Кёнхи пошла на кухню, и Сонджа последовала за ней. Солнечный свет пробивался через небольшое окно, охватывая фигуру Кёнхи светящимся контуром и словно отделяя ее от всего окружающего мира.

15

Токио, 1960 год



Примерно через два года учебы в Васеда Ноа наконец почувствовал себя комфортно. Усердный студент с хорошими привычками, он научился писать работы по английской литературе и сдавать экзамены на высоком уровне. Жизнь его теперь казалась великолепной, в сравнении со средней школой, где его никто не ценил. Университет Васеда был для него чистой радостью. Он читал непрестанно, и ему хватало времени, чтобы обдумывать прочитанное и писать.

Хансо нашел для него хорошо оборудованную квартиру и выделил щедрое пособие, поэтому Ноа не приходилось беспокоиться о повседневных вещах. Он жил скромно и часть денег ежемесячно отправлял домой.

— Просто учись, — говорил Хансо. — Заполняй ум знаниями — это единственная сила, которую никто не сможет отнять.

Ноа покупал все книги, необходимые ему для занятий, и когда не мог найти что-то в книжном магазине, шел в огромную университетскую библиотеку, которой зачастую пренебрегали его сверстники. Он не понимал японских студентов, озабоченных чем угодно, только не учебой. В Васеда было несколько корейцев, но он сторонился их, потому что они казались слишком политически настроенными. Во время одного из их ежемесячных обедов Хансо сказал, что левые были кучкой нытиков, а правые — слишком глупыми. Большую часть времени Ноа проводил в одиночестве, но он не чувствовал себя одиноким.

Даже теперь, два года спустя, он все еще был счастлив самим фактом, что поступил в Васеда и у него есть своя тихая комната для чтения. Он жадно глотал хорошие книги: Диккенса, Теккерея, Харди, Остин и Троллопа, затем они занялись континентальной литературой, и он прочитал тома Бальзака, Золя и Флобера, затем влюбился в Толстого. Его любимым писателем стал Гете. «Страдания молодого Вертера» он прочитал по крайней мере раз пять-шесть.

Если и имелось у него тайное, не осуществимое желание, так это быть европейцем давних времен. Он не хотел становиться королем или генералом — он был слишком взрослым для таких простых мечтаний. Но ему хотелось жизни, наполненной природой, книгами и, возможно, несколькими детьми. Он хотел читать и молчать. В Токио он открыл для себя джаз, и ему нравилось ходить в бары, слушать там записи. Живую музыку было слушать слишком дорого, но он надеялся, что однажды, когда снова будет работать, сможет ходить в джаз-клуб. Раз в несколько недель он, сэкономив часть своего пособия, брал недорогой билет на поезд и посещал семью. В начале каждого месяца Хансо приглашал его на обед в суши-бар и напоминал Ноа о его миссии. Ноа чувствовал, что его жизнь стала идеальной, и был благодарен за это.

Как-то утром, когда он шел через кампус на семинар по творчеству Джордж Элиот, он услышал, как его кто-то окликает.

— Бандо-сан, Бандо-сан, — звала женщина.

Это была известная университетская красавица Акико Фумеки.

Ноа остановился и подождал. Она никогда раньше не разговаривала с ним, и он ее слегка опасался. Она всегда спорила с профессором Куродой, женщиной с мягким голосом, которая выросла и училась в Англии. Хотя профессор была вежлива, Ноа видел, что ей не нравилась Акико, да и другие студенты, особенно девушки, ее с трудом выносили. Ноа считал, что безопаснее держаться подальше от тех, кого профессора не любили.

— Эй, Бандо-сан, как дела? — спросила Акико, порозовевшая и слегка запыхавшаяся.

Она говорила с ним небрежно, как с приятелем.

— Спасибо, неплохо. А у тебя?

— Так что ты думаешь о последнем шедевре Элиот? — спросила она.

— Книга отличная. Все произведения Джордж Элиот совершенны.

— Бред какой-то. «Адам Бид» — скучища. «Сайлес Марнер» тоже невыносим.

— Что же, «Адам Бид» не такой захватывающий и разработанный роман, как «Миддлмарч», но он остается прекрасным изображением смелой женщины и честного мужчины…

— О, умоляю, — Акико закатила глаза и рассмеялась.

Ноа тоже рассмеялся. Он знал, что она была специалистом по социологии — они все рассказывали о себе в первый день занятий.

— Ты прочитала все романы Джордж Элиот? Это впечатляет, — сказал он, никто из студентов еще этого не сделал.

— Это ты читал абсолютно все. Это отвратительно, меня это почти раздражает. Но и восхищает тоже. Хотя если тебе нравится все, что читаешь, то не могу воспринимать тебя всерьез. Возможно, ты не слишком много думал об этих книгах? — Она сказала это безмятежно, нисколько не тревожась о том, что может его оскорбить.

Ноа улыбнулся. Ему не приходило в голову, что какая-то из книг, рекомендованных профессором Куродой, может быть хуже других. И профессор очень любила и хвалила и «Адама Вида», и «Сайлеса Марнера».

— Ты сидишь так близко к профессору. Думаю, она в тебя влюблена.

От изумления Ноа остановился:

— Курода-сан шестьдесят лет. Может, семьдесят. — Ноа подошел к двери университетского корпуса и предложил Акико пройти первой.

— Ты думаешь, женщины больше не хотят заниматься сексом только потому, что им исполнилось шестьдесят? Ерунда. Вероятно, она самая романтичная женщина в Васеда. Она читает слишком много романов. А ты такой идеальный. Она выйдет за тебя замуж хоть завтра. Вот был бы скандал! Ваша Джордж Элиот вышла замуж за молодого человека, кстати. Хотя он пытался совершить самоубийство в медовый месяц!

