедино все пророческие изречения, так называемые Сивиллины книги. Вероятно, он сжег все, что считал «недостоверным» — что противоречило его императорскому владычеству или пророчески возвещало восстановление республики. Потом Август приказал закрыть Кумский грот. Общеизвестный вход в него, расположенный не здесь, а у подножия вулкана, завалили камнями. Все следы существования знаменитого грота были потеряны для человечества. И никто не видел его до сих пор.

Молодая женщина сложила на землю горное снаряжение и вновь нацепила каску с ярким рудничным фонарем. Достав из кармана кожаного жилета грубо нарисованную карту, она вручила ее самому высокому из трех мужчин и впервые обратилась к нему вслух:

— Аззи, ты пойдешь со мной. Твои старшие братья должны остаться здесь и охранять вход. Если мы ничего не найдем внизу, то эта расселина будет нашим единственным выходом в мир. — Повернувшись к отвесной стене, она бесстрашно добавила: — Я спущусь первой.

Но Аззи удержал ее за руку. Он пристально посмотрел на женщину, и на его красивом лице отразилось сильное беспокойство. Потом он привлек ее к себе и легко коснулся губами ее лба.

— Нет, Клио, позволь мне спуститься первым, — сказал он. — Я родился в горах, ты же знаешь, carita
[2], и умею лазать по скалам не хуже горного козла. А потом мои братья помогут тебе спуститься.

Увидев, что она отрицательно покачала головой, он добавил:

— Что бы там ни нарисовал перед смертью твой отец на этой карте, это всего лишь мнение ученого, сложившееся на основе изучения пыльных книг. Несмотря на все предпринятые путешествия, он так и не сумел отыскать грот. И тебе хорошо известно, какими опасными зачастую оказываются подобные священные места. Пещеру Дельфийского оракула сторожило семейство смертоносного Пифона. Ты ведь не знаешь, что может поджидать нас в святилище, которое, по твоим представлениям, находится в этой темной пропасти.



Клио вздрогнула при этой мысли, а двое крепких парней кивнули в знак поддержки своего храброго брата. Аззи включил вторую лампу, закрепив ее на своей каске. Двое мужчин обвязали пеньковым канатом огромный камень, и их младший брат ухватился за канат голыми руками, расчистил край скалы ботинками, подбитыми шипами, и, сверкнув на прощание улыбкой, исчез в темноте.

Прошла, казалось, целая вечность до того, как ослабло натяжение веревки и оставшиеся наверху поняли, что он достиг дна. Клио пропустила между ног страховочную веревку, образовав что-то вроде упряжи, которую братья для большей надежности закрепили на основном канате. Затем она тоже шагнула в темноту.

Спускаясь в полном безмолвии по отвесной стене, Клио внимательно изучала в свете лампы ее кристаллическую поверхность, словно в ней содержался ключ к решению некой загадки. Если бы стены имели уши, подумала она, то эта могла бы поведать тайны тысячелетней давности. Подобно самой Сивилле, женщине, способной видеть как будущее, так и прошлое.

Древнейшая предсказательница в истории, жившая в разных землях в течение многих поколений, эта Сивилла родилась на горе Ида, с которой боги когда-то наблюдали за сражением на равнине у Трои. За пятьсот с лишним лет до нашей эры эта Сивилла прибыла в Рим и предложила царю Тарквинию Приску купить у нее книги пророчеств, охватывающих следующие двенадцать тысяч лет. Когда он отказался выдать ей требуемую сумму, она сожгла первые три тома, затем еще три, и в итоге остались только три последние книги. Тарквиний купил их и положил на хранение в храм Юпитера, где они и оставались до 83 года до наглей эры, когда храм сгорел дотла вместе с его драгоценным содержимым.

Сивилла обладала столь редкостным и глубоким даром предвидения, что боги решили исполнить любое ее желание. Ей захотелось прожить тысячу лет, но она забыла попросить для себя вечной молодости. Когда приблизился конец ее жизненного срока, она превратилась в высохшую старушку и так съежилась, что от нее ничего не осталось, кроме голоса, который по-прежнему пророчествовал из маленького стеклянного сосуда, находившегося в этом древнем святилище. Люди со всего мира приходили послушать ее голос, пока Август не заставил его замолчать навечно, запечатав вход в пещеру неаполитанской глиной.

Клио могла лишь надеяться, что сведения, по крупицам собранные ее отцом при изучении древних текстов, и представления, окончательно сложившиеся у него только на смертном одре, окажутся правдой. Но прав он был или нет, исполнение воли умирающего человека уже стоило ей всего, что она узнала за свою молодую жизнь.

Достигнув дна, она почувствовала, как крепкие руки Аззи обхватили ее за талию, помогая найти удобное место на скользких камнях, омываемых бурной подземной рекой.

Более часа бродили они по пещерам в основании вулкана, следуя направлениям, указанным на схематической карте ее отцом. Наконец они подошли к нише в сводчатой стене пещеры, под которой преемницы Сивиллы, юные селянки, сменяя друг дружку, много веков сидели на золоченом троне (ныне превратившемся в груду камней), передавая в мир пророчества духа древнейшей богини.

Аззи остановился рядом с Клио, потом неожиданно наклонился и поцеловал ее в губы. Он улыбнулся и сказал:

— Ты почти свободна.

Ничего больше не добавив, он взобрался на кучу камней под нишей, преодолев последний участок крутого подъема на четвереньках. Клио затаила дыхание, когда он уверенно встал на ноги и дотянулся рукой до высокой ниши, ощупывая ее темный провал. Спустя долгое мгновение он что-то вытащил оттуда.

Спустившись обратно, Аззи протянул находку Клио. Это был поблескивающий предмет, что-то вроде маленькой бутылочки ненамного длиннее ее ладони. Клио никогда не верила, что в древнем стеклянном сосуде хранился голос Сивиллы, скорее уж в нем содержались ее пророческие
слова.По словам Плутарха, ее пророчества были написаны на маленьких металлических пластинках, таких легких и тонких, что если бы их извлекли на свет божий, то ветер унес бы их, как осеннюю листву.

Клио осторожно открыла сосуд, и на ее ладонь высыпались тончайшие листочки размером с ноготь, исписанные греческими буквами. Коснувшись одного листочка, она встретила взгляд темно-вишневых глаз Аззи.

— Что там сказано? — прошептал он.

— Вот здесь по-гречески написано: «En to pan», — сказала она. — Это означает: «Все в одном».

Кумская Сивилла предсказала, что произойдет во все переломные моменты истории и — что более важно — как эти моменты связаны с конкретными переломными моментами давнего прошлого. Она предсказала, что ее собственную эпоху сменит новая божественная эпоха, проходящая под знаком Рыб, чьим реальным воплощением станет рожденный девой царь. Сивилле открылись таинственные связи, оплетающие подобно паутине тысячи лет и соединяющие эпоху Рыб с эпохой Водолея, эпохой, начало которой придется на конец двадцатого века — а это время уже не за горами.

Клио ссыпала листочки обратно в склянку. Но когда они с Аззи отправились в долгий обратный путь по пещерному лабиринту, она вдруг с испугом поняла, что в действительности означает этот момент. Так представлялся он и ее отцу. Извлекая на свет подобный сосуд, наполненный временем, и распечатывая давно умолкнувший голос прошлого, она открыла дверь, которую, возможно, следовало оставить закрытой. Как ящик Пандоры.

Сегодня голос Сивиллы, безмолвно покоившийся в пещерном мраке вулкана, вновь возродился, чтобы еще раз, почти через две тысячи лет, донести свои предсказания до людей.

