Нет, это сороконожки.

Антонов бесшумно вошел в галерею. Охранника на дверях не случилось — он как раз спрятался за портьеру, чтобы без помех глотнуть коньяку из жестяной фляжки. Антонов тихо, не меняя выражения лица, прошел в выставочный зал. Его картин на стенах не было — висели вместо них какие-то серые прямоугольники и белые листочки бумаги, на которых изображение не угадывалось никак — оно плавало перед глазами у того, кто его разглядывал, но в зрительные центры не попадало. На том месте, где вчера висел «Путь туда», красовался огромный портрет Черной Фигуры.

Наверное, Ромашин, то есть Змееглазый, тут ни при чем. Он ведь говорил, что ничего не решает в этой галерее и может только порекомендовать. Кроме того, наверное, он звонил целый вечер, хотел предупредить, что вместо Антонова срочно потребовалось выставить ка-кого-нибудь нужного человека, а у Антонова и телефона нету, пропил давно…

Черт, но ведь с Бякиным он мог поговорить и по шлангу от душа!..

Бякин нашел свои картины по запаху. Добрая Собака пахла молоком, Сердитая Кошка пахла васильками, Задумчивая Птица пахла корицей и тимьяном. «Путь туда» источал острый и свежий запах лимона. Он нашел их где-то в пыльной подсобке, где не так ощущалось креозотное зловоние серых прямоугольников. Картины были свалены в одну кучу, захватаны пыльными пальцами подсобных рабочих, некоторые треснули. Сверху лежал «Путь туда», и на желтой поверхности кирпичной дороги был запечатлен огромный грязный отпечаток кроссовки. Бякин сразу его узнал — такие следы оставляла только Черная Фигура.

Бежать было некуда. Реальность медленно начала закручиваться вокруг Бякина, понемногу набирая обороты. Оскалившись, художник взял смычок от контрабаса и стал вдохновенно перепиливать себе вены, попутно извлекая из своих звенящих жил божественные скрипичные пассажи Паганини. Или это был не смычок, а грязный кухонный нож — не суть важно. Музыка сфер разносилась по всей галерее, и охранник, поперхнувшийся коньяком за портьерой, едва не умер от неожиданности, ибо некому было похлопать его по спине.

Бякина больше никто не видел. На следующий день подсобные рабочие обнаружили за подиумом лишь кучу его картин, на которой лежал грязный кухонный нож. Особенно хороша была самая большая картина: над бездонной пропастью висел в пространстве прямой, как стрела, мост из желтого кирпича, упиравшийся в распахнутую настежь деревянную дверь, через которую виднелись ослепительно-яр-кое небо, мягкое солнце и зеленые деревья вдалеке. На мосту отпечатались следы, уходившие от зрителя к двери, рядом с которыми виднелись яркие пятнышки крови — словно тот, кто убежал из тьмы за дверь, здорово поранился на бегу.

А оставшиеся от Бякина картины вскоре частично расползлись за бесценок по частным коллекциям, частично были сожжены в металлическом мусорном баке на задах галереи. Но это уже совсем другая история.

Элиот Финтушел

Майло и Силви

— Любая вещь обладает частицей запаха, — сказал Майло. Его худенькое тело утопало в плюшевом золотистом клубном кресле, стоящем напротив докторского кресла — более строгого, с прямой спинкой и витыми ножками. Майло, нервно барабаня пальцами по коленкам, оглядывал темную комнату: деревянные панели с резьбой, дипломы в золоченых рамках на стене за бюро с выдвижной крышкой, которое стояло рядом с окном, занавешенным плотными шторами. Он ощущал запах лосьона после бритья, которым пользовался доктор. Он ощущал и последнего клиента — это была тучная женщина, запах ее пота напоминал хищного зверя, но его забивали дешевые духи.

— Часть запаха? — доктор Девор всегда казался обеспокоенным. Любопытным и обеспокоенным. Он казался старшим козырем, который умеет вытянуть у вас лучшие карты, пока вы еще не сообразили, как играть. У Девора были белые вьющиеся волосы. Он ходил в свитерах и мешковатых брюках, что придавало ему сходство с тряпичной куклой. Доктор казался стариком. Кожа на щеках и подбородке в складках, как шторы за его спиной, а толстые очки в проволочной оправе делали глаза огромными и печальными. Он был маленьким, едва ли не карликом, но к этому можно было привыкнуть, тем более, что встречи с доктором никогда не бывали короткими.