Акико громко рассмеялась, а студенты, которые поднимались по лестнице к их аудитории, оглянулись и посмотрели на них. Ноа был не менее известен в кампусе, чем красавица Акико. В аудитории она заняла обычное место сзади у стены, а Ноа сел ближе к профессору. Он открыл тетрадь, достал авторучку, затем посмотрел на чистый лист с бледно-синими линиями. Он думал об Акико, вблизи она оказалась еще красивее.

Курода-сан села, чтобы начать занятие. На ней был гороховый джемпер поверх белой блузки с воротником, как у Питера Пэна, и коричневая твидовая юбка. На крошечных ногах — детские туфельки «мэриджейн». Она вся была маленькая и тонкая, казалось, что она может улететь с порывом ветра, как бумага или сухой лист.

Лекция Курода-сан походила на обширный психологический портрет героини романа «Дэниел Деронда», эгоистичной Гвендолен Харлет, меняющейся под влиянием страданий и благородства Дэниела. Профессор сделала акцент на женской судьбе, определяемой экономическим положением и перспективами брака. Неудивительно, что профессор сравнила Гвендолен с тщеславной и жадной Розамунд Винчи из «Миддлмарч», подчеркивая, что Гвендолен достигает знаменитого аристотелевского анагноризиса.[30] Большую часть лекции Курода-сан посвятила именно Гвендолен, но под конец немного сказала о Мирре и Дэниеле, евреях из той же книги, и сделала несколько замечаний по поводу сионизма и роли евреев в викторианских романах.

— Еврейских мужчин часто представляют исключительно умными, а женщин — красивыми и трагичными. Здесь мы сталкиваемся с ситуацией, когда человек, не зная о своем происхождении, не подозревает, что его могут считать изгоем. Он похож на Моисея, младенца из Книги Бытия, который внезапно узнает, что он еврей, а не египтянин… — На этих словах Курода-сан мельком глянула на Ноа, но он не подозревал этого, так как делал заметки.

— Однако когда Дэниел узнает, что он еврей, это открывает перед ним возможность любить добродетельную Мирру, талантливую певицу, какой была и его еврейская мать, и они отправляются вместе на восток, в Израиль. — Курода-сан тихо вздохнула, будто ее искренне тронуло окончание романа Элиот.

— Итак, вы считаете, что людям лучше любить только своих, что подобные евреям должны жить отдельно в своей собственной стране? — спросила Акико, не поднимая руки, она, похоже, не верила в формальности.

— Ну, на мой взгляд, Джордж Элиот утверждает, что есть великое благородство в том, что ты еврей, и в желании быть частью еврейского государства. Элиот признает, что этих людей преследовали несправедливо, что они имеют полное право на свою страну. То, что происходило с ними во время войны, не должно повториться, — Курода-сан говорила тише, чем обычно, как будто боялась, что кто-то может ее подслушать и у нее будут проблемы. — Элиот намного опередила своих современников, поставив вопрос о религиозной дискриминации.

В аудитории было девять студентов, и все кивнули, в том числе Ноа, но Акико все равно выглядела недовольной.

— Япония была союзницей Германии, — сказала Акико.

— Это не имеет отношения к нашей теме, Акико-сан.

— Элиот ошибается, — продолжала Акико, не обращая внимания. — Возможно, евреи имеют право на собственное государство, но я не вижу необходимости в том, чтобы Мирра и Дэниел покидали Англию. Я думаю, что такие аргументы, как благородство или своя страна для преследуемого народа — всего лишь предлог для изгнания всех нежелательных иностранцев.

Ноа не поднимал глаза. Он был слишком расстроен. На протяжении всей книги он восхищался храбростью и добротой Дэниела, но ни разу не задумался о политических взглядах Элиот. Возможно ли, что иностранцы, какими бы достойными они ни были, должны покинуть Англию именно из-за происхождения? Студентов возмутили слова Акико, но сам Ноа испытал восхищение перед ее мужеством думать по-своему и говорить о такой трудной правде.

После занятий он шел домой один, погруженный в мысли о ней, и понял, что хочет быть с ней, даже если это будет нелегко. В следующий вторник Ноа пришел в аудиторию пораньше и сел рядом с ее обычным местом. Профессор попыталась не показать, что огорчена этим отступлением.

16

Осака, апрель 1960 года



За последние четыре года Мосасу поработал мастером во всех шести патин ко-салонах Горо. Тот открывал новые заведения одно за другим, и Мосасу помог ему запускать каждое из них. Мосасу было двадцать лет, и он занимался почти исключительно автоматами, наладкой оборудования, обустройством салонов, в то время как Горо искал выгодные места и придумывал яркие идеи для рекламы его растущей империи. Оба они трудились без устали.

В апреле рано утром Мосасу прибыл в офис управляющего в «Парадису-6», новейший патинко-салон.

— Привет. Машина ждет. Я отвезу тебя к Тотояма-сан за новой одеждой, — распорядился Горо.

— Зачем? У меня достаточно костюмов на этот год и на следующий. Я и так самый модный распорядитель в Осаке, — смеясь, сказал Мосасу.

В отличие от Ноа, Мосасу никогда не заботился о хорошей одежде. Он носил ее только потому, что его босс был требователен к внешнему виду своего персонала. Сегодня Мосасу запланировал слишком много дел, и ему не хотелось тратить время на поездку к Тотояма-сан. Он хотел обзвонить газеты и разместить объявления о найме новых работников. «Парадису-6» нуждался в ночной смене, а поскольку интерьеры «Парадису-7» будут закончены через месяц, пора было подумать о персонале и для этого салона.

— У тебя есть подходящая одежда для мастера, но понадобятся новые костюмы для управляющего «Семерки».

— Что? Я не могу быть управляющим «Семерки»! — поразился Мосасу. — Там ведь будет работать Окада-сан.