ВХОЖДЕНИЕ В КРУГ

И вот (Иисус) сказал нам встать в круг и взяться за руки, а сам встал в середину и сказал: ответствуйте мне Аминь. И начал он петь и говорить… Танцуйте, все вы… Ибо вселенная принадлежит танцующему. И тот, кто не танцует, не ведает, что происходит… И если вы поддержите мои танец, увидите сами, кто говорит моими устами, а осознав мои деяния, храните молчание о моих таинствах. Я резко изменил движение: но понятно ли вам целое? Деяния от Иоанна. Апокрифический Новый Завет


Иерусалим. Ранняя весна 32 года

ПОНЕДЕЛЬНИК

Понтий Пилат испытывал тревогу, глубокую и серьезную тревогу. Но самой горькой иронией судьбы казалось ему то, что впервые за семь лет его пребывания в должности римского ргае-fectus, наместника Иудеи, этих проклятых иудеев не в чем было обвинить.

Он сидел в одиночестве высоко над Иерусалимом, на террасе дворца, построенного Иродом Великим, и обозревал западную городскую стену и Яффские ворота. Заходящее солнце окрасило пламенными оттенками листву гранатовых деревьев в царском саду, подчеркнув блеск наследства Ирода — золотистые клетки с голубями. За садом вздымалась гора Сион, бурно поросшая цветущей акацией. Но сейчас Пилат не мог позволить себе любоваться красотами природы. Через полчаса ему предстояло провести смотр войск, прибывших в город для подкрепления на неделю предстоящего Иудейского праздника. В такие времена, когда по городу бродит множество паломников, вечно происходит что-то непредвиденное, и он страшился стихийных восстаний, уже не раз случавшихся в прошлом. Однако это была не самая главная из его забот.

Для человека, занимающего столь значительную должность, Понтий Пилат имел весьма скромное происхождение. Как подсказывало его родовое имя, он был потомком бывших рабов, и одному из его предков даровали pileus — шляпу, отличие вольноотпущенника, получившего благодаря замечательным делам и личным стараниям гражданство в Римской империи. Не за счет особых достоинств или образования, но лишь благодаря своим умственным способностям и упорному труду Понтию Пилату удалось присоединиться к высокому сословию римских всадников и получить возможность продвижения по карьерной лестнице. Но вскоре после того, как его назначили на эту солидную должность, обнаружилось, что звезда его покровителя, префекта императорской гвардии и заговорщика Луция Элия Сеяна, а заодно и его собственная погасла, словно метеор, пролетевший по небесному своду.

За последние шесть лет — пока император Тиберий, удалившись от государственных дел, развлекался на острове Капри (прошел слушок о его пристрастии к мальчикам, едва отнятым от груди младенцам, и к экзотическим животным, доставленным из дальних стран) — Сеян стал самым влиятельным, ненавистным и страшным человеком в Риме. По праву являясь соправителем Тиберия, он своевольно распоряжался в сенате, устраняя своих врагов по сфабрикованным обвинениям, а для укрепления власти в провинциях назначал туда угодных ему людей — таких, как Понтий Пилат в Иудее. Короче говоря, именно это и являлось главной головной болью Понтия Пилата, поскольку Луций Элий Сеян был убит.

И убили его не просто так, а казнили по приказу самого Тиберия за государственную измену и заговоры. Его обвинили также в совращении императорской невестки Ливиллы, которая помогла ему отравить своего мужа, единственного сына Тиберия. Когда на последнем осеннем заседании сената огласили присланный с Капри приказ, жестокий и хладнокровный Сеян, застигнутый врасплох таким предательством, совершенно упал духом, и ему даже пришлось помочь выйти из зала. В ту же ночь по приказу римского сената Луция Элия Сеяна удавили в тюрьме. Его безжизненное тело, лишенное одежды, выкинули на ступени Капитолия, где оно и оставалось три дня на потеху римским гражданам, которые всячески терзали его — плевали, мочились и испражнялись на него, натравливали своих домашних животных, а в итоге бросили то, что от него осталось, в Тибр на корм рыбам. Но со смертью Сеяна вся эта история не кончилась.

Всех членов семьи Сеяна схватили и уничтожили — даже его младшую дочь, хотя она, как девственница, не могла быть по римским законам предана смерти. Поэтому солдаты сначала совершили над ней насилие, а потом перерезали ей горло. Жена Сеяна, давно жившая отдельно, покончила с собой, а его сообщницу Ливиллу обрекла на голодную смерть ее собственная родня. И теперь, спустя почти полгода после казни Сеяна, все его союзники или ставленники, избежавшие законного возмездия, сами покончили с собой, приняв яд или упав на собственные мечи.

Понтия Пилата не ужаснули подобные деяния. Он отлично знал римлян, хотя и не принадлежал к ним по крови. Сеян совершил большую ошибку: ему захотелось приобщиться к римской знати, породниться с императорской фамилией и добиться единоличной власти. Сеян полагал, что его кровь обогатит кровь цезарей. Но вместо этого она обогатила илистые воды Тибра.

Пилат не питал особых иллюзий по поводу своего собственного положения. Несмотря на то что он был вполне достоин занимаемой должности и несмотря на удаленность провинции Иудея от Рима, на нем лежало клеймо ставленника его казненного благодетеля, а кроме того, между ними имелись и другие связи. К примеру, действия Пилата по отношению к иудеям могли рассматриваться как продолжение политики Сеяна: тот начал свою карьеру с проведения своеобразной чистки среди римских иудеев, закончившейся их полным изгнанием из Рима по распоряжению Сеяна, недавно аннулированному императорским указом. Тиберий заявил, что он никогда не приветствовал политику нетерпимости к подданным империи и что во всех притеснениях виноват Сеян с его кознями. Вот тогда-то у Пилата и возникли серьезнейшие основания для тревоги. Последние семь лет Пилат частенько притеснял ненавидимую им иудейскую чернь.

По причине, неясной Понтию Пилату, иудеи, в отличие от прочих подчиненных народов, оставались совершенно свободными от римского права — от службы в римской армии и почти от всех форм налогов, включая те, что платили самаритяне и даже свободные римские граждане в провинциях. По законам, установленным римским сенатом, свободный римлянин мог быть казнен только за то, что посмел вторгнуться дальше двора язычников на храмовый холм иудеев.

А когда Пилату понадобилось собрать дополнительные средства на завершение строительства акведука, чтобы вдохнуть новую жизнь в удаленные от центра районы, что сделали эти мерзкие иудеи? Они отказались платить налог на акведук, заявив, что римляне сами должны обеспечивать жизнь завоеванных и порабощенных ими людей. (Порабощенных! Ну не смешно ли? Как быстро они забыли о своем пребывании в Египте и Вавилоне!) Поэтому ему пришлось «позаимствовать» требуемые на завершение акведука средства из храмовой сокровищницы, и на этом их причитания закончились. Конечно, иудеи продолжали строчить жалобы в Рим, но там у него имелись влиятельные сторонники. Разумеется, пока был жив Сеян.

И вот теперь на горизонте появилось нечто новенькое. Нечто такое, что могло спасти Понтия Пилата, направив в другое русло гнев Тиберия, чьи руки обычно бывали длинными и хватка железной, когда дело касалось репрессалий по отношению к подчиненным, лишившимся его благоволения.

Пилат встал и беспокойно прошелся по террасе.