— Так любила говорить моя сестра.

— Почему?

— Не помню. — Как, впрочем, и многое другое. Майло двигался слишком быстро, чтобы воспоминания могли удержаться в его голове или чтобы они появлялись в его снах дольше чем на мгновение. Воспоминания и сны преследовали его. Они никогда не были желанными гостями. Имя его сестры — которое он не помнил, не помнил, НЕ ПОМНИЛ — нельзя было ни произнести, ни даже подумать о нем под страхом смерти.

Последовала долгая пауза. Девор попытался использовать молчание, чтобы что-нибудь высосать из него — horror vacui[5], — но не сработало. Майло умел контролировать себя. Он держал при себе то, что должен был удержать, и здесь он был крепче, чем этот психиатр.

Доктор Девор прервал молчание:

— Ты стал спать лучше?

— Да.

— Лекарство принимаешь?

— Да.

— Давай поговорим о твоих снах. Давай обсудим какой-нибудь из них.

Майло неохотно согласился. Удастся ли ему схватить сыр и выскочить из мышеловки? Таблетки — сыр, разговор — мышеловка.

— Начинай, — предложил доктор.

— Темно. Кругом туман.

— А где ты? — спросил Девор. Майло заплакал. — Это ничего. Не сдерживай слез. Тебе не обязательно отвечать сразу же, ты ведь знаешь.

— Мне снился еще один сон.

— Ну…

— Мусоровоз. Большой стальной мусоровоз, наполненный металлоломом и мусором. В него врезается автомобиль.

— Этот автомобиль ведешь ты?

— Вы не понимаете! — Майло большим пальцем оттянул вниз резинку брюк, задрал рубашку, давая возможность доктору увидеть свой бок. — Он разлетелся в клочки! Все кругом дымилось, грохотало и текло.

— Ты хочешь сказать, что сам себя поранил? Но я не вижу никаких ран, Майло, ведь мы разговариваем о твоем сне, правда?

— Да. Он приснился мне, пока я сидел в приемной, только что. Я спал на ходу.

— Тебе приснилось, что ты поранил бок в автомобильной катастрофе?

— Нет, нет! Крыло, капот, двигатель! Вот что пострадало! — Майло снова заплакал. — Я чудовище, вот и все. Дайте мне еще лекарств! Дайте что-нибудь посильнее! Я больше не выдержу!

Доктор Девор помолчал.

— Майло, когда автомобиль врезался в мусоровоз, где был ты?

— Мне снился еще один сон, — выпалил Майло. Он был зол, словно маленький ребенок, старающийся подавить слезы, чтобы выкрикнуть проклятие.

— Давай остановимся на последнем…

— Разбивается окно.

— И все?

— И все. — Майло чувствовал, что его голова разбивается, как стекло. Он проваливался в собственный скелет, разрывая мягкие ткани своих уцелевших внутренних органов… но это был сон. Он выкрикнул слишком громко, словно пытался перекричать шум урагана:

— Больно!

— Тебя поранили осколки?

— Нет.

— Боюсь, что не совсем понимаю тебя, Майло. Во всех этих снах — где находишься ты сам?

— Туман, мусоровоз, автомобиль, окно… — Майло вцепился худыми пальцами в поручни кресла, словно это был электрический стул. Он смотрел прямо перед собой, сквозь доктора Девора, сосредоточившись на призраках за тысячу миль отсюда, машущих ему рукой из прошлого, словно утопленники из люков затонувшего корабля.

Девор прервал его.

— Если не хочешь, не говори больше ничего, Майло.

Майло застыл, потом тяжело опустился в кресло. Доктор Девор остался стоять, — руки сложены за спиной, спина согнута; он вытягивал шею то в одну, то в другую сторону. Шея слегка похрустывала.

— Как бы там ни было, наш час почти закончился. Это было хорошо, Майло. Очень хорошо. Ты поделился со мной некоторыми из своих снов. Мы немного поговорили о твоих проблемах со сном и о твоей сестре…

— Я ничего не рассказывал о своей сестре!