— Он ушел.

— Как? Почему? Он с нетерпением ждал этого назначения.

— Кража.

— Не может быть!

— Что поделать, — сказал Горо, пожимая плечами. — Я поймал его. Я уже некоторое время подозревал, теперь все доказано.

— Это ужасно. — Мосасу не мог поверить, что кто-то ворует у Горо, ведь он всем как отец. — Почему он это сделал?

— Азартные игры. Он был должен головорезам. Сказал, что собирается заплатить, но снова стал играть, и долг стал еще больше. Его любовница пришла сегодня утром извиниться за него. Она беременна, а тут он теряет работу. Придурок.

— Вот дерьмо. — Мосасу вспомнил, сколько раз Окада говорил, как мечтает о сыне или хотя бы о дочери — Окада был помешан на детях и патинко, но теперь, когда объявлено о краже, его никто не возьмет на работу. — Он сказал, что сожалеет?

— Конечно. Плакал, как ребенок. Я велел ему убираться из Осаки. Не хочу больше видеть его лицо.

Мосасу был расстроен из-за Окады, с которым всегда приятно было общаться. У него была корейская мать и японский отец, но он всегда говорил, что считает себя корейцем, потому что такой страстный.

— А его жена в порядке? — Мосасу знал, что Горо ладит с обеими женщинами Окады.

— Да. Его жена и любовница в порядке, — ответил Горо. — Но я сказал любовнице, что он не должен появляться здесь. В следующий раз буду не таким добрым.

Мосасу кивнул.

— Пойдем к Тотояма-сан. Я устал от грусти, — сказал Горо.

Мосасу не стал спрашивать о новой зарплате. Горо не любил говорить о деньгах. В любом случае, он получит больше как управляющий, это Мосасу понимал. Он надеялся, что вскоре семья сможет купить небольшую лавку у вокзала.

— Босс, я беспокоюсь. Как вы думаете, меня будут слушаться? Окаду все слушались, — сказал Мосасу.

Быть управляющим — серьезное дело, он будет отвечать за все, когда Горо не будет в салоне. И потом — Мосасу еще молод, Окаде почти тридцать пять, и он высокий, как бейсболист.

— Я польщен и благодарен, но я думаю, что некоторые другие могли бы…

— Заткнись, малыш. Я знаю, что делаю. Ты умнее многих, и ты умеешь решать проблемы. Это самый важный салон. Пока я проверяю остальные, ты должен держать ухо востро.

— На «Семерку» понадобится почти пятьдесят сотрудников. Как я найду столько?

— На самом деле тебе понадобится не менее десяти крепких мужчин и двадцати симпатичных девушек для призовых прилавков.

— Действительно? — Мосасу всегда поражал широкий размах Горо, но это казалось перебором даже для него. — Как я найду…

— Ты справишься. Ты всегда находишь решение. Можешь нанимать любых девушек — с Окинавы, полукровок, кореянок, японок, мне все равно. Они просто должны быть симпатичными, но не распутными, чтобы не распугивать мужчин.

— Я не знал, что в нашем общежитии может разместиться так много…

— Ты слишком много волнуешься. Вот почему ты будешь отличным управляющим. — Горо широко улыбнулся.

Мосасу подумал и вынужден был согласиться. Никто из сотрудников не заботился о салонах так, как он.

Во время поездки на машине в мастерскую Тотоямы водитель и Горо говорили, а Мосасу сидел тихо. В уме он составлял списки всего, что нужно будет сделать для «Семерки». Горо никогда не ошибался; возможно, он не ошибся и на его счет? Мосасу не такой умный, как его брат, который мог читать толстые романы на английском без словаря. Ноа не стал бы служить в патинко-салоне, считая их недостаточно респектабельными.

Машина остановилась перед приземистым зданием из красного кирпича, которое до войны вмещало текстильную фабрику. На пошиве униформы для сотрудников Горо Тотояма заработала довольно, чтобы разместить свою мастерскую здесь, а не дома. Она и ее сыновья, Харуки и Дайсукэ, теперь жили в трех задних комнатах, а остальные служили для работы. У Тотоямы было полдюжины помощниц, которые трудились шесть дней в неделю. Сюда потянулись и другие корейские бизнесмены Осаки, и теперь она шила униформу для ресторанов якинику и разных патинко-салонов района Кансай, но Горо почитала как первого и главного заказчика.

Когда Горо позвонил в колокольчик, Тотояма сама открыла дверь. Наемная девушка, видимо, ученица, принесла им горячий ароматный чай и пшеничное печенье на лакированном подносе.

— Ты похудел, Мосасу-сан, — сказала Тотояма, снимая мерки с юноши.

— Горо-сан говорит, что я должен есть больше.

Горо кивнул, взял горсть печенья и выпил вторую чашку зеленого чая. Он сидел на скамейке из кедра, покрытой подушками цвета индиго. Он был доволен своим решением. Окада оказался мошенником, поэтому он избавился от него. Теперь надо посмотреть, как справится Мосасу.

В последнее время большая и просторная мастерская была заново побелена, но деревянные полы оставались потертыми и старыми. Их мыли каждый день, но кусочки ткани и нитки засоряли участки вокруг рабочих столов. В луче света белесым столбом клубилась пыль. В длинной мастерской стояли шесть швейных машин. Швеи старались не смотреть на мужчин, но не могли упустить из виду молодого человека, который приходил в мастерскую не реже раза в год. Он часто смеялся, и это была одна из причин, почему мальчик нравился Горо. Девушки знали, что у него нет подруги.

— У вас новенькая, — сказал Горо, скрестив руки на груди.

Он внимательно осмотрел девушек и улыбнулся, потом встал и подошел к ним. Он поклонился, и это позабавило их. Швеи поднялись одновременно и поклонились. Горо покачал головой и сделал глупое лицо, чтобы они смеялись.