Он получил доброе известие из своих авторитетных источников — гнезда шпионов и информаторов, жизненно необходимого для наместника в любой провинции. По их сообщениям, в окрестностях Иерусалима появился иудей, который странствовал по пустыням, заявляя, как уже частенько бывало, что он есть inunctus, то бишь помазанный. Такого человека греки называли «христос», что означало «покрытый елеем или священным миром», а иудеи называли «мессия», что означало, насколько понял Пилат, то же самое. Ему сообщили, что подобные явления издавна известны в истории иудейской веры: иудеи истово верили, что в какой-то момент явится человек, предназначенный избавить их из любого мыслимого рабства и превратить весь мир в некий всеобщий иудейский рай. В последнее время желание встретить такого царственного помазанника, казалось, достигло апогея, и Понтий Пилат надеялся, что судьба проявила благосклонность именно к нему. То есть он рассчитывал, что его спасут сами иудеи!

В сложившейся ситуации синедрион, иудейский совет старейшин, поддержал новоявленного спасителя, как и многочисленные ученики его из поселения ессеев, последователей того безумца, который несколько лет назад купал людей в воде. Поговаривали, что он подвергся преследованиям со стороны Ирода Антипы, иудейского четвертовластника в Галилее, чью жену Иродиаду он назвал блудницей, и что Антипа приказал обезглавить этого парня по просьбе своей падчерицы Саломеи. Неужели не будет конца вероломству этих людей? Антипа испугался нового миропомазанника; он поверил, что тот является перевоплощением обезглавленного им любителя воды, вернувшегося, чтобы отомстить четвертовластнику.

Но в этой игре был и третий участник, помещенный Пилатом даже на более важную позицию: римская марионетка, иудейский первосвященник Каиафа, обладавший большей политической силой в Иерусалиме, чем сам Пилат. Каиафа целиком посвятил свою деятельность избавлению от подстрекателей, стремившихся к развалу Римской империи и цивилизованного правления. Поэтому Каиафа и Антипа ненавидели и страшились этого иудея, а синедрион и тот купальщик поддерживали его. Тем лучше. Если этот парень заявится сюда, то Понтий Пилат предоставит самим иудеям разобраться с ним.

Глава 1

Пилат окинул взглядом равнину за западной стеной, где прямо сейчас садилось солнце. Он услышал, что прибывшие войска собираются во внутреннем дворе, как они делали перед каждым весенним праздником. Они помогут совладать с потоком паломников, устремляющихся в Иерусалим на празднование весеннего равноденствия, которое, как обычно, иудеи упорно приравнивают к особо почитаемому ими событию — в данном случае прохождению какого-то духа мимо их домов в Египте более тысячи лет назад.

Если бы гора не сияла такой белизной.

До Пилата доносились выкрики строевого командира, отдающего приказы новым отрядам. Подметки кожаных военных сандалий гулко топали по мраморным плитам нижнего двора.

Если бы вдали, под остроконечными вершинами, рваная полоска елового леса не казалась такой иссиня-черной на фоне этой белизны.

Наконец Пилат повернулся, чтобы взглянуть через балюстраду террасы на выстроившиеся внизу центурии. Солдаты, прищурившись, смотрели на него — прямо на заходящее солнце, полыхающее за его спиной огненным кругом, так что они могли видеть лишь смутные очертания его фигуры. Именно по этой причине он всегда выбирал для смотра такое время и место.

Если бы небо над сверкающим снегом Зельцштайнберга не разрывало сердце невинностью новорожденной голубизны. Если бы высоко в промытом сиянии этой голубизны не парило одинокое пуховое облачко, белое, как взбитые сливки. Если бы мир не был так совершенен в своей красоте.

— Римские солдаты! — сказал Пилат. — Вы должны быть готовы к сложностям предстоящей недели, ибо в наш город прибудут толпы паломников. Вы должны быть готовы справиться с любыми событиями, которые могут быть расценены как чрезмерное бремя для империи. Ходят слухи, что подстрекатели будут стремиться превратить мирный праздник в хаос, попирающий закон и порядок. Римские воины! Грядущая неделя может стать временем, когда действия любого из вас окажутся способны изменить ход жизни империи или даже ход самой истории. Давайте же помнить, что наша первейшая обязанность — предотвращать любые действия против государства со стороны тех, кто желает по причине религиозного рвения или личной выгоды изменить судьбу Римской империи — изменить ход нашей с вами судьбы.

Если бы не все это, тогда он, Адам Розенцвейг, может, и смог бы замкнуться, уйти в себя, в капризы истории и науки, во всю эту премудрость, которая по сути и есть уход. Может, тогда он смог бы вернуться в дом, где теперь занавешены зеркала и опустели чаши с водой, куда окунал Ангел Карающий свой клинок, дабы очистить его от крови; где он, Адам Розенцвейг, стоял, не в силах оторвать взгляд от подернутого восковой бледностью лица своего отца, пока не опустилась на него черная ткань, и где до сих пор витает запах свечи, зажженной в миг, когда смерть забрала его, и поставленной на полу, в изголовье.



Нет, не мог он теперь вернуться в ту комнату. Его попытаются заставить туда войти, потому что так положено и предписано, но он не сможет. Отец уже в земле, так зачем входить?

ВТОРНИК

Он думал о предстоящей ночи. Думал об одиночестве этой ночи, первой ночи в земле. Именно тогда, думал он, усопший впервые осознает, что он совершенно один. Именно тогда, в этом полном одиночестве, ощутит он первые признаки долгой епитимьи разложением. Именно тогда усопший постигает страшную правду: Это конец, больше ничего не будет.

Незадолго до рассвета Иосиф Аримафейский, усталый и измученный долгим плаванием, появился на окраине Иерусалима. В глубине сознания он все еще слышал звуки прошедшей ночи — плеск волн о борта его больших кораблей, шлепки весел по воде, шепот людей над безлунной морской гладью, — раздававшиеся в тот момент, когда незнакомая лодка приблизилась к его торговой флотилии, что стояла на якоре в гавани Яффы, ожидая рассвета, чтобы войти в порт.

Еще до того, как посланник Никодима назвался и взошел на борт, и до того, как сам Иосиф прочел доставленную записку, у него возникло ощущение неминуемой гибели. Записка была намеренно краткой, чтобы защитить ее смысл от случайного взгляда непосвященных. Но именно эта недосказанность вызвала у Иосифа множество дурных предчувствий. Даже сейчас он видел перед собой эти слова:

Быть мертвым, думал он, это знать, что больше ничего не будет.

«Поспеши. Время пришло. Никодим».

Он думал: Я — живой.

«Он сообщает, что время пришло. Но как же оно могло так быстро прийти? — мучительно размышлял Иосиф. — Еще совсем не время!»

Он думал о том, как тело отца опускали днем в могилу, о первых комьях земли, стукнувших о крышку, о сказанных над гробом словах: \"О Ты, Сущий и Глаголящий, будь милостив к нам во имя того, кто, как агнец, отдан был на заклание\".

Отбросив рассуждения и сомнения, Иосиф разбудил спящую команду и приказал ввести в порт Яффы его флагманский корабль — прямо сейчас, в кромешном ночном мраке.

Он проговорил эти слова вслух и спросил себя, а что они значат для него, Адама Розенцвейга.

Его страстно пытались отговорить, несомненно полагая, что хозяин сошел с ума. А после причаливания в порту Иосиф продемонстрировал еще большее помешательство. Оставив команду охранять драгоценный груз — неслыханный поступок для владельца такой крупной торговой флотилии! — он нарушил римский комендантский час, пронесясь по улицам, заставил слуг подняться и запрячь лошадей и отправился один в ночную поездку. Синедрион, иудейский совет старейшин, собирается на рассвете. И он должен успеть на это собрание.