— Действительно. Знаешь, тебе лучше отдохнуть. Я собираюсь увеличить дозу хлорпромазина. Старшие воспитатели должны будут давать тебе таблетки утром и вечером. Я поговорю с ними. Тебе не о чем беспокоиться. Просто делай все, что в твоих силах, хорошо? И держи меня в курсе этих снов, договорились, Майло?

— Да, конечно.

Доктор Девор стоял перед Майло, дожидаясь, пока тот встанет. «Он снова пустил в ход свой психический вакуум-насос, чтобы высосать меня из кресла и избавиться от проблем», — подумал Майло.

Майло встал, повернулся и вышел, не поблагодарив и не попрощавшись. Приемная была пуста. Майло пересек ее, открыл входную дверь и снова закрыл ее, не выходя из комнаты. Он подождал полминуты, затем вернулся к двери в кабинет доктора Девора и прижался к ней ухом.

Он услышал, как Девор раздернул шторы и распахнул окно — заскрипела оконная створка. Потом послышался звук открываемого бюро, и Девор стал наговаривать на магнитофон:

«Майло почти разгадал тайну. Он, конечно, выболтал бы ее, если б я его не остановил. Думаю, если он узнает все сейчас, для него это кончится катастрофой. Лучше притормозить. Торазин должен помочь, но нельзя полагаться только на его действие… Если мальчик слишком сдержан, он утомляется и, вопреки собственному желанию, проявляет себя; если он слишком несдержан, разумеется, он меняется. Не следует оставлять его дома дольше, чем позволит ситуация. Кто-нибудь непременно заметит необычное, и ситуация может выйти из-под моего контроля. Должна появиться Силви — это единственный способ. Не забыть позвонить ей сегодня вечером, сейчас, скоро.

Ах да! Он снова говорил о запахе, но, кажется, не понимает смысла высказывания, и это хорошо. Немного времени еще есть… Боже, мне нужно поспать. Колени подгибаются».

Но еще познавательнее, чем изучать список диковинных блюд, оказалось наблюдать за Большим Боссом.

Магнитофон выключился. Майло услышал, как Девор потягивается и зевает, а затем сбрасывает одежду. Потом заскрипели сдвигаемые кресла. Через минуту послышался храп.

Маленький магнитофон! Коробочка в футляре из черной перфорированной кожи, лежащая в бюро доктора Девора, коробочка, хранящая все тайны Майло! Как тотем первобытного человека: мешочек, перо, вырезанная ножом из дерева фигурка, спрятанная в дуплистом дереве, защита от врагов и от демонов, похищающих душу. Только демон уже обладал душой Майло.

В приемной было ложное окно, портьеры, за ними стена, а на стене напротив — репродукция какой-нибудь известной картины, которая каждый раз, когда приходил Майло, была новой. Иногда она успевала смениться за время визита Майло к доктору; Девор, очевидно, платил кому-то, кто незаметно менял их периодически, подобно службе доставки на дом памперсов. Мондриан сменял Дали, Мане сменял Мунк или какой-то анонимный византийский художник. Картины висели в резных рамах, с медной дощечкой с именем, пока Майло передавал свою душу через посредство Девора в маленькую коробочку. Сейчас это была китайская картина, изображавшая воина-обезьяну, стоявшего на облаке в большом, с перьями, шлеме и угрожающе размахивающего дубинкой.

Саша прежде, огульно, чохом, всех чиновников презирала. Присоски бесполезные на народном богатстве, ни образования, ни ума. Забавно, что и внешне Виктор Валерьянович идеально вписывался в карикатурный образ бюрократа. Пальцы-сосиски, влажные губы, липкий взгляд, залысина, заботливо укрытая подозрительно темной, в сравнении с остальными волосами, прядью.

Майло на цыпочках отошел от двери, спрятался за портьерой и стал ждать. Там, где он прятался, портьера заметно вздулась, но он рассчитывал, что сонный доктор не заметит его. А может, если застукает, это не так уж плохо. Тогда во взглядах взрослых, как в школе, так и в детском доме, несмотря на суровость, проглядывает любовь.

Трудно сказать, сколько прошло времени, поскольку в приемной не было дневного света, но по ощущению — много, а Майло не принимал свой торазин. Где-то внизу желудка, внутри ставшего привычным узла начал болеть другой, более старый. Боль в боли. Майло стоял вплотную к стене, вдыхая пыль портьеры.