— Садитесь, садитесь, — сказал он.

Он был толстым невысоким человечком с забавными движениями, которому нравилось флиртовать с женщинами. Он умел их смешить. Он мог показаться простоватым, но не случайно стал могущественным бизнесменом. Его слова оказалось достаточно, чтобы взрослый мужчина покинул Осаку навсегда.

— Эрико-сан, Рейко-сан, Мидори-сан, Ханако-сан и Мотоко-сан, — Горо прекрасно помнил имена девушек, а затем остановился перед новенькой. — Я — Горо, — сказал он с поклоном. — У тебя прекрасные руки.

— Я Юми, — ответила девушка, слегка досадуя, что ее отвлекают от шитья.

Тотояма подняла взгляд и нахмурилась. Юми шила аккуратнее других, но слишком стремилась к одиночеству: ела в стороне от всех или читала во время перерывов, а не говорила с девушками. Все это неважно, но она должна уважать Горо-сан. Он шутил, но никогда не делал плохих вещей, как некоторые другие клиенты-мужчины. Юми работала у нее два месяца. Из документов Тотояма знала, что она кореянка, но Юми всегда пользовалась официальным японским именем и не рассказывала о прошлом. Она была изящной девушкой с хорошей кожей и высокой грудью. Кимоно сидело на ней неуклюже, зато такие выпуклости тела нравились мужчинам.

— Горо-сан, а Мосасу-сан — новый управляющий «Семерки»? — спросила Тотояма. — Как замечательно для молодого человека.

Мосасу заметил любопытство и удивление в глазах всех девушек, кроме Юми, которая продолжала шить.

— Да. Мосасу-сан понадобятся три темных костюма. Пожалуйста, используйте хорошую ткань. Ему понадобятся красивые галстуки. Что-то особенное, элегантное.

Мосасу рассматривал Юми, которая усердно работала. Она была прекрасна: плечи тонкие и широкие, шея длинная.

Когда Тотояма закончила снимать мерки, мужчины вернулись к машине.

— Юми-сан, новая девушка, очень красивая. Большая задница, — сказал Горо.

Мосасу кивнул.

Горо рассмеялся:

— Наконец-то у трудолюбивого мальчика проснулся интерес!

На следующей неделе Тотояма поручила Юми провести примерку его костюма. Девушка подала ему сметанный костюм и указала на комнату для переодевания за темно-синей занавеской.

— Спасибо, — сказал он по-японски.

Она не ответила, молча ждала, пока Тотояма сама возьмет все в свои руки. Когда Мосасу вышел, хозяйка все еще занималась с другим клиентом. Юми посмотрела на вырез пиджака и склонила голову. Не хватало лацкана, заметила она.

— Я Мосасу Боку. Приятно с вами познакомиться.

Юми нахмурилась, глядя на вырез, и достала булавку, чтобы отметить место.

— Ты не собираешься тыкать в меня булавкой? — сказал он со смехом.

Юми промолчала.

— Ты не собираешься говорить со мной? В самом деле?

— Я здесь не для разговоров. Я должна провести примерку вашей формы.

— Если я куплю тебе обед, может, ты найдешь для меня несколько слов?

— Нет, спасибо. Я не обедаю.

— Но ты должна есть. — Это была фраза Горо. — Ты закончишь работу около семи тридцати. Я знаю, потому что бывал здесь раньше.

— Я иду в школу после работы. У меня нет времени на ерунду.

— Я — это ерунда?

— Да.

Мосасу улыбнулся. С ним так никто не говорил.

— Что ты изучаешь?

— Английский.

— Я знаю английский. Я могу помочь тебе.

— Вы не знаете английский.

— Привет, мисс Юми. Меня зовут Моисей Пэк. Как дела? — Он продемонстрировал ей знания, приобретенные, пока он помогал Ноа. — Какая погода у вас в Оклахоме? Дождливая или сухая? Я люблю гамбургеры. Вам нравятся гамбургеры? Я работаю в месте, называемом Рай — «Парадису».

— Откуда вы это знаете? Вы даже не окончили среднюю школу.

— А ты откуда про меня знаешь? — Он улыбнулся.

— Ниоткуда, — быстро сказала она, заметив, что к ним идет Тотояма.

— Мисс Юми, вам нравятся увлекательные романы мистера Чарльза Диккенса? Он любимый автор моего брата. Я думаю, что его книги очень длинные. В его книгах нет фотографий и рисунков.

Юми слегка улыбнулась, затем поклонилась хозяйке, прежде чем показать, какие недоделки заметила. Потом снова поклонилась и вернулась к швейной машинке.

— Мне очень жаль, что ты ждал, Мосасу-сан. Как дела? Как Горо-сан?

Мосасу вежливо ответил, а когда она почти закончила, он резко повернулся и чихнул, изогнув спину, так что разорвал тщательно подколотые швы.

— О, мне очень жаль, — сказал он, взглянув на Юми, которая пыталась не рассмеяться. — Мне зайти завтра или через день? Я могу зайти перед закрытием.

— О, да, пожалуйста, — ответила Тотояма, оценивая порванные швы и не обращая внимания на двух молодых людей, присматривающихся друг к другу. — Мы все сделаем для вас к завтрашнему вечеру.

17

Октябрь 1961 года



Мосасу прислонился к клену напротив мастерской Тотояма-сан. Это было их место встречи. Три вечера в неделю Мосасу встречал Юми после работы. Вот уже больше года он провожал ее до классов английского языка, а затем они шли в арендованную комнату, где она готовила простой ужин. Часто они занимались любовью, а потом Мосасу возвращался в «Парадису-7», где он работал до закрытия, прежде чем заснуть на узкой койке в общежитии сотрудников.