Он вспоминал, что говорилось дальше в молитве, слово за словом. И произнес заключительные слова: \"Будь милостив к отбившемуся от стада Твоего, и повели Ангелу Карающему: Останови десницу Свою!\"

Проезжая по опасным пустынным дорогам в ночном безмолвии, нарушаемом лишь стуком копыт по камням, горячим дыханием взмыленных лошадей да стрекотом цикад в близлежащих рощицах, Иосиф вновь углубился в тревожные размышления, все назойливее звучавшие в его пытливом уме:

Он думал: И я теперь — отбившийся от стада. И я стою там, где когда-то стоял мой отец.

«Что же сделал Учитель?»

Он закрыл глаза и представил, как отец, молодой тогда человек, стоял на исходе зимы на этом самом месте и смотрел на сверкающую белизну Зельцштайнберга, этой горы, которую он, его сын, не видел сейчас за прикрытыми веками. Не открывая глаз, пробормотал он первые строки стихотворения, написанного когда-то отцом:

Когда Иосиф Аримафейский въехал в город, первые рассветные лучи окрасили розовым светом небо над Масличной горой, подчеркнув силуэты сплетенных крон древних оливковых деревьев. Колотя кулаками по двери, Иосиф поднял с постели конюха и поручил ему накормить и почистить лошадей. Затем он быстрым шагом направился к каменной лестнице и, перескакивая через две ступени, поднялся по ней в верхний город.

Если бы только я мог стать достойным этой горы,

Если бы только я мог стать достойным сияния солнца на этом снегу,

Во влажных предрассветных сумерках он заметил, как трепещет листва акаций на раннем утреннем ветерке. Каждую весну Иерусалим утопал в золотистом море их хрупких, отягощенных буйным цветом ветвей. Поднимаясь над нишами и арочными сводами, акации, казалось, заполняли малейшие пустоты извилистых городских улиц. Вот и сейчас Иосиф прошел по кривой улочке и, поднимаясь на холм, вдохнул их густой аромат, словно благовонный ладан из курильницы, проникающий во все темные уголки спящего города и кружащийся над водоемами у подножия горы Сион. Акация, священное для иудеев дерево.

Если бы только мог человек стать достойным того, что он любит.

— «И пусть они соделают мне святилище, чтобы Я мог жить среди них», — вслух процитировал Иосиф.

Неожиданно перед ним выросла высокая царственная фигура Никодима, и Иосиф понял, что уже дошел до знакомых ворот парка, окружавшего дворец Никодима. Слуга бросился запирать за ним ворота, а Никодим, густые волосы которого рассыпались по широким плечам, раскрыл объятия своему другу. Иосиф также сердечно обнял его.

Он открыл глаза. И увидел кривую улочку и зимнюю грязь, чавкающую на солнце и снова замерзавшую там, куда дотянулись тени домов. Он увидел арку моста через Зельц, где глыбы талого льда плавали как плевки на черной воде. Он увидел за Зельцем Замок, серый, громоздкий, уродливый, увидел короткие, толстые башни-близнецы, каждая увенчана куполом в виде перевернутой репки, и стену под ними с застрявшим между зубцами тающим снегом, от которого на сером камне оставались черные кровоподтеки.

— Еще ребенком, когда я жил в Аримафее, — заметил Иосиф, поглядывая на море золотистых ветвей, — берега нашей реки сплошь покрывали ситтимовые деревья — римляне называют их акацией за острые шипы. Именно из этого дерева Яхве завещал нам построить первую скинию, ограды и жертвенник, святое святых, даже сам священный ковчег. Кельты и греки тоже почитают его как священное. У них такое дерево называется «золотая ветвь».

Он смотрел за реку и думал, что где-то там, внутри Замка, большого и неповоротливого, как грузовое судно в порту, старик — тучный и болезненный, но — Граф, — храпит, сморенный послеобеденной дремой и накапливает силы для совращения дочки торговца. Глядя на Замок, Адам слышал поросячье хрюканье из свинарника возле хибары, которую герр Целлерт называл своим домом. Герр Целлерт держал свиней, и люди говорили, что держит он их только ради того, чтобы доказать, что он со своим домом в конце Юденштрассе и со своими сердитыми, красными глазами — не еврей.

— Друг мой, ты провел слишком много времени среди язычников, — сказал Никодим, неодобрительно покачав головой. — Даже твой внешний вид сейчас является едва ли не преступлением в глазах Господа.

Я — еврей, подумал Адам Розенцвейг и попытался представить, как его отец много лет назад стоял на этом месте, и взгляд его скользил над талой грязью, поскольку грязь всегда тает на солнце и снова замерзает, повергнутая в тень; над хибарой герра Целлерта, поскольку здесь всегда жил герр Целлерт, державший свиней; над Замком, поскольку здесь всегда был Граф, молодой и гордый или тучный и болезненный. Отец устремлял взгляд поверх всего этого, на сияющую белизну горы, и жаждал всем сердцем стать достойным этой горы, которую он любил.

Иосиф уныло подумал, что с этим трудно не согласиться. Мускулистый и загорелый, в короткой тунике и сандалиях с переплетенными ремешками, с бритым лицом, кожа которого огрубела от палящего солнца и морского ветра, с волосами, заплетенными на скандинавский манер, он выглядел скорее гиперборейским кельтом, чем тем, кем он был в действительности: знатным, почтенным иудейским купцом и, так же как и Никодим, избранным членом «совета семидесяти» (так иногда называли синедрион).

А сейчас Адам стоял здесь, смотрел на гору и думал о своем отце своем отце, Леопольде Розенцвейге, который много лет назад покинул Баварию и эту улицу. Он уехал в Берлин и терпел нищету, голод, бессонные ночи учебы. Он написал свои стихи. Он женился. Он зачал сына. Он назвал сына Адамом. Он выучил сына английскому и греческому, потому что эти языки, повторял он, языки свободы. Он внушил сыну, что для мужчины нет благороднее участи, чем жить и умереть за свободу.

— Ты поощрял Учителя, когда он был еще мальчиком, следовать этим заморским обычаям, что только сбивают с пути истинного, — попенял ему Никодим, когда они начали спускаться с холма. — И все-таки последние несколько недель я молился, чтобы ты прибыл до того, как станет слишком поздно. Возможно, только тебе под силу исправить ужасную ситуацию, сложившуюся за год твоего отсутствия.

Поэтому давным-давно, пятнадцать лет назад, в Берлине, 18 марта 1848 года, Леопольд Розенцвейг вышел из дома, где жили его четырнадцатилетний сын и жена с красивыми и не прощающими глазами, и оказался в толпе на Замковой площади, когда в два часа пополудни генерал Приттвитц не спеша двинул вперед эскадроны своих блистающих драгун, подкрепляемых с обоих флангов прусской пехотой. Позже, с удивлением разглядывая мушкет в руках, Леопольд Розенцвейг стоял на баррикадах, а потом стрелял. Год спустя, уже не удивляясь, он умело орудовал своим мушкетом, защищая Растатт в его последние страшные часы. Когда Растатт пал, он по воле случая не попал в число казненных.

Действительно, Иосиф воспитывал юного Учителя как своего собственного ребенка с тех самых пор, как умер отец мальчика — плотник, также звавшийся Иосифом. Он брал мальчика в дальние путешествия, приобщая к древней мудрости разных цивилизаций. Несмотря на отеческую роль, Иосиф из Аримафеи, ныне достигший сорокалетия и призванный заседать в синедрионе, был всего лишь на семь лет старше своего названого сына, которого невольно считал Учителем. Не простым равви, то есть своим учителем или наставником, но великим духовным лидером. Однако замечание Никодима оставалось пока неясным.