На первый взгляд казалось, ему минимум сорок. Однако Александра пригляделась к юным, цепким глазам, что прятались под набрякшими веками, и десяток лет уверенно скинула. Большому Боссу – в районе тридцатника. И уже, с утомленным видом, в дорогом ресторане вершит судьбы просителей. Стремительная карьера. Хотя у него ведь мама – депутат, глава думского комитета, Зиновий говорил.

Наконец он решился выйти. Храп прекратился. Он прижался ухом к двери и ничего не услышал. Интересно, как выглядит во сне этот маленький человечек, собирающий урожай снов Майло? Майло потихоньку, бесшумно поворачивал круглую ручку, пока она не застопорилась; тогда он открыл дверь и заглянул внутрь.

Невероятно, но комната была пуста. Девор исчез. Клубное кресло и кресло с витыми ножками так и остались сдвинутыми в центре комнаты, образуя странную, неудобную постель. Майло шагнул внутрь и громко захлопнул за собой дверь, словно проверяя, не появится ли откуда-то Девор. Никакого движения. Доктор мог покинуть комнату только через все еще открытое окно, но кабинет находился на шестом этаже. Майло окинул комнату беглым взглядом и наклонил голову, прислушиваясь, словно кошка, которая подкарауливает крыс, шуршащих в стенах. Неважно, как Девор покинул комнату, но здесь его не было. Может быть, не отдавая себе отчета, Майло задремал, стоя за портьерой, и доктор просто вышел через приемную…

По всем статьям выходило – ничтожество. Однако Саша то и дело поглядывала на чиновника. Улыбалась его плоским шуткам. Один раз поймала себя, что кивает в ответ на какую-то его сентенцию. Что за напасть? Какой-то магнит для девушек в него встроен?

Майло подошел к бюро и открыл его. Магнитофон был там. Он открыл коробочку и вытащил кассету. На ней стояло имя Майло, вся кассета была посвящена ему. Он снова поставил ее и нажал обратную перемотку.

Последние лучи солнца; освещавшие верхушку здания через улицу напротив, попадали на кристалл, подвешенный на оконном шнурке, и радугой преломлялись на одной из стен кабинета. Тихонько дул ветер, качая и кружа кристалл, радужные полосы метались по комнате. Майло никогда раньше не видел ни кристалла доктора Девора, ни радуги.

Саша против воли покраснела. Решила впредь вообще не поднимать глаз от меню. Решено. Она возьмет «филе аухи, копченное в шарабане на ольховой щепе, с обжаренным молодым картофелем и соусом тар-тар на домашней сметане».

Заезжий ресторатор тем временем продолжал разливаться, рекламировать свой проект. Говорил он рублено, глотал окончания, Саша все гадала: откуда дядечка явился на наши просторы? Из Монтаны, Техаса?

Мысли американец выражал путано, переводчик добавлял хаоса. Валерьянович скучал, и Александра почти уверилась: ресторану с хот-догами на Арбате не быть.

Она очень спешила, ведь Капусты не могут жить без воды.

Наконец Большой Босс шлепнул короткопалой ладонью о скатерть:

– Мы с тобой оба сто одежек и оба без застежек, – повторил Лук.

– Сколько-сколько? – спросила Капуста, уходя. Она очень спешила.

– Ладно, господа собачники. Я вас понял. – И вдруг обернулся к Александре: – Вон пусть она решает. Как скажет, так и сделаю.

– Да сто, сто, – повторял Лук.

– Сто чего? – спросила наконец Капуста, но ответа ждать не стала. – Извини, иду купаться, не могу жить без воды.

Американец и толмач обалдело переглянулись. Переводчик отвернулся от Валерьяновича к девушке и начал изображать, будто пересчитывает купюры. Типа отблагодарю. Бред, а не ситуация. Саше стало смешно.

– Я тоже, – сказал Лук, – я тоже не могу жить без воды, я ведь тебе родня.

И он выскочил из грядки и побежал за Капустой вслед.

Лук был готов во всем соглашаться с Капустой, неизвестно почему. Допустим, если бы Капуста была горшком и не могла жить без огня. Лук бы тоже сунулся в огонь. Так, кстати, многие Луки и поступают. Ради родни пойдешь на все… Но Капуста, по счастью, любила воду.

Большой Босс не сводил с нее внимательного, насмешливого взгляда.