Наступил октябрь, и хотя вечерний бриз еще приносил летнее тепло, листья на деревьях превращались в золото. Высокое дерево над ним казалось кружевной сеткой на фоне вечернего неба. Рабочие и служащие возвращались домой с работы, маленькие дети выбегали из домов, чтобы приветствовать отцов. В последнее время в районе появилось много новых лавок, мелкий бизнес заметно оживился. Продавали хлеб, португальские пирожки, широко известные в Осаке, в воздухе чувствовался аромат выпечки.

Швеи Тотояма-сан работали дольше обычного, поэтому Мосасу изучил скомканную страницу со списком домашних заданий. Неожиданно выяснилось, что память у него вполне хорошая, и он отлично запоминал английские слова и фразы. В отличие от большинства девушек, которые заботились о деньгах, платьях или безделушках, подруга Мосасу интересовалась только учебой. Юми казалась счастливой, когда он правильно отвечал и когда их учитель, преподобный Джон Мэримен, хвалил его. Юми мечтала жить в Америке и считала, что английский язык крайне важен.

Дневной свет угасал, еще можно было читать, но когда на страницу падала тень от проходящего мимо человека, Мосасу не мог разглядеть слова. Заметив пару начищенных мужских туфель в нескольких шагах от себя, Мосасу поднял взгляд.

— Возможно ли, что вы учитесь, Мо-сан? Что я вижу?

— Привет, Харуки! — воскликнул Мосасу. — Это ты? Я не видел тебя уже сто лет! — Он крепко сжал руку друга и встряхнул ее. — Я всегда спрашиваю твою мать о тебе. Она тобой очень гордится. Посмотрите на него! Харуки — полицейский! — Мосасу присвистнул. — Ты выглядишь очень серьезно. Просто сразу хочется совершить преступление.

Харуки улыбнулся и шутливо стукнул Мосасу в плечо кулаком. Все эти годы Харуки держался на расстоянии от Мосасу, потому что слишком сильно был к нему привязан. В последнее время в академии он подружился с Коджи, тоже крутым и веселым парнем. Но и с новым другом Харуки держался скрытно и сдержанно.

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Разве ты живешь не рядом с академией?

Харуки кивнул.

— У меня свободная неделя.

— И когда ты станешь полицейским? То есть детективом. — Мосасу усмехнулся.

— Через два года.

Увидев Мосасу у клена, Харуки сначала боялся пересечь улицу. В детстве Харуки поклонялся Мосасу, который защищал его в школе. Когда Мосасу стал работать на Горо-сан, Харуки ощутил себя преданным. Во время перемен он заполнял альбомы карандашными рисунками, находя приют в безопасности учительской. Дома царила тяжелая атмосфера: младший брат никогда не повзрослеет, а мать сутками работает. Его учительница рисования, чей муж и братья были полицейскими детективами, предложила Харуки пойти в полицейскую академию. И, как ни странно, она не ошиблась с рекомендацией. Харуки полюбил академию с ее правилами и иерархией. Он выполнял приказы, и делал это очень хорошо. Ему было проще начать жизнь в новом месте, где его никто не знал.

— Почему ты здесь? — спросил Харуки.

Солнце было уже очень низко, и оранжево-красное сияние озаряло улицу.

— Я жду Юми. Она работает на твою мать. Мы никому не говорим, что встречаемся. Хотя, я думаю, что твою мать это не заботит.

— Я ничего не скажу, — кивнул Харуки, подумав, что Мосасу стал очень симпатичным, а в костюме управляющего он выглядел очень взрослым.

Окна мастерской все еще ярко светились, и девушки работали, склонив головы к рабочим столам. Когда Юми была сосредоточена на работе, она ни на что не отвлекалась. Мосасу не умел так тихо проводить время, он предпочитал шум и суету патинко-салона. Он считал, что жизнь похожа на игру, где можно регулировать рычаги и настройки, но фактор неопределенности все равно неодолим. Он думал, что клиенты пытаются на автоматах патинко исправить то, что не устраивает их в реальной жизни.

— Видишь ее? — Мосасу с гордостью указал на Юми: — Вон там! За четвертым столом…

— Юми-сан? Да, я встречал ее. Она хорошая швея и очень элегантная девушка. Тебе повезло, — сказал Харуки. — А как твоя работа? Ты сделал состояние?

— Приходи к нам непременно. Сейчас я в «Парадису-7». Приходи завтра. Я там день и ночь, кроме тех случаев, когда встречаюсь с Юми и провожаю ее на английский.

— Не знаю. Я должен побыть с братом, пока я дома.

— Я слышал, с ним проблемы.

— Поэтому я вернулся домой. Мать говорит, что он становится странным. Говорит все меньше и меньше. Врачи не знают, что делать. Они рекомендуют поместить его в специальное учреждение. Якобы он будет счастливее с такими, как он сам, но я в этом сомневаюсь. Эти места могут быть… — Харуки медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Конечно, мама никогда не позволит. Дайсукэ — очень хороший ребенок. — Харуки сказал это тихо, понимая, что Дайсукэ будет его ответственностью, когда мать уже не сможет о нем заботиться, и жену Харуки придется выбирать ту, что будет добра к Дайсукэ и их стареющей матери.

— Юми говорит, что ему было бы лучше в Америке. Но она всегда думает, что все и для всех лучше в Америке.

Мосасу считал, что его подруга преувеличивает достоинства Америки.

— Юми говорит, что в Америке лучшие врачи. — Мосасу пожал плечами.

— Наверное, так. — Харуки улыбнулся, он часто желал жить где-то в другом месте, где он никого не знал.

Юми заметила старшего сына ее работодательницы рядом с Мосасу. Поворачивать назад было бы неудобно.