Леопольд Розенцвейг жил во имя свободы, но лишен был счастья умереть за нее. Он продолжал жить год за годом в сырой тюремной камере, даже не зная, что жена умерла, так и не простив его, а сына выслали обратно в Баварию. Потом, через тринадцать лет, его выпустили из подземелья и позволили увезти свой тюремный кашель на родину. Его старший брат, некогда приютивший Адама, принял под свою крышу и Леопольда.

— А что именно нужно исправлять? Получив твою записку, я приехал сюда без промедления, — заверил его Иосиф, не упоминая об опасностях, которым подверг свое состояние и жизнь. — Но я предполагал, что у вас здесь какой-то политический кризис, чрезвычайная ситуация, непредвиденные обстоятельства, изменившие наши планы…

Петрушевская Людмила

Потом, когда на раскладной койке он выкашливал остатки своей жизни, брат его — lehrer[1], хозяин schule[2], сказал: \"Ты жил не по Закону\".

Сказка о часах

Никодим остановился и внимательно глянул на Иосифа темными глазами, проникающими, казалось, в самую глубину души, — хотя сегодня они покраснели то ли от бессонной ночи, то ли от слез. Иосиф вдруг заметил, как сильно постарел его друг за этот короткий год его отсутствия. Положив руку на плечо Никодима, он терпеливо дожидался ответа, чувствуя, как его опять пробирает легкая дрожь, несмотря на то что утро было теплым и лавандовый оттенок предрассветного неба уже стал персиковым, поскольку солнце приблизилось к горизонту. Он сомневался, хочется ли ему услышать дальнейшие объяснения.

Леопольд Розенцвейг, лежа в ожидании нового приступа кашля, ответил: \"Я думал, у меня есть ради чего жить\".

Людмила Стефановна Петрушевская

— Да нет у нас никакого политического кризиса, — сказал Никодим, — по крайней мере, пока нет. Однако произошло кое-что, возможно, значительно более страшное. Думаю, это можно назвать кризисом веры. И он сам создает этот кризис, понимаешь? Он так изменился, что ты едва узнаешь его. Даже его родная мать не понимает этого. Как и дюжина его ближайших учеников, которых он называет «магическим кругом».

И брат его сказал: \"Говорят, былое благочестие совсем исчезло из нашего мира. Я молюсь. Я сидел на полу в полночь и посыпал голову пеплом. Молился о том, чтобы ты хотя бы перед смертью принял Закон\".

— Значит, он изменился? Но как именно изменился? —спросил Иосиф.

Адам, съежившийся в темном углу, задержал дыхание, чтобы услышать ответ отца.

Сказка о часах

Пока Никодим подыскивал слова, Иосиф смотрел на раскинувшийся внизу город, где успокаивающе шелестели акации, пошевеливая под ветерком пальцами своих узких листьев. И он вознес к небесам молитву о ниспослании ему веры, особой веры, чтобы укрепить его дух перед грядущими событиями. И как только у него появился проблеск надежды, солнце взорвалось над кромкой Елеонской горы ослепительным сиянием, рассыпав сверкающие лучи по фасадам вилл и дворцов, что поднимались по склонам горы Сион, и проникнув даже в извилистую путаницу улочек нижнего города. В отдалении виднелись величественные стены храма Соломона, а ниже находились палаты из тесаного камня, куда вскоре соберутся законники и книжники синедриона.

Ответа не последовало.

Жила-была одна бедная женщина. Муж у нее давно умер, и она еле-еле сводила концы с концами. А дочка у нее росла красивая и умная и все вокруг себя замечала: кто во что одет да кто что носит.

Храм был задуман отцом царя Соломона, Давидом, первым поистине великим царем Израильским. Перестроенный и восстановленный после одной из войн, украшенный сокровищами многих великих царей, он являлся душой иудейского народа. Возвышаясь над множеством внутренних дворов, его беломраморные колонны блестели в утреннем свете, словно лес призрачных деревьев, и сам храм сиял над долиной, как солнце. Блестящая кровля из великолепной золотой черепицы — дар Ирода Великого — и сейчас, на рассвете, резала глаза, а днем отраженные лучи были просто ослепительны в своем блеске.

Брат отца сказал: \"Не доверху наполнена ещё чаша слез Господних. И не было в тебе веры, чтобы дождаться, пока переполнится чаша сия, и мир станет святым. Не в Бога ты веровал. Ты верил в человека\".

Вот приходит дочка из школы домой и давай наряжаться в материны наряды, а мать бедная: одно хорошее платье, да и то заштопано, одна шляпа с цветочками, да и то старая.

Это сияние заполнило и успокоило душу Иосифа, хотя он слышал приглушенный голос Никодима:

Адам, скорчившийся в темном углу комнаты, комнаты, которую смерть заполняла постепенно, как сумерки, слушал медленное дыхание отца и ждал.

Вот дочка наденет платье и шляпу, и ну вертеться, да все не то получается, не так одета, как подруги. Начала дочка искать в шкафу и нашла коробочку, а в той коробочке часики.

— Дорогой Иосиф, я смог придумать лишь одно объяснение. Я думаю… все мы боимся… в общем, похоже, Учитель стал совершенно безумным.

Потом, почти шепотом, отец сказал: \"Да, я верил в человека\".

Обрадовалась девочка, надела часики на руку и пошла гулять. Гуляет, на часики смотрит. Тут подошла какая-то старушка и спрашивает:

- Девочка, сколько времени?

\"А это — богохульство, — сказал старик, неумолимо склоняясь над ним в наступающих сумерках. — Разве это не богохульство? Отвечай, богохульство?\"

В палатах из тесаного камня было всегда прохладно и сыро. Вода сочилась из стен, подпитывая растущие здесь переливчатые лишайники. Вырубленный в самом теле храмовой горы, этот зал с яйцевидным сводом располагался ниже двора священников и главного престола, где в давние времена правил суд Давид. Сюда вела винтовая лестница из тридцати трех ступеней, высеченных в древнем камне. Иосиф всегда воспринимал спуск в этот зал как своеобразный священный ритуал. В летние дни его сырая прохлада приносила облегчение. Но сегодня она лишь усугубила то дурное предчувствие, что прочно поселилось в душе Иосифа после разговора с Никодимом.

А девочка отвечает:

Адам услышал, как сердце в груди сжалось и сделалось маленьким. Долгое время ему казалось, что он не сможет больше вздохнуть.

- Без пяти минут пять.

Хотя синедрион иногда называли «советом семидесяти», он состоял из семидесяти одного члена, считая главного первосвященника, — именно столько человек числилось в совете старейшин со времен Моисея.

- Спасибо, - говорит старушка.

И затем погасшим, бесцветным голосом отец ответил: \"Да\".

Первым сошел по ступеням дородный первосвященник Иосиф Каиафа, облаченный в пурпурную ризу и желтый хитон. Его скипетр увенчивала большая золотая шишка, символизирующая жизнь, богатство и возрождение народа. Как все предшествующие первосвященники, Каиафа считался законным председателем синедриона по причине его высокого положения, а также и правового статуса, ибо закон и Тора едины.

Девочка опять гуляет, на часы поглядывает. Опять подходит старушка.