Капуста пришла на пляж и устроилась в тени под грибком.

– Капуста любит тень, – сказала она.

Александра аккуратно вернула папку меню на стол. Выпрямила спину, как учил Мишка. И спокойно произнесла:

– Я тоже люблю тень, – сказал маленький Лук и сел рядом с Капустой.

Капуста стала раздеваться. Лук тоже – он ведь собирался искупаться!

Но как только он снял верхнюю одежду, Капуста начала морщиться, щуриться и тереть глаза.

– Идея здравая, народ в ресторан пойдет. На Арбате полно иностранцев, они по своим хот-догам скучают. Но американский повар никогда не сможет управлять рестораном в России. Если только взять ему в помощь толкового менеджера, тогда да, почему бы и нет?

– От тебя одни слезы, – сказала Капуста Луку. – И не ходи за мной больше.

Она ушла под другой грибок, разделась там до кочерыжки и отправилась купаться.

Зиновий хмыкнул. Остальные молчали. Американец напряженно хмурил брови, толмач смотрел на Сашу, словно на зверюшку, что вдруг, к недоумению публики, заговорила.

А Лук остался один, что и требовалось ожидать.

Но когда все кончается плохо, это вовсе не значит, что все вообще кончается и замирает. Может быть, дальше будет еще хуже.

А дальше появился Заяц.

Виктор Валерьянович внезапно обратился к переводчику, загрохотал:

Заяц шел мимо, увидел капустные листья и воскликнул:

– Чур мое! – и стал делать свое черное заячье дело.

– А ты мне чего гнал, что он бизнесмен?! Чуть ли не Гарвард окончил?!

Он скинул рубашку, набил ее капустными листьями и быстро пошел домой.

– Капуста! – закричал Лук с берега. – Твои одежки!

– Он и есть! – пискнул парень.

– Что мои одежки? – спросила Капуста. – И не подходи к воде близко, от тебя одни слезы!

– Твои сто одежек заяц уносит! – крикнул Лук, а Заяц так и сделал.

– Сколько-сколько? – переспросила Капуста.

А Саша спокойно поправила:

– Все, все твои одежки Заяц унес.

Тут Капуста вышла на крутой берег и заплакала уже не от лука.

– Кто я теперь без одежек, – плакала Капуста. – Кто я теперь? Я кочерыжка! Я никто!

– Он говорил, что много лет управляет кухней своего ресторана. Продумывает меню, выбирает поставщиков. Но потенциал быть директором в себе только чувствует.

– Погоди, – сказал Лук. – Сейчас что-нибудь придумаем!

Но прежде чем что-нибудь придумывать, Лук побежал догонять Зайца – иногда самое главное догнать, а думать можно и по дороге.

– Ага! – Большой Босс метнул в переводчика уничижительный взгляд. – Все наврал, значит! – Велел: – Рот свой больше не раскрывай. А ты, – кивок Саше, – переведи гостю столицы: я найду ему помещение на Арбате и толкового менеджера. Нашего, расейского. Договор аренды на пять лет, первый год десять процентов с прибыли. Дальше – тридцать пять. Если устраивает, пусть звонит через неделю, документы будут готовы.

– А что ты, Заяц, несешь? – спросил Лук первым делом.

– Я несу листики какие-то, никому не нужные, – ответил Заяц.

Саша от волнения чуть охрипла, но исполнила приказ Босса без проблем.

– А где ты их взял?

– Я их нашел там, на берегу, они валялись там.

Американец радостно закивал:

– На бережку? Вот как удачно, – сказал Лук. – Это мои были листики. Спасибо тебе, что ты их нашел. А то я думал, что я их потерял. Спасибо большое-пребольшое. Давай их сюда.

– Нашел дурачка, – сказал Заяц. – Твои-то листики я как раз и не взял. Они до сих пор там и валяются. Кому они нужны.

Тут прибежала Капуста.

– Thank you! Thank you very much!

– Заяц, – очень вежливо сказала она. – Это мои одежки!

– Еще новости! – удивился Заяц. – А ты еще тут кто?

Переводчик сидел пунцовый от злости. А Виктор Валерьянович велел:

– Я Капуста.

– Ты? – сказал Заяц. – Что я, капусту не видал? Ты никакая не капуста.

– Она Капуста, – вмешался Маленький Лук. – Я ее знаю.