— Ты знаешь Харуки-сан, — сказал Мосасу, улыбнувшись Юми. — Он был моим единственным другом в школе. А теперь он будет бороться с преступностью!

Юми кивнула, неловко улыбаясь.

— Юми-сан, приятно видеть вас снова. Мы с другом много лет не виделись.

— Вы надолго приехали из академии, Харуки-сан?

Харуки кивнул, потом объяснил, что дома его ждет Дайсукэ. Однако пообещал заглянуть к Мосасу в патинко-салон следующим утром.

Их английский класс встречался в большом конференц-зале новой корейской церкви, построенной недавно на крупные пожертвования некоторых состоятельных семей. Несмотря на европейское имя, учитель Джон Мэримен был корейцем, которого младенцем усыновили американские миссионеры. Английский язык стал для него родным. Благодаря отличному питанию, богатому белком и кальцием, Джон вырос значительно выше большинства корейцев и японцев и казался гигантом, а благодаря воспитанию приобрел иностранные манеры и явный американский акцент. Если бы не его терпеливая корейская жена, которая умела тактично объяснить окружающим, что Джон хороший человек и ведет себя, как умеет, он бы нередко попадал в неприятности из-за многочисленных культурных промахов.

Для пресвитерианского пастора Джон был слишком веселым. Но его образование и глубина веры не вызывали сомнений. Приемная мать, Синтия Мэримен, наследница производителя автомобильных шин, отправила его в Принстон и Йель изучать богословие, а потом, с одобрения родителей, он вернулся в Азию, чтобы распространять евангельское учение.

Юми восхищала учителя своими успехами, а пастор Джон был для нее живым воплощением корейца из лучшего мира, где их соотечественников не считали шлюхами, пьяницами или ворами. Мать Юми, проститутка и алкоголичка, спала с мужчинами за деньги или спиртное, а отец, сутенер и пьяница, часто попадал в тюрьму. Три старших сестры по матери были неразборчивы в сексуальных связях и вели себя, как животные. Младший брат умер в детстве, а Юми в четырнадцать лет забрала младшую сестру и ушла из дома, кое-как выживая за счет работы на текстильных фабриках, пока сестра не умерла. За эти годы Юми стала отличной швеей. Она отказывалась признавать свою семью, проживавшую в одном из худших районов Осаки. Если на улице она замечала женщину, которая имела мимолетное сходство с ее матерью, Юми переходила на другую сторону или разворачивалась и спешила в противоположном направлении. После просмотра американских фильмов она решила, что однажды будет жить в Калифорнии и станет швеей в Голливуде. Она знала корейцев, вернувшихся в Северную Корею, и тех, кто вернулся на Юг, но она не чувствовала привязанности к незнакомой родине. Корейское происхождение стало для нее просто еще одним бременем, вроде бедности или позорной семьи. До встречи с Мосасу Юми никого не пускала в свою постель, и теперь, когда привязалась к нему, она хотела, чтобы они вместе переехали в Америку, где их не будут презирать или игнорировать. Ребенка в этой жизни она себе не представляла.

Английский класс посещало пятнадцать учеников. До появления Мосасу Юми была лучшей ученицей пастора Джона. У Мосасу оказалось огромное преимущество, поскольку в течение многих лет он учился вместе с Ноа, но Юми не возражала. Каждый урок начинался с того, что пастор Джон задавал каждому ученику серию вопросов.

— Моисей, — спросил пастор Джон, — как дела в патинко-салоне? Ты сделал много денег сегодня?

Мосасу рассмеялся.

— Да, пастор Джон. Сегодня я заработал много денег. Завтра сделаю больше! Тебе нужны деньги?

— Нет, спасибо, Моисей. Но, пожалуйста, не забудь помочь бедным, Моисей.

— В патинко деньги не мои, пастор Джон. Мой босс богат, но я еще не богатый человек. Однажды я буду богатым.

Джон повернулся к Юми.

— Юми, сколько мундиров ты сшила сегодня?

Юми улыбнулась, слегка порозовев.

— Сегодня я сшила два жилета, пастор Джон.

Джон оставил прекрасную и удобную жизнь в Принстоне, штат Нью-Джерси, потому что жалел бедных корейцев в Японии. В его чудесном детстве, наполненном теплом любящих родителей, он всегда переживал за корейцев, которые потеряли свою страну. Моисей и Юми никогда не видели Кореи. Его родители приняли его одного, у него не было братьев и сестер. Почему ему повезло больше, чем другим? Почему он стал «избранным» — такое слово всегда использовала его мать. «Мы выбрали тебя, наш дорогой Джон. У тебя была прекрасная улыбка, даже в самом раннем детстве. Ты был таким ласковым ребенком».

Преподавание английского класса не являлось частью его работы в качестве пастора. Джон любил звуки английских слов, звуки американской речи. Он хотел поделиться этим с бедными корейцами в Осаке. Он хотел, чтобы они знали другой язык, не только японский. Его биологические родители оставили его одного. Джон не знал, сколько ему лет. Приемные родители выбрали для него день рождения Мартина Лютера, 10 ноября. Единственное, что он знал о родителях, это то, что они покинули арендованную комнату рано утром, не заплатив хозяевам, и оставили его. Каждый раз, когда Джон видел немолодую кореянку, которая по возрасту могла бы быть его матерью, он спрашивал себя — а вдруг это она. Он хотел бы встретиться с биологическими родителями и дать им дом, обеспечить им тепло и еду.

Пастор Джон спросил одну из учениц, что она делает во время дождя. Мосасу смотрел на Юми вместо того, чтобы слушать, как девушка спотыкается, пытаясь вспомнить слово «зонтик». Он любил разглядывать ее мягкий профиль, темные грустные глаза и высокие скулы.

— Моисей, как ты можешь выучить английский, если будешь просто смотреть на Юми? — рассмеялся Джон.