Вот так, в один миг, единым словом отец отнял у сына то, что даровал много лет назад, подарок, доставшийся ему такой дорогой ценой — годами мученичества в берлинском тюремном подвале. Телу отца понадобилось ещё полгода, чтобы умереть, но Адам знал, что его \"я\" уже мертво. И ещё Адам знал, что в тот миг, когда отцово \"я\" умерло, его, Адамово, \"я\" родилось.

- Сколько времени, девочка? Она и отвечает:

С древнейших времен первосвященники избирались из саддукеев — сынов Садока, основателя этого рода и первосвященника царя Соломона. Но после покорения римлянами новый первосвященник, ставленник Ирода Великого, первым делом приказал казнить отпрысков многих благородных родов, заменив их в синедрионе своими назначенцами. Такая внутренняя зачистка значительно укрепила позиции фарисеев — наиболее либерального и открытого течения, включавшего в себя учителей закона и книжников, к которым принадлежали и Никодим с Иосифом.

- Без пяти пять, бабушка.

Теперь, шесть месяцев спустя, когда тело отца упокоилось в земле, Адам понял, что он, его сын, все годы юности жил только одной мечтой — об отцовской жизни, отцовском мужестве, отцовском геройстве. И устремляя взгляд поверх уличной грязи, поверх свиного хлева герра Целлерта, поверх громоздкого Замка, он ещё яснее понял то, что пришло ему в голову шесть месяцев назад. Это озарение, а вместе с ним и осознание долга, пришли к нему в той самой комнате, в тот самый миг, когда отец отрекся от всего, за что страдал и чем был.

- Твои часы стоят, - говорит старушка. - Из-за тебя я чуть не пропустила время!

Фарисеи имели большинство голосов в совете, и их глава Гамалиил, внук легендарного раввина Гиллеля, был фактически главой синедриона, острейшей колючкой для души Иосифа Каиафы. Фарисеи не могли удержаться, чтобы не напомнить ему о том, что он занимает высокий пост не по праву рождения, как саддукейская знать, и не благодаря учености, как фарисеи, но просто как зять бывшего первосвященника Анны.

Мог ли он, его сын, продолжать жить прежней жизнью? Как мог он сидеть в мрачной каморке, окруженный шелестом всех этих тикающих часов и часиков, развешанных вокруг по стенам, и весь светлый отрезок дня терпеливо склоняться над столом, ремонтируя будильники этого жалкого, суетливого городишки, затерянного в Баварии? Как мог он вставать из-за стола, когда дневной свет угасал, и вечер за вечером возвращаться в дядюшкин дом, и есть вареную капусту, и слушать все те же слова, и ложиться в ту же постель, и лежать без сна, уставившись в ту же темноту над головой, и мечтать, что настанет день, когда он не будет так одинок во тьме.

Тут старушка убежала, и сразу стемнело. Девочка захотела завести часы, но она не знала, как это делается. Вечером она спросила у матери:

- Скажи, а как часы заводятся?

Следуя со своими спутниками по лестнице в зал собрания, Иосиф подумал с дурным предчувствием, что только одного человека ненавидел Каиафа больше, чем фарисеев. И этот человек — сам Учитель. Последние три года Каиафа изрядно погонял своих храмовых ищеек, которые словно собачья свора вынюхивали любое деяние Учителя. Он пытался арестовать Учителя как мятежника после той знаменитой истории с опрокидыванием прилавков в храмовом дворе, где родственники Иосифа Каиафы уже много поколений держали прибыльную голубиную концессию. И действительно, богатство, добытое продажей жертвенных птиц и прочих ритуальных вещей в дни религиозных праздников и паломничества, обеспечило Каиафе его нынешнюю синекуру и приданое иудейской знатной девицы, на которой он женился.

Нет, не мог он больше влачить это жалкое существование. Теперь он знает, как поступить. Он подписал долговое обязательство. Ну и пусть, думал он в ознобе возбуждения, пусть отец отрекся от этого долга, он, Адам, не отвергнет.

- А что, у тебя появились часики? - спросила мама.

- Нет, просто у моей подруги есть часы, и она хочет дать их мне поносить.

Когда все члены совета, спустившись по спиральной лестнице, заняли свои места, первосвященник Каиафа благословил присутствующих и отступил в сторону. Благородный равви Гамалиил, откинув назад длинные волосы и шелестя свободно ниспадающими богатыми одеждами, вышел вперед, чтобы открыть заседание.

Стоя и глядя на гору, он услышал, как дядя вышел из дома. Он не оборачиваясь знал, что это дядя. Дядя подошел и встал рядом, маленький, согбенный старик в ермолке. Адам знал, что скажет этот старик.

- Никогда не заводи часы, которые ты найдешь случайно, - сказала мать. Может произойти большое несчастье, запомни это.

— Пошли в дом, — сказал старик.

— Важное предназначение ниспослано нам Господом, — нараспев произнес он волнующим басом, густым и звучным, как голос колокола. — Вне зависимости от наших жизненных целей, наших желаний и решения нынешнего заседания, я полагаю, что выражу общее мнение, сказав, что никто из нас не покинет этот зал с чувством полного удовлетворения после обсуждения печального дела Иешуа, сына Иосифа из Назарета. Поскольку тяжело наше бремя, я предпочту начать с более радостной темы. Как вы видите, к нам только что вернулся самый знатный путешественник из всей нашей странствующей по свету братии — Иосиф Аримафейский.

Ночью мать нашла в шкафу коробочку с часами и спрятала их в большой кастрюле, куда девочка никогда не заглядывала.

— Нет, — сказал Адам.

А девочка не спала и все видела.

Все собравшиеся члены совета обратили взоры на Иосифа. Многие одобрительно кивнули в его сторону. Гамалиил продолжил:

— Так положено и предписано, — сказал старик. — Настало время молитвы.

На следующий день она снова надела часики и вышла на улицу.

— Ровно год назад Иосиф Аримафейский согласился по приватному назначению, возложенному на него мною и тетрархом Галилеи, Иродом Антипой, выполнить секретную миссию в Риме ради блага потомков Израиля. В планы торгового путешествия его флотилии входило посещение Британии, Иберии и Греции. Но когда был издан приказ об изгнании иудеев из Рима, мы попросили Иосифа направиться прямо на Капри…

- Ну, сколько времени? - спросила, появившись опять, старушка.

— Послушайте, — тихо проговорил Адам, — я не хочу вас обидеть. Я сделал то, что положено и предписано. Я разорвал одежды. Глядите!

- Без пяти пять, - ответила девочка.

Как только Гамалиил упомянул остров Капри, члены совета начали переглядываться друг с другом и возбужденно шептаться.

Он стянул пальто с левого плеча, как бы предлагая дяде проверить.

- Опять без пяти пять? - засмеялась старушка. - Покажи мне свои часы.

— Я не буду томить вас неизвестностью, поскольку большинство из вас догадались, к чему я клоню. При содействии императорского племянника Клавдия, давно знакомого с семейством Ирода, Иосиф Аримафейский получил аудиенцию у императора Тиберия в его дворце на острове Капри. В ходе их встречи, как нельзя кстати проходившей вскоре после казни Луция Сеяна, Иосиф Аримафейский сумел склонить императора к мудрому решению о возвращении иудеев в Рим.

Девочка спрятала руку за спину.

— Разве не разорвал я одежды? — спросил Адам. — Разве не склонялся над телом отца моего, пока на губы ему не положили перо, и не надрезал кафтан перочинным ножом, и не разорвал его больше, чем на пядь?

- Я и так вижу, что это тонкая работа, - сказала старушка. - Но если они не ходят, это ненастоящие часы.

Последнее замечание вызвало бурную реакцию собравшихся, а сидевшие поблизости от Иосифа советники, включая Никодима, сердечно пожали ему руки. Несколько месяцев назад все члены синедриона узнали об этом благоприятном для них указе сената. Но до возвращения Иосифа из дальних странствий, то есть до сего момента, его личное участие в данном деле держалось в строжайшей тайне.

— Все так, — сказал старик, — но...

- Настоящие! - сказала девочка и побежала домой.

Вечером она спросила у матери:

— Я понимаю, что моя просьба может показаться несколько необычной, — продолжил Гамалиил, — но поскольку Иосиф Аримафейский сослужил нам столь важную службу и учитывая особый характер его отношений с Иешуа, сыном Иосифа из Назарета, я хочу для начала спросить у него, как он лично предпочел бы провести наше собрание. Из присутствующих здесь членов совета одному только Иосифу неизвестны все обстоятельства, которые привели к столь тяжким последствиям.

— Вы хотите, — прервал его Адам, — вы хотите, чтобы теперь я вошел в дом, снял обувь и сел на пол в комнате, которая пропахла воском и безысходностью?

- Мамочка, а у нас есть часы?

Стоящий за его спиной первосвященник Каиафа нахмурился, недовольный таким изменением процедуры. Но многие члены совета одобрительно кивнули, и Иосиф ответил:

— Иди в дом, — сказал старик.

- У нас? - сказала мать. - У нас настоящих часов нет. Если бы были, я бы их давно продала и купила бы тебе платье да туфельки.

- А ненастоящие часы у нас есть?

— Я от всего сердца благодарю вас всех. Я прибыл в Яффу лишь сегодня утром, до рассвета, и сейчас моя флотилия даже еще не завершила вход в порт, а я не успел освежиться и переодеться с дороги. Поспешность моего прибытия сюда объясняется причиной нашего сегодняшнего заседания. На самом деле у меня даже не было времени разобраться, какова эта причина, и я знаю только, что Иешуа, Учитель, которого, как многим из вас известно, я считаю членом моей семьи, пребывает в неком ужасном состоянии, затрагивающем всех нас.

— Нет. Я останусь стоять здесь.

- Таких часов у нас тоже нет, - сказала мать.

— Тогда мы должны рассказать тебе эту историю, — сказал Гамалиил, — и каждый из нас по очереди внесет свою лепту в рассказ, поскольку большинство из нас знают лишь разрозненные части всей истории. Если вы позволите, я начну первым.

— Ты не почтишь своего отца?

- И никаких-никаких нет?



- Когда-то были часы у моей мамы, - ответила девочке мать. - Но они остановились, когда она умерла, без пяти пять. Больше я их не видела.

— Я стою здесь, чтобы почтить человека, которым когда-то был мой отец, — сказал Адам, стыдясь гнева, заставившего дрогнуть его голос, и в то же время радуясь ему. — Я смотрю на гору, чтобы почтить его.

ИСТОРИЯ УЧИТЕЛЯ

- О, как бы мне их хотелось иметь! - вздохнула девочка.

— Пф-ф! — сказал дядя.

Прошлой осенью он в полном одиночестве прибыл в Иерусалим на праздник кущей. Это потрясло всех, кто знал его. В Галилее ученики трижды просили его пойти с ними в Иерусалим, чтобы распространить слово Божье, как он делал во время всех священных событий, и явить исцеляющий дар праздничному народу. Он трижды отказался и послал их одних. Но потом тайно пришел сам, вдруг неожиданно появившись во дворе храма. Он выглядел странным и загадочным, совсем не похожим на себя, как будто задумал нечто особенное.

- На них слишком печально смотреть, - ответила мать.

— Помните его стихотворение? — спросил Адам, снова успокаиваясь. — Про гору.

- Мне нисколько! - воскликнула девочка.

Праздник кущей, отмечаемый в период осеннего равноденствия, посвящен той первой скинии, сделанной из акации по повелению Господа во время нашего исхода из Египта, и служит напоминанием о шатрах, в которых жил наш народ в пустыне. На прошлогоднем празднике во всех парках, дворах и частных садах Иерусалима, как обычно, появились легкие, украшенные цветочными гирляндами палатки, открытые для звездного света, ветра и дождя, нисходящих на наши семьи и наших гостей, которые живут в этих палатках всю праздничную неделю до завершающего дня, когда в храме читают последнюю главу Торы — о смерти Моисея, что символизирует для нашего народа конец старого цикла.

И они легли спать. Ночью мать перепрятала коробочку с часами в чемодан, а дочь опять не спала и все видела.

— Да, и написал он его по-немецки, — сказал старик. — Священный язык был для него недостаточно хорош.

На следующий день девочка вышла гулять и все смотрела на часы.

В завершение восьмого праздничного вечера, когда в каждом дворе или саду хозяин встает после трапезы, он начинает читать молитву из Агады, превосходящую древностью своей сам праздник. О чем он молится? Он просит у Бога милости за то, что неделю жил в шатре: просит, чтобы в следующем году его сочли достойным сидеть в шатре Левиафана. А что символизирует собой шатер Левиафана? Он означает приход нового времени, времени мессианского царства, знаменующегося явлением мессии, миропомазанного, того, кто победит это морское чудище и использует шкуру его для шатра праведного и плоть его для мессианского пиршества. Мессия освободит нас от кабалы, объединит в единое царство, вернет обратно ковчег завета и прославит храм веры подобно Давиду и Соломону. Как кровный потомок этих великих царей, он поведет избранный народ к славе и принесет с собой золотое время — не только новый год, но новую эру.

— Это, должно быть, та самая гора, — сказал Адам, не слушая старика. И начал декламировать по-немецки:

- Скажи, пожалуйста, сколько времени? - откуда ни возьмись, спросила старушка.

Как вы понимаете, совсем не случайно Учитель в одиночестве отправился из Галилеи на этот особый праздник.

- Они не ходят, а как завести их, я не понимаю, - ответила девочка. - Это часы моей бабушки.

Если бы только я мог стать достойным этой горы,

- Да, я знаю, - ответила старушка. - Она умерла без пяти минут пять. Ну, мне пора, а то я опять опоздаю.

В тот самый восьмой вечер он появился в саду Никодима во время чтения свитков Торы. В обширном саду Никодима росло множество деревьев. Как обычно по случаю праздника, там было много шатров, украшенных цветами и освещенных факелами, а ворота оставались открытыми для паломников и любых других странников.

Если бы только я мог...

Тут она удалилась, и на дворе стемнело. А девочка не успела спрятать часы в чемодан и просто положила их под подушку.

В конце праздника, когда Никодим поднялся, чтобы дать благословение и смиренно попросить Бога удостоить его чести на будущий год сидеть в шатре морского чудища, Учитель встал со своего места в одной из ближайших палаток. В ниспадающем белом хитоне, с развевающимися волосами, он приблизился к Никодиму, сдвинул в сторону блюда и кубки и взобрался на низкий медный стол.

Дядя дернул его за рукав.

На следующий день, проснувшись, девочка увидела часы у матери на руке.

- Вот, - закричала девочка, - ты обманывала меня, у нас есть часы, дай их сейчас же мне!