– Вы оба – кыш. И так из-за вас ребята голодные сидят.

– Какой-то пенек говорит, что он капуста, – возразил Заяц. – Какой-то огрызок.

И Заяц плюнул и пошел дальше со своим грузом.

Повиновались ему мгновенно. Ресторатор с толмачом исчезли, к столу подлетели двое официантов: к Саше – изумительной красоты мужчина, к Зиновию – пухлогубая пава.

А Капуста стояла и повторяла:

– Я без одежки никто, я завяну. Я вяну прямо на глазах.

– Ничего, – сказал Лук. – Что-нибудь еще придумаем!

Александра сделала заказ:

Он обогнал Зайца и крикнул:

– Зайчик, остановись, я хочу что-то тебе сказать! По секрету! Только тебе одному!

– Я возьму ауху – кто бы она ни была. И, конечно, попробую икру морского ежа.

– Не надо мне твоих секретов, – сказал Заяц, – мне надо домой…

– Очень хорошо, – сказал Лук, – тогда я их отдам другим зайцам.

– Кого это их? – спросил Заяц на ходу.

– Что будете пить?

– Кого-кого, нагнись, тогда скажу, а то услышат, – ответил маленький Лук.

Заяц нагнулся к Луку.

– Минералку.

– Ты, Заяц, слушай, – зашептал Лук, глядя прямо в глаза Зайцу, – ты нагнись поближе.

Заяц совсем нагнулся, крепко держа свою рубашку с листьями.

– Это вычеркни, – встрял Большой Босс. – К рыбным блюдам – только белое вино.

А Лук ему, глядя прямо в глаза, зашептал:

– Ш-пш-ш-п-ш, пш-шп-ш-п-ш.

– Говори помедленней, – говорит Заяц, – непонятно.

– Я за рулем…

– Да ты шшшто, слушай шшшто, шшш-п-шшш!

А у Зайца уже потекли слезы!

– Домой тебе подгонят твой руль, – отмахнулся Виктор Валерьянович. И обернулся к Зиновию: – Где ты это чудо откопал?

– А ешщщще, – шептал Лук, – шшто ещщще!

– Ну тебя, – закричал Заяц, – от тебя одни слезы!

– На смертном одре фактически, – усмехнулся тот.

И давай вытирать глаза лапами.

Рубашка у него упала, развязалась, и, пока он тер глаза – Капуста раз-раз! – и оделась.

Заяц остался плакать, а маленький Лук побежал на берег одеваться. И Капуста вместе с ним за компанию – ведь родня как-никак, оба сто одежек, оба без застежек.

– Это как? – Глаза чиновника вспыхнули искренним интересом.

Говорят – слезами горю не поможешь. А бывает наоборот. Смотря кто плачет и смотря кто потом смеется.



Саша нахмурилась.

Сторож

Один охранник грустно жил в своей сторожке.

Зиновий лукаво взглянул на нее и сказал:

Жена бросила его и ушла, и ночами охранник не спал по профессии, а глядел на луну.

Он размышлял о том, что и дети-то его не навещают, старшие давно работают сторожами (семейная династия) и сидят по своим дежуркам, а вот младшие могли бы и наведаться. Но ни как их звать, ни сколько их, бедный сторож вспомнить не мог.

– Виктор Валерьянович, вы ж мои грешки знаете. Я одним преферансом не сыт. Занесла тут нелегкая серьезных ребят в буру пощипать. Место они выбрали не элитное – возле кольцевой, в гаражах. Ну, до поры молча проигрывали, а на седьмой штуке за пушки схватились. Все наше, мол, назад и свое отдавай. Ну, я из гаража вырвался, а куда дальше? Вижу – девушка мчит на «восьмерке» ржавой. Я к ней под колеса: «Спасай!» И не испугалась. Втащила в машину. Спасла.

Так что и сам хорош был папаша.

От всего этого он смотрел луну, и ему просто хотелось завыть от неправильно прожитой жизни: ночь, одиночество тебе имя.

Однажды днем он спал на службе, и его разбудил веселый шум приближающейся свадьбы.

– Да ладно, – не поверил чиновник.

Он выглянул на улицу и бац! – увидел свою же бывшую жену, которая не обратила на него внимания. Еще бы, ведь это именно она справляла веселую свадьбу.