Юми снова покраснела.

— Веди себя прилично, — прошептала она Мосасу по-японски.

— Не могу остановиться, пастор Джон. Я люблю ее, — заявил Мосасу.

Джон был в восторге.

— Вы двое поженитесь? — спросил пастор Джон.

Юми была ошеломлена этим вопросом.

— Она выйдет за меня замуж, — сказал Мосасу. — Я уверен.

— Что? — воскликнула Юми.

Женщины за их спинами рассмеялись. Двое учеников-мужчин громко вздохнули.

— Это здорово, — сказал Джон. — Я думаю, мы являемся свидетелями предложения. Proposal означает «предложение пожениться».

— Конечно, ты выйдешь за меня, Юми-тян. Ты же любишь меня, и я очень сильно люблю тебя. Мы поженимся. У меня есть план, — спокойно сказал Мосасу по-английски.

Юми закатила глаза. Он знал, что она хочет поехать в Америку, но он собирался остаться в Осаке и открыть собственный патинко-салон. Он намеревался обеспечить свою мать, тетушку, дядю, бабушку, когда разбогатеет. Он не сможет сделать такие деньги в Лос-Анджелесе, объяснял он. Он не мог покинуть свою семью, и Юми знала это.

— Мы с тобой любим друг друга, Юми-тян. — Мосасу улыбнулся и взял ее за руку.

Юми склонила голову, хотя и была оскорблена. Она никогда не могла сердиться на него. Он был единственным другом за всю ее жизнь.

18

Токио, март 1962 года



— Он женат? — спросила Акико, ее глаза сверкнули.

— Да. Женат, и его жена через несколько месяцев должна родить, — ответил Ноа.

— Я хочу больше узнать о твоей семье, — умоляла она.

Ноа встал, чтобы одеться.

Акико училась на социолога. Она собирала обрывочные сведения, и он был ее любимой загадкой. Но чем больше она спрашивала, тем сдержаннее он становился. Все в нем увлекало ее, но Ноа не хотел быть увлекательным. Он хотел просто быть с ней. Он не возражал, когда она изучала других. Он был ее первым корейским любовником. В постели она хотела, чтобы он говорил по-корейски.

Не желая становиться предметом исследования, Ноа не говорил о своей матери, которая продавала кимчи, а потом конфеты, чтобы он мог ходить в школу, или об отце, который умер от сурового тюремного заключения. Он не стыдился своего прошлого. Он возмущался ее любопытством. Акико была японкой из семьи высшего класса, она выросла в Минами-Асабу; ее отцу принадлежала торговая компания, и ее мать играла в теннис с экспатами в частном клубе. Акико обожала грубый секс, книги из других стран и разговоры.

— Вернись ко мне, — сказала она кокетливо.

Ноа шагнул к футону.

После лекций они занимались любовью в арендованной комнате Ноа — очень большой для студента университета, с двумя квадратными окнами, через которые свободно лился утренний свет, огромным двойным футоном и пушистым бежевым ковром. Толстые груды романов покрывали большой сосновый стол: Диккенс, Толстой, Бальзак и Гюго. Светила причудливая электрическая лампа с абажуром зеленого стекла.

Акико жила в роскошной семейной квартире в Минами-Асабу, и ее комната была в два раза больше, чем у него, но она почти все время оставалась у Ноа. Ее вещи прижились на его столе, в его ванной и в шкафу.

Несмотря на все усилия Акико, Ноа не смог так скоро повторить секс. Смущенный, он закончил одеваться. Она тоже поднялась, чтобы выпить чашку чая. В квартире не было кухни, но у Ноа имелся электрический чайник, который купил для него Хансо.

— Какой он? — спросила Акико, насыпая чайные листья в металлический заварочный чайник.

— Кто?

— Ко Хансо, твой благодетель. Ты оставляешь меня через десять минут, чтобы встретиться с ним. Вы всегда встречаетесь в первый день месяца.

Ноа не говорил ей этого, но, конечно же, она догадалась. Акико хотела встретиться с Хансо. Она много раз просила об этом, но Ноа не думал, что это уместно.

— Он хороший друг семьи. Я говорил тебе. Моя мать и бабушка знали его прежде, чем они приехали в Японию. Он из Чеджу, а это не очень далеко от Пусана. Ему принадлежит строительная компания.

— Он красив?

— Что?

— Он красивый, как ты? Корейские мужчины хороши собой.

Ноа улыбнулся. Что он мог сказать об этом? Конечно, не все корейцы были красивы, и не все выглядели плохо. Они просто люди. Акико любила делать обобщения.

Акико поставила чайную чашку и игриво толкнула его на футон, так что Ноа упал на спину. Она оседлала его и сняла рубашку. На ней был белый хлопковый бюстгальтер и трусики. Она выглядела такой красивой. Черные блестящие волосы струились вдоль ее бледного лица.

— Он такой, как ты? — она потерлась о него.

— Нет-нет, мы совсем разные. — Ноа выдохнул и осторожно снял ее с бедер, озадаченный собственным ответом. — То есть я не знаю. Он щедрый человек. Я уже говорил тебе: у него нет сына, а его дочери не хотят идти в университет, поэтому он меня поддерживает. Я намереваюсь вернуть ему деньги.

— Зачем возвращать деньги? Разве он этого требует?

— Я не знаю. — Ноа достал носки из комода. — Это долг, я заплачу ему.

— Ты не хочешь остаться со мной? — Акико сняла бюстгальтер, продемонстрировав совершенную грудь.

— Ты соблазняешь меня, красотка, — сказал он. — Но я должен идти. Увидимся завтра, дорогая?

Он сказал себе, что нет времени заниматься сексом, даже если у него будет еще одна эрекция, в чем он сомневался.

— Разве я не могу встретиться с ним, Ноа-тян? Когда я встречу твою семью?

— Он не моя семья, и я не знаю. Я тоже не встречался с твоей семьей.

— Ты не захочешь встречаться с моими родителями. Они расисты, — сказала она.

— О, увидимся завтра.

Суши-бар находился менее чем в миле от его дома. Интерьер был недавно отделан свежим кедром, и стены издавали слабый запах чистой, новой древесины. Хансо предпочитал встречаться с Ноа в отдельном кабинете в задней части. Никто их не беспокоил, кроме официантов, подававших исключительные деликатесы, привезенные из удаленных рыбацких деревень.

Обычно двое мужчин говорили о занятиях, потому что Хансо было любопытно, каково это — посещать такой чудесный легендарный университет. Едва заработав деньги, Хансо нанял учителей и изучил корейские и японские иероглифы, чтобы читать сложные японские и корейские газеты. Он знал много богатых, сильных и храбрых людей, но особо почитал образованных, способных писать красиво и хорошим стилем. Он искал дружбы значительных журналистов, потому что восхищался их талантом, умением формулировать мысли. Хансо не верил в национализм, религию и даже в любовь, но он доверял образованию.

Когда все три его дочери бросили школу и посвятили себя сплетням и нарядам, он стал презирать жену, которая позволила этому произойти. Девочки росли неглупыми, а она позволила им выбросить разум и шансы получить образование, как мусор. Дочери оказались потеряны, но теперь у него был Ноа. Тот рекомендовал ему книги, и Хансо их читал, потому что хотел знать то, что знал его сын.

Они сидели на татами, за столом из акации.

— Возьми еще морского ежа. Шеф-повар заказал его для нас с Хоккайдо, доставили прошлой ночью, — сказал Хансо.

Ему приятно было смотреть, как Ноа ел редкие лакомства, которые сам он позволял себе регулярно.

Ноа с благодарностью кивнул и закончил свою порцию. Ему не нравился этот вид пищи. Но он знал, как вели себя японцы, и мог уверенно имитировать их манеры, поэтому он съел все, что было поставлено перед ним. Однако он предпочитал простую питательную еду, как большинство корейцев. Богатые японцы считали такую обильную еду-топливо чем-то вульгарным. В присутствии своего благодетеля Ноа вел себя, как японец, не желая разочаровать Хансо.

Когда Ноа наливал саке в дорогую чашку Орибе, его удивило осторожное постукивание снаружи по бумажному экрану.

— Войдите, — сказал Хансо.

— Простите, Ко-сан, — сказала молодая официантка в простом кимоно и без косметики.

— Да? — сказал Хансо.

— Пришла женщина, которая говорит, что хотела бы приветствовать вас.

— Меня?

Официантка кивнула.

— Хорошо, — сказал Хансо, слегка насторожившись: мало кто знал, что он ужинал в этом ресторане.

Возможно, один из секретарей передал сообщение для него, но это было странно. Водитель и телохранитель Хансо остались за пределами ресторана, и он не знал, не следует ли ждать опасности.

Официантка закрыла дверь-экран, а через несколько мгновений снова постучала. На этот раз Ноа встал и сам открыл дверь. Ему захотелось размять ноги после еды.

— Акико? — сказал он растерянно.

— Привет, — сказала она, стоя рядом с официанткой и ожидая приглашения.

— Это твоя подруга, Ноа? — спросил Хансо, улыбаясь красивой девушке, которая выглядела как японка.

— Да.

— Добро пожаловать. Присаживайтесь. Вы хотели меня видеть?

— Ноа подумал, что я должна зайти и поздороваться с его благодетелем, поэтому я пришла по его настоянию, — улыбаясь, сказала Акико.

— Да. — Ноа не знал, почему поддержал эту версию. — Я должен был упомянуть, что Акико может зайти.

— Я очень рад встретиться с подругой Ноа. Вы должны присоединиться к нам за трапезой. — Он обратился к официантке: — Пожалуйста, принесите посуду для нашей гостьи.

Хансо обрадовался, что мальчик захотел познакомить его со своей девушкой. Вскоре перед ней появилась миска и чашка для вина. Сам шеф-повар принес им блюдо из жареных устриц, посыпанных прозрачными хлопьями английской соли. Ноа налил Хансо чашечку вина, затем Хансо налил чашку для Акико.

— За новых друзей, — сказал Хансо, поднимая чашку.

19

Молодая пара осталась стоять у двери ресторана, а Хансо сел в свою машину. Акико и Ноа низко поклонились в направлении заднего пассажирского сиденья, где был Хансо. Шофер закрыл дверь, поклонившись паре, затем сел за руль и повез Хансо на следующую встречу.

— Я не понимаю, почему ты так расстроен, — сказала Акико, все еще улыбаясь, как правильная японская школьница, хотя Хансо уже исчез. — Ко-сан замечательный. Я рада, что встретила его.

— Ты солгала. — Голос Ноа дрогнул. — Я не приглашал тебя на ужин. Зачем ты сказала это Ко-сан? Могло обернуться плохо, а этот человек важен для нашей семьи.

— Ничего не произошло. Это был обычный ужин с родственниками. Я на десятках таких бывала. Я вела себя отлично. И он мне понравился, — сказала Акико, озадаченная раздражением Ноа. — Ты стыдишься меня? — Она рассмеялась, испытывая странный восторг от непривычного волнения молодого человека, обычно спокойного.

Она коснулась его руки, и он сделал шаг назад.

— Акико, почему ты всегда должна быть права? Почему ты всегда должна взять верх? Почему я не могу сам решить, когда и где ты можешь встречаться с кем-то важным для меня? — пробормотал Ноа.

Акико удивленно уставилась на него, не понимая. Его щеки раскраснелись, он с трудом говорил. Никогда прежде она не видела, чтобы он сердился.