Он поднял вверх кувшин с водой и, поддерживая его обеими руками, начал лить воду повсюду — на стол, на землю, обрызгивая еще сидевших вокруг гостей, которые в тревоге вскочили на ноги. Все пребывали в изумлении и смятении; никто не понимал, что означают его действия, да и что тут можно было подумать? Потом Учитель бросил кувшин на землю, воздел к небу руки и воскликнул:

— Послушай, — сказал он. — Твой отец пренебрег священным Законом. Он верил в то, что только человек может принести людям свободу. Он поехал в Берлин и предался учению, в котором нет ничего общего со священным Законом. Он преломил с ними хлеб, и они делали вид, будто уважают его. Но знаешь ли ты, как они поступили?

- Не дам! - сказала мать.

Адам кивнул.

— Кто жаждет, иди ко Мне и пей; кто верует в Меня,
у того,как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой
[3].

Тогда девочка горько заплакала. Она сказала матери, что скоро уйдет от нее, что у всех есть туфли, платья, велосипеды, а у нее нет ничего. И девочка начала собирать свои вещи и закричала, что уйдет жить к одной старушке, та ее приглашала.

Не говоря ни слова, мать сняла часы с руки и отдала их дочери.

И, по воспоминаниям всех присутствовавших, его голос был так звучен, а вдохновенная речь так убедительна, что лишь гораздо позже они начали задумываться, о чем же он, в сущности, говорил.

— Так помни, — сказал старик, склоняясь к самому его лицу. — Они делали вид, что уважают его, те, кто ратовал за новое учение и новую свободу. Но когда он написал свою книгу и восславил горы и реки — что было? Ему дали понять, что он еврей, и обязан сойти с тропы в грязь, и снять шапку, а неевреи будут гавкать на него: \"Jude, mach Mores[3]\". Да, я видел, что писала берлинская газета о книге твоего отца, писали те самые люди, которые преломляли с ним хлеб. \"Jude, mach Mores\" — вот что они писали. Именно это означали их слова: \"Еврей, ты не имеешь права восхвалять наши горы и реки, ибо они наши. С твоей стороны, еврей, это дерзко и нелепо говорить, что ты их любишь\". Ты помнишь это?

Девочка выбежала на улицу с часами на руке и, очень довольная, стала прохаживаться взад-вперед.

Когда ужин был завершен и люди направились к выходу из сада, Никодиму удалось подслушать разговор его знакомых фарисеев. Он узнал, что этим же вечером на другом конце города, во дворце Каиафы, спешно созывается тайный совет. Хотя Никодима не пригласили, он сам решил отправиться туда, сознавая, что даже самых ярых сторонников Учителя потрясло и смутило столь странное поведение.

— Да, — сказал Адам. — И я помню, как мой отец сказал тогда, что потребуется ещё не одно столетие, чтобы человек окончательно стал человеком, но кто-то ведь должен дожить до этого дня, и он взял мушкет и встал на баррикады рядом с ними, и умер бы ради того, чтобы помочь им приблизить этот день.

- Здравствуй! - сказала, появившись, старушка. - Ну, сколько времени?

- Сейчас половина шестого, - ответила девочка.

На следующее утро он рано пришел в храмовый двор, чтобы раньше других встретиться с Учителем. Никодиму хотелось уберечь его от любых новых деяний или речей, поскольку зачастую их неверно истолковывали даже его собственные ученики. Предыдущим вечером, несмотря на горячие возражения Никодима и других членов совета, в том числе личной храмо-

— Но, — сказал дядя, — он вернулся и умер, приняв Закон Божий.

Тут старушка вся как-то передернулась и закричала:

вой стражи Каиафы, первосвященник настоял на том, что необходимо создать ситуацию, позволяющую арестовать Учителя, как только он появится утром в храме.

— Он был старым и больным, — сказал Адам.

- Кто завел часы?!

- Не знаю, - удивилась девочка, а сама держала руку в кармане.

Учитель прибыл сразу после Никодима. Как и вчера, он пришел в белом хитоне. Едва лишь он появился во дворе, его окружили люди, многие из которых участвовали в тайном собрании. На сей раз они подготовились лучше. По наущению Каиафы сегодня они привели с собой одну прелюбодейку. Они подтолкнули ее к Учителю и спросили, считает ли он, что они должны забросать ее камнями, как предписывает закон. Это была ловушка: все знали, что, как и Гиллель, вольно толковавший брачные законы, особенно в отношении женщин, Учитель полагал, что раскаявшийся человек может получить прощение за грех прелюбодеяния.

— Он был старым и мудрым. И я молюсь о том, чтобы ты ещё в юности извлек пользу из его мудрости.

- Может быть, их завела ты?

Но к всеобщему удивлению, Учитель вообще ничего не сказал. Вместо этого он опустился на колени и начал писать что-то пальцем на земле, словно ничего не слышал. Постепенно вокруг собралась целая толпа народа, желавшая поглазеть на его действия и поиздеваться над женщиной, которую держали перед ним, словно аппетитный кусок мяса на вертеле.

- Нет, часы лежали у меня дома под подушкой.

Адам промолчал.

- Ой, ой, ой, кто же завел часы?! - закричала старушка. - Ой, ой, что же делать?! Может быть, они пошли сами собой?

Прошла, наверное, целая вечность, но наконец эти люди, видимо, надоели ему. Он встал и молча оглядел окружающих проницательным взглядом, словно проникающим в душу каждого человека для составления окончательного суждения. Наконец он заговорил.

— Ты хочешь сказать, что укоренился в своей глупости?

- Может быть, - сказала девочка и побежала, испуганная, домой.

— Кто из вас без греха, — сказал он собравшимся, — первый брось на нее камень.

- Стой! - закричала еще громче старушка. - Не разбей их, не урони. Это ведь не простые часы. Их надо заводить каждый час! Иначе случится большое несчастье! Лучше отдай их сразу мне!

— Если вы так это называете, — спокойно ответил Адам.

- Не отдам, - сказала девочка и хотела убежать, но старушка ее задержала:

И вновь тихо опустился на землю и продолжил свои писания. Спустя долгое время он поднял глаза и увидел, что перед ним осталась лишь одна виновница ситуации. Больше никого не было.

— А как ещё прикажешь это называть? Разве не глупость — ехать в Америку, — он замолчал и вгляделся в лицо Адама. — Или мои молитвы были услышаны? — прошептал он. — И ты не поедешь?

- Погоди. Тот, кто завел эти часы, тот завел время своей жизни. Поняла? Допустим, если их завела твоя мать, то они будут отмерять время ее жизни, и ей придется каждый час заводить эти часы, а то они остановятся и твоя мать умрет. Но это еще полбеды. Потому что если они пошли сами собой, то они начали считать время моей жизни.

— Иди и впредь не греши, — сказал он ей.

Адам сказал:

- А мне какое дело? - спросила девочка. - Это не ваши часы, а мои.

Услышав его слова, Никодим, находившийся неподалеку, понял важность того, что сделал Учитель. Он рискнул своей жизнью ради женщины, которую считал виновной, ибо сказал ей: «Впредь не греши». Учитель заставил каждого человека представить себя судьей — включая саму женщину, ибо она тоже осознала важность того, что сделано ради нее.

- Если я умру, умрет день, ты что! - закричала старушка. - Это ведь я каждый вечер выпускаю ночь и даю отдохнуть белому свету! Если мое время остановится, то всему конец!

— Я сделаю то, что должен сделать.

Когда женщина удалилась и Учитель остался один, Никодим подошел и встал рядом с ним, поскольку тот все еще продолжал рисовать что-то на земле. Никодим заинтересовался, что же Учитель рисует. Присмотревшись, он заметил, что на земле нарисован какой-то замысловатый узор — хитроумный узел, у которого невозможно найти ни начала, ни конца.

И старушка заплакала, не выпуская девочку.