– Они за нами на джипе гнали. А она от них на «жигуленке» ушла. Влегкую. Да это что! Позавчера я ее в гонки на выживание втянул. Заняла четвертое место. Из пятидесяти мужиков. Вообще ничего не боится.

Рядом с бывшей женой он заметил жениха, тоже сторожа с соседней автобазы – он, видать, взял отгул ради такого случая.

Поодаль, запыхавшись, следовали приглашенные. И, о ужас, все это были первый, второй, третий и так далее мужья его бывшей жены! (сам он был у нее пятым, что ли).

– Плюс умна. Знает английский. И хороша собой, – резюмировал Виктор Валерьянович. – Мой помощник, он же водитель, получает полторы тысячи долларов[11]. Пойдешь?

Разумеется, они были хорошо знакомы нашему охраннику, мало того, он их знал как товарищей по труду. У жены был вкус известный. Наш бедный бывший пятый супруг тоже было хотел присуседиться к свадебной процессии, даже бросился к калитке – но вспомнил про недавнее поведение жены и как его, законного мужа, нарочно толкнули, – и в результате плюнул и остался на рабочем месте.

То есть он вспомнил, как она извернулась и пошла, явно помчалась навстречу приключениям, которые поджидали ее буквально за углом. Как она воскликнула – «Хочется отдохнуть, оттянуться, отвязаться! Хочется развода!»

У Саши в горле застрял комок. Несуразно огромные деньги.

Но тут, на самом интересном месте этих размышлений, сторожу принесли его обед (его всегда снабжали прямо на рабочем месте).

Украшением обеда служила суповая кость, колом торчащая в кастрюле.

Она растерянно взглянула на Зиновия.

Но только наш сторож приступил к этой кости, как он увидел опять тот же свадебный кортеж, но уже который приближался с обратной стороны.

Видимо, молодожены расписались и теперь следовали восвояси тем же манером.

– Есть одно «но», – спокойно проговорил авантюрист.

Невеста с новейшим мужем проскочила мимо, а вот третий и седьмой мужья застопорились у дежурки: видал какое дело, надо навестить корефана (нашего сторожа).

То ли идущий от кастрюльки аромат привлек друзей.

Неужели Зиновий ее сейчас сдаст?! Тем более парень явно заметил: как поглядывает Саша на Виктора Валерьяновича. А тот – на нее.

Короче, на их физиономиях было написано, что они сомневаются, остаться ли им тут или спешить к свадебному пиршеству.

Однако наш охранник недаром избрал себе свою строгую специальность, и он встретил якобы дружков длинной цветистой фразой, вскочив при этом на ноги.

Они долго взаимно угощали друг друга речами, пока хозяйка тетя Патимат не заорала в окно:

Встрял официант, принес вино. Красотка-пава подкатила тележку со странным сооружением. Груда льда, на ней три шипастые, разломанные пополам ракушки. В каждой – фигурно сложенный пучок водорослей и горка малюсеньких икринок неприятно бурого цвета.

– Слушай, надоел как собака одно и то же. Лай-лай конференция. Сейчас ведро воды принесу.

И наш сторож прогнал своих бывших родственников – Бобика и Тузика, и потом долго трудился один над любимой костью, виляя при этом хвостом.

– Ежей тебе принесли, – подмигнул Виктор Валерьянович Александре.

У одиночества есть свои добрые стороны, думал он при этом.



Жестом отослал официантов, властно поднял бокал:

Все непонятливые

Шла курица по улице. Видит, червячок дорогу переползает. Остановилась курица, взяла червячка за шиворот и говорит:

– Давайте! За знакомство, за прекрасных дам. До дна, Сашенька, до дна!

– Его везде ищут, а он тут гуляет! Ну-ка, пойдем скорее, у нас обед сейчас, я тебя приглашаю.

А червячок говорит:

– Я совершенно ничего не понимаю, что вы говорите. У вас рот чем-то такое набит, – вы выплюньте, а потом скажите, что вам надо.

Она исполнила приказ беспрекословно.

А курица действительно держала ртом червячка за шиворот и поэтому говорить как следует не могла. Она ответила:

– Его в гости приглашают, а он еще важничает. Ну-ка, пошли!

– Теперь закусывай, – велел чиновник.

Но червячок еще крепче схватился за землю и сказал:

– Я все-таки вас не понимаю.

И обернулся к Зиновию:

В это время сзади подъехал грузовик и сказал:

– В чем дело? Освободите дорогу.

А курица набитым ртом ему отвечает:

– Продолжай свою речь.

– Да вот тут один сидит посреди дороги, я его тащу уходить, а он упирается. Может быть, вы мне поможете?

Грузовик говорит:

– Из Саши вряд ли получится хорошая секретарша, – спокойно произнес парень. – Не тот характер. Не из тех она, кто спокойно и методично карьеру делает. Прецеденты уже были. Выиграла, например, грант на учебу в Америке. А в последний момент – отказалась.

– Я что-то вас не очень понимаю. Я чувствую, что вы что-то просите, это я понял по выражению вашего голоса. Но о чем вы просите, я не понимаю.

Курица как можно медленней сказала:

– Помогите мне, пожалуйста, вытащить вот этого из грязи. Он тут засел в пылище, а мы его к обеду ждем.

Грузовик опять ничего не понял и спросил:

– Молодец. Патриотка, – похвалил Виктор Валерьянович.

– Вам нездоровится?

Курица молча пожала плечами, и у червячка оторвалась пуговица на воротнике из-за этого. Грузовик тогда сказал:

– Может быть, у вас болит горло? Вы не отвечайте голосом, а просто кивайте, если «да», или помотайте головой, если «нет».

– Я бы не сказал, – спокойно парировал Зиновий. – Александра у нас просто хочет все и сразу. Одно большое дело. А потом – на пенсию: островок, Карибское море, вилла. И сидеть тихо до самой старости.

Курица в ответ кивнула, и червячок тоже кивнул, поскольку его воротник находился во рту у курицы. Грузовик спросил:

– Может быть, вызвать врача?

– Ох, Зиновий, Зиновий, – простонал чиновник. – Что у вас за поколение! Нет бы работать на благо своей страны, целину поднимать, БАМ строить. А вы каждый норовите хапнуть побольше – и убежать.

Курица сильно замотала головой, и червячок из-за этого тоже очень сильно заболтал головой. Грузовик сказал:

– Ничего, вы не стесняйтесь, я на колесах, могу съездить за врачом – здесь всего две минуты. Так я поехал?

Тут червячок стал вырываться изо всех сил, и курица поневоле из-за этого несколько раз кивнула. Грузовик сказал:

Саша осторожно подцепила вилкой ежовые икринки. Едва не закашлялась: гадость редкостная. Но мужественно подавила спазм в горле, проглотила.

– Тогда я поехал.

И через две секунды врач был уже около курицы. Врач сказал ей:

– Что, не понравилось? Ко всему нужно привыкать, – назидательно заметил Виктор Валерьянович.

– Скажите «А».

Курица сказала «А», но вместо «А» у нее получилось «М», потому что рот у нее был занят воротником червячка.

Врач сказал:

И метнул себе в рот полную порцию. Лицо счастливое – будто райский плод вкусил.

– У нее сильная ангина. Все горло заложено. Сделаем ей сейчас укол.

Но Саша не сомневалась: мужчина не просто ест. Но и думает. Принимает решение.

Тут курица сказала:

– Не надо мне укола.

«Хотя я бы к нему и в секретарши пошла! За такие деньжищи!» – подумала Александра.

– Что? – переспросил врач. – Я не понял. Вы просите два укола? Сейчас сделаем два.

Курица тогда выплюнула воротник червячка и сказала:

– Какие вы все непонятливые!

– Ладно, ребятки, – Виктор Валерьянович промокнул губы белоснежной салфеткой, – вашу мысль я усвоил.

Грузовик с врачом улыбнулись.

И снова на Сашу смотрит, обращается только к ней:

А червячок уже сидел дома и пришивал к воротнику пуговицу.



– Но я б на твоем месте хорошенько обмозговал свою жизненную позицию. Зачем тебе риск, когда ты и так разбогатеть сможешь. Ладно, не хочешь ко мне в помощницы – директором ресторана иди. К америкосу этому, на Арбат.

Молодой Осел

«А что! И получилось бы у меня все!» – Вино придало ей храбрости.

Жил-был молодой Осел, у которого была маленькая неприятность, т.е. четыре уха.

Однако Зиновий решительно произнес: