Мама ей, как врач, легко достала освобождение, диагноз был какой-то сложный и нечитаемый, но речь шла о больных ногах.
Что оказалось пророчеством.
(Сама того не признавая, Марья Иосифовна обладала какими-то нездешними возможностями — или она о них догадывалась, но до поры не использовала. Речь не идет о простом гипнозе, который она вынуждена была скрытно применять в особенно тяжелых случаях.)
Теперь на всех уроках физкультуры освобожденная от этих бестолковых упражнений Катя сидела на низкой скамеечке в спортивном зале и читала, и все мальчики щеголяли выправкой и сноровкой. Были настоящие состязания в виду такой маленькой прекрасной дамы! С выкриками, хеканьями, о-па! Чтобы она оторвалась от книги и посмотрела своими прекрасными синими глазами из-под пшеничной челки.
Еще в детстве она была похожа на розовую ренуаровскую девушку.
Катя легко, но с большими сомнениями поступила в один институт, занялась почему-то математикой. Потом перебазировалась в другое заведение, изучать языки (она и так знала два).
То есть пошла по линии наименьшего сопротивления. Это уже была ее знаменитая инертность.
Другие зубрили, старались, занимали столы в лингафонном кабинете, а она жила задумчиво, не спеша, не проявляясь. Скрывала себя. Таилась.
Многие из мужской молодежи института, наоборот, заинтересовались ею, причем в основном самые энергичные, спортивные, дурачье, одним словом.
Не находилось для нее ровни, тем более в ее учебном заведении, где ребята были уже после армии. Взрослые, грубоватые, целенаправленные дрова. Низшая раса.
Катя закончила институт, пошла работать в библиотеку, в иностранную периодику, очень посещаемый зал, отборная интеллигенция, в том числе и богема.
И тут Катя влипла, влюбилась в игрока, картежника, преферансиста (еще и бридж с бильярдом) и завсегдатая бегов.
Она привела его домой, старше себя на добрых семь лет, в анамнезе два сотрясения мозга, сотрясы и черепа на жаргоне травматологов (он работал в больнице санитаром).
При мужчине был чемодан.
Марья Иосифовна диагностировала (молча) психопатию, эпилептоидность и многое другое. Напрасный труд было бы просить его провериться на Вассермана и т. д. К жениху таких требований не предъявляют.
Гром грянул, когда Катя заболела и скрывала симптомы от матери, пока не пришлось идти на аборт (явно по наущению подследственного). Аборт был, разумеется, на его условиях, т. е. не в больнице, а через знакомых Антона, дорожка уже была для него проторенная, видимо. Не в первый раз отводил девушек.
Мать обо всем догадывалась (чего стоила утренняя Катина тошнота!), безропотно давала деньги. Вынуждена была вести нескольких больных на дому за гонорар, чего раньше себе не позволяла (книжки и пластинки — и только!).
Рассеянная Катя, однако, по своей привычке все разбрасывать выкинула ампулу мимо мусорного ведерка.
Мама подметала, мыла и убирала, в том числе и полезла со своей седой головой в шкафчик для этого ведерка, она всегда все вылизывала, как простая санитарка (бабка к тому времени уже почти не ходила, сидела в своих митенках у телевизора и кротко высказывала всегдашнее недовольство уровнем музыкальных программ).
Мать поднесла ампулу к своим близоруким глазам.
Разговор у нее был только с Антоном, она его вызвала во двор. Антон, улыбаясь своей заманчивой улыбкой, обвинил во всем Катю. Как и полагается. Дескать, она заболела еще до него, добрачные связи и что вообще творится в библиотеках.
Психиатр, блестящий диагност, да еще и владеющий всеми техниками, какие полагаются, Марья Иосифовна сделала невозможное — Антон убрался вон и навеки.
Может быть, и из жизни, кто знает — дар убеждения у Марьи Иосифовны, как она это ни скрывала, был выдающийся.
Собственного жилья у этого житейского матроса вроде бы не было, какой-то жене с ребенком все оставил, по морям по волнам от бабы к бабе, даже три года зоны имелось в досье, как он в порыве откровенности признался Марье Иосифовне.
— Вас срочно вызвали в командировку, — посоветовала ему она формулировку.
Катя тем же днем потащилась на анализы, а когда вернулась, на столе лежала записка от ушедшего. Марья Иосифовна ее не читала принципиально, сидела в кухне, пока Антон собирался и калякал, улыбаясь как игрок, свое последнее «прости», вышла только в прихожую взять у него ключи. Он сбежал прочь по лестнице даже мимо лифта. Она сползла следом за ним, почти мертвая. Хотела удостовериться, что ушел.
Катя прочла, легла. Не умерла, но застыла.
Мать выписывала ей бюллетени в своей клинике, а что делать, только там дают освобождение на месяцы. Через сто двадцать дней надо было или увольняться с работы, или брать инвалидность по шизофрении.
Катя лежала. Мать сходила, снесла ее заявление об уходе, написанное собственноручно.
Катя лежала, даже не читая. Лежала в обнимку с телефоном. Услышав не тот голос, просто клала трубку. Не ела.
Мать начала ставить ей капельницу с глюкозой и витаминами. И, видимо, расходовала все свои силы, поддерживая дочь при жизни. Почернела, хотя сохраняла ровное, благожелательное отношение к окружающим, особенно у себя в клинике.
Дела шли все хуже.
Для такого случая восстала из пепла бабушка, Анна Ионовна. Она села сиделкой при Кате. Поддерживала ее, когда той требовалось выйти. Обе были одинаково истощены.
Катя могла обо всем догадаться, да и наследственность была налицо. И в конце концов она соединила концы с концами — то ли Антон все-таки подал ей знак из своего небытия. Нет, скорее она сама поняла, почему ему пришлось исчезнуть.
И внезапно Катя перестала разговаривать с матерью.
Через некоторое время бабка пошла за газетой к почтовому ящику и принесла ей конверт без обратного адреса.
Это был пустой заклеенный конверт!
Но почерк, почерк был Антона!
Катя вдруг ожила, даже начала вставать и выходить из комнаты. Чуть ли не была предпринята целая экспедиция «на воздух». Катя к чему-то тайно готовилась.
Катя не знала, что почерк Антона был скопирован Марьей Иосифовной со старого пустого конверта, аферист оставил его впопыхах на полу под письменным столом. М.И., вылизывая комнату дочери после ухода самозванца, конверт этот нашла и припрятала. Письмо было написано с зоны, адресок присутствовал, то есть пациент не соврал. Только дата на нем была свежая: едва ли полгода прошло после отсидки, а добрый молодец уже нашел себе Катю, девушку с квартирой.
Письмо было адресовано тоже девушке, видимо, но без адреса: на Центральный телеграф до востребования Худайбердыевой Е.Г.
Причем письмо явно дошло и было затем отдано автору при встрече. А возвращение писем обычно свидетельствует о гневном и нарочито демонстрируемом разрыве. Любящие берегут адресованные им письма, это очевидно. А равнодушные их просто выкидывают.
Насолил Антоша, насолил этой Е.Г. Но она его тоже любила. Специально пришла бросить ему письмо в лицо.
Теперь: Катя собралась выходить из дому!
Причем бабушка Анна Ионовна видела, что Катя роется в справочнике, явно ищет какой-то номер телефона — что само по себе огромный прогресс по сравнению с предыдущей апатией. Она нашла что ей было надо, далее попросила атлас Москвы. Искала определенную улицу, сообщила Анна Ионовна своей измученной старой дочери.
Мария Иосифовна поняла, что девочка ищет то отделение связи, куда в почтовый ящик было опущено поддельное письмо.
Но сил встать и пойти у Кати не было.
Между матерью и дочерью опять пошли разговоры. Короткие, только по делу. М.И. предложила Кате ставить ей капельницы, чтобы возобновить прежний уровень и поправить цвет лица. Вызвали лаборантку, она взяла анализ крови.
Катя была, что называется, уже здорова «по венере», но слаба, как выкинутый на помойку недельный котенок.
В капельницу М.И., разумеется, стала добавлять нужные препараты. Очень осторожно.
С течением времени Катя окрепла, встала, исчезала из дому, затем даже дело дошло до того, что она, совершив огромное усилие, вернулась на свою прежнюю работу (именно там она и встретила впервые своего Антона).
Она была взята в тот же самый зал, но теперь на полставки, вместо одной сослуживицы, ушедшей в декрет.
Видимо, Кате было важно встать на тех путях, по которым предположительно мог еще раз пройти Антон.
Вместо Антона (велика сила женской красоты!) появился Глеб, ему нужны были на дом журналы по специальности. Катя подпольно вынесла ему эти журналы. Он их с благодарностью вернул. Затем долго пахал твердую почву, чтобы залучить Катю в кафе (все переговоры велись по телефону, домашние слышали).
Дальше больше — он осмелился и пригласил Катю в свою компанию на дачу, как раз на Новый год.
М.И. поставила Кате капельницу с долей очень важного препарата под предлогом дозы витаминов для поддержки сил, и Катя вернулась домой утром явно после ночи любви, с синевой под своими синими глазами и с явно набухшими губами. Так что ожидаемое стряслось.
Глеб, небольшой, настырный, некрасивый, но вылитый головастый сперматозоид, одолел сопротивление Кати, и она теперь ходила с ним, куда он хотел, совершенно безголовая, воплощенный секс-символ, глаза сонные, губы набрякшие, как с мороза. Они, не стесняясь, запирались в Катиной комнате на какую-то новую щеколду, после чего следовали скрипы, бурные сотрясения и напоследок ритмичные быстрые удары.
Всё! Сыграли свадьбу.
На пиру Катя, вдруг как бы опомнившись, ушла на лестницу плакать. Мать Кати и бабка уже откочевали домой, сразу же, как только позволили приличия.
Родители Глеба, широкогрудый подполковник Иван Петрович какой-то и мама, Эмма Яковлевна такая же, были люди простые, даже нарочито какие-то простецкие. Они тут же за столом, как только новая кума с матерью ушли, буквально минут за пять безобразно поругались с сыном и практически выгнали его вон из дому (а до этого Глеб хлопотливо планировал привести жену к себе в комнату, отциклевал и покрыл лаком пол и т. д., и родители не протестовали — но вдруг безобразно поссорились с сыном, что делать!).
Глеб оделся, затем, по его словам, сгреб одежку жены, подхватил плачущую Катю на лестнице, одел ее, поймал машину и отвез молодую к ней домой обратно.
Там он все рассказал Марии Иосифовне и старушке Анне Ионовне (Марии Иосифовне всегда все окружающие рассказывали абсолютно всю подноготную, причем она этого вовсе могла и не хотеть) и остался жить, что делать, в чужом доме.
Хорошо еще, что пресловутый Антон так и не женился на Кате в свое время, она это объясняла тем, что милый не хочет травмировать своего ребенка разводом.
Катя проплакала до утра.
Мать к ней не заглянула ни разу.
Через восемь месяцев у Кати родилась девочка, которую Глеб все ночи носил на руках, чтобы хоть она не плакала. У ребеночка была грыжица.
Второй ребенок, сын, родился через два года и был, что удивительно, вылитый Антон!
О чем сразу же сказала сынуле Глебу его многоопытная мамаша Эмма Яковлевна: «Все правильно, все верно, ребеночек не наш».
Тем не менее и этого ребенка Глеб носил ночами на руках.
А Катя меркла, гасла, погибала, вместе с ней умирала и ее бабушка и умерла.
М.И. держалась как всегда — приветливая, ровная, скромная, как английская королева.
Зять Глеб ненавидел ее люто, со временем он стал близко к сердцу принимать тщетно скрываемое превосходство тещиной семьи над собственной, материнско-отцовской, простодырой.
Свою мать, практичную, говорливую Эмму Яковлевну, он всем своим поведением одобрял и ставил много выше.
В свое время молодая Эмма так опутала, обротала Ивана, этот громокипящий кубок, гениального военного инженера, самородка из мордовского села, что увела его от жены и сына, и больше о них не было ни слуху ни духу до тех пор, пока та жена не умерла, оставив сына-подростка в одиночестве. Второй сигнал пришел, когда того Ивановича по молодости посадили, и он отправил отцу из зоны весточку, чтобы ему, видите ли, присылать посылки.
Эмма все это пресекла мигом.
Тот сын возник еще один раз, был спроважен и, по слухам, погиб.
Эмма была в прошлом училка чего-то типа географии. Маленькая, подвижная, не скрывающая ни одной из своих мыслей, грубая как сама жизнь. Муж был ею зачарован.
Она знала свое дело и подтачивала, пилила самые основы жизни своего сына, истончалась его доброта, широта души, щедрость, его жалость к вечно больной жене, его любовь к деточкам, которые оба во младенчестве страдали пупочной грыжицей и не должны были плакать, надрывая свои и без того слабые животики. Всего этого лазарета та мамаша не переносила, ревновала к таким сердечным порывам Глеба, окорачивала его, ехидно раскрывая ему глаза, поскольку эти чувства направлены были на чужих! Не в семью, а вон из семьи! Не ей, матери, а посторонним!
Она эти монологи произносила прямо в квартире Марии Иосифовны.
Она предполагала, что у Кати гонорея, последняя стадия, сделай, сделай ей анализ!
Видимо, Катя рассказала Глебу в минуту особенного доверия свою предыдущую историю, а он, не моргнувши глазом, тоже под влиянием хорошей минуты раскрыл тайну мамаше.
Она также утверждала, что дети (оба) не его, что им как дураком пользуются! Женился на путане, если не сказать проще!
В конце концов Глеб остановился между матерью и женой как бы в безвоздушном, пустом и выжженном поле нелюбви. Он презирал мать и верил ей, он любил Катю и подозревал ее.
Стал пить.
С матерью расплевался. Она звонила М.И. и стеклянным, звонким голосом говорила ей несусветные гадости о ее проститутке-дочери и о ее сожителе из зоны (тоже, оказывается, все было ей известно).
Домой к жене Глеб вваливался с руганью. От него смердело. Часто валился в прихожей и там засыпал, приклеившись к полу. Его диссертация застряла.
И Мария Иосифовна внезапно умерла.
Странная это была смерть, на дежурстве в клинике.
Причиной смерти назвали сердечную недостаточность, как это обычно пишут. Неизвестно, отчего все произошло. Буквально на пустом месте. Просто остановилось сердце, когда она сидела у себя в кабинете за письменным столом.
Ее врачи на похоронах стояли буквально черные, ненавидящие. Они подозревали нехорошие дела. Почему, непонятно. М.И. ни единой душе, совершенно никому не рассказывала о том, что у нее творится в доме. И вскрытие ничего не дало.
Но от людей ничто не спрячется.
Марью Иосифовну давно уже считали способной на те вещи, которые неподвластны науке.
Глебовы родители тоже присутствовали на похоронах, демонстрируя губы скобочкой и непроизнесенные опасные слова.
Тем не менее семья Кати сохранилась.
Глеб бросил пить после похорон, как отрезало. Даже за упокой не выпил. Родителей попросил не ходить на поминки, мать просто не пустил, когда она нахально позвонила в дверь (отец прятался на лестнице).
— Мы что, не родня? — закричала она.
* * *
Катя работает в библиотеке, стала заведующей залом.
Материнская душа как будто поселилась в ней.
Спокойная, благожелательная, она почти не может ходить и всегда окружена кольцом любящих сотрудниц.
Муж приезжает за ней на машине и буквально носит ее на руках, утром вверх, вечером вниз по лестнице, усаживает, затем приносит ее складное кресло на колесах. И, привезя домой, несет вверх до лифта.
Все утряслось, отстоялось, пришло в свои берега, дети растут и приезжают делать уроки, торчат в библиотеке у мамы, а Эмма сидит дома и пророчествует, выводит на чистую воду, звонит сыну и попрекает его, что он ее бросил, и в том числе прорицает, что в детях Кати дурная, плохая кровь, раз их бабка покончила с собой.
Откуда-то она это взяла, может быть, витало на похоронах, кто-то обмолвился — или она словила из воздуха страшную догадку врачей.
Во всяком случае, Эмма твердит, что Марья остановила себе сердце ради дочери, без таблеток, а одной своей силой. Почуяла, что из-за нее, из-за ее собственной дурной гордости, зять бросит семью.
— Но куда, ты их не бросишь, ты не в этого идьота, ты в меня! — звонко вопит она в трубку.
Сын терпит и не отключает мать, хотя слушать эти речи непереносимо.
Как много знают женщины, как много.
Князья
В конце концов три человека оказались соединены волей случая, причем двое из них посмертно.
Эти двое всю жизнь верили в то, что встретятся. Так цыганка, что ли, нагадала.
А третья (как всегда, ищите женщину) просто оказалась связующим звеном. Той, которая невольно получила в руки все нити. Хотя и без любви, безнадежной, робкой, ни на что не претендующей, там тоже не обошлось.
Вот эта история.
Молодая девушка Ася бегала по гостям — дни рождения, поездки на дачу, заглядывала, просто проходя мимо, — и, как завершение всего, по субботам бывала приглашена на свадьбы. Веселая была жизнь!
В том числе у Асиной подруги была свадьба, на которой многие участники последующей истории и познакомились (завязка, нити начинают сплетаться).
Но и к ней, к нашей девушке, ходили разные люди, в том числе брат ее не очень близкого друга (друга по имени Егор, из той же новой свадебной компании).
Егор привел брата один раз, тот повадился и стал навещать Асю — с Егором и без него. И с этим братом являлся его закадычный товарищ, молчаливый, с неподвижным, значительным лицом. Умский по фамилии. Разумеется, они приносили бутылку, иногда и две. Жизнь останавливалась. Ум-ский пил не спеша, не ел. Брат Егора трепался. Они не уходили до закрытия метро. На посошок Ум-ский бил кулаком куда попало, такой был ритуал. Входил в раж. Начинал крушить. Его надо было уговаривать.
Но по правилам молодой жизни твоя обязанность — принимать любого гостя из своей компании, когда бы он ни пришел. Такой соблюдался закон.
А девушка (Ася) работала. Иногда допоздна. Иногда сразу после работы ехала в гости.
Видимо, в таких случаях они выжидали.
Как только она входила в свою квартиру, раздавался звонок в дверь.
Удобно же — Ася живет рядом с метро и одна. Редкий случай, у девушки отдельная квартира. (На самом деле там еще была и мама, но в соседней комнате. Ее не было ни слышно, ни видно, какая-то умная мать.)
А что было делать хозяйке в таких обстоятельствах, непонятно. Ходят и ходят.
Ася поговорила с Егором, с тем, чей брат к ней являлся так часто. Егор промолчал, на вопрос «Как мне быть?» в том числе. Может быть, обиделся за брата. Их было трое парней в семье, все спали в одной комнате, три кровати как в лазарете. Домой мать с отцом водить гостей не позволяли.
Мало того, в последнее время визиты брата вкупе с Ум-ским участились, и оба гостя норовили пропустить время закрытия метро. Изъявляли согласие переночевать в кухне на полу.
Асина самая близкая подруга Иришка (та, чья свадьба была заявлена в начале нашего рассказа) посоветовала: «Скажи, что ты уходишь, тебя ждут».
Сказать такое в полдвенадцатого?
«Или скажи, что мама больна».
Сказала. В ответ: «Мы тихо же, ты не волнуйся».
Затем данная история обсуждалась в широком кругу новейших друзей. Говорить на эту тему было неловко, за каждым водились такие привычки — заскочить в гости, раз уж шел мимо, и не важно, в какое время. Было полтора таких дома, где тебя всегда ждали. Комната в коммуналке с молодой семьей (старшие получили квартиру и съехали) или дом, где хозяйство одинокого сына вела очень приветливая мама. Но она садилась с гостями за стол и вела беседы, это не очень было удобно. Это было, прямо сказать, дико! Однако данная мама дежурила в своей больнице раз в неделю, дата передавалась по кругу, и все собирались на эту ночь у Пашки. Было строгое правило мыть за собой посуду и подметать.
И вот теперь у Аси возникала такая же ситуация, образовались постоянные прихожане, причем совершенно отдаленные по духу. Не друзья.
А как раз новые друзья мало знали Асю и не спешили ее навещать, потому что, во-первых, не ко всем охота ходить, не у всех хорошо. Во-вторых, по сведениям от новоиспеченной жены своего человека, этой Иришки, действительно, у нее была больная мать. Она почти не вставала. Ася не рассказывала о своей жизни, в этом кругу друзей она была как бы на новенького, раз с ней познакомились на свадьбе, когда их человек женился на Асиной однокласснице, той самой Иришке. Ася была со стороны невесты.
Асю именно там и приметил один из них (тот самый Егор, у кого был брат, теперь навещавший ее).
Егор, в отличие от брата, был тихий, неразговорчивый человек, и к нему относились снисходительно.
Этот тихий Егор стал ухаживать за Асей, но не настойчиво, довольно даже робко. Если она говорила «Сегодня я не могу, завтра тоже», он тушевался, мямлил что-то по телефону и исчезал.
А вот его брат, однажды приведенный, взял инициативу в свои руки.
И с ним всегда ходил Ум-ский со своими сокрушительными кулаками.
Вроде бы они как бы делили все на двоих. В том числе и девушек?
Вернее, даже на троих — поскольку первым место застолбил застенчивый Егор, младший в той семье.
Ситуация, невыносимая для девушки, прямо сказать. Она ни сном ни духом не мечтала оказаться хозяйкой притона!
Этот пьющий брат Егора, Джо (на самом деле его звали Юра), был залихватский болтун, рассказывал истории, причем о себе не говорил ничего лишнего. Он знал практически все. Мог говорить о достижениях науки, о новых открытиях часами.
Ум-ский же молчал. У него, видимо, чесались кулаки.
О нем рассказал, что знал, Егор (в ответ на вопрос Аси). Ум-ский был незаконным сыном большого генерала. При очень строгой матери-доценте. Но это еще не все. Отец-генерал вроде бы даже происходил из княжеского рода. Сам Ум-ский где-то учился и не закончил некий институт.
Цыганка ему нагадала встречу с отцом! Это тоже всеми упоминалось.
Оказалось также, что у Ум-ского талант — он никогда не пьянеет. Выпить может ведро. Такой это человек.
— Вот спасибо тебе, — отвечала на это Ася. — Мне-то это зачем? Он разбил мне тарелку.
Егор робко улыбнулся. Они шли в кино.
Ей и Егор-то был не особенно нужен, так… Ходит человек, звонит. Каждая девушка должна иметь с кем пойти в кино.
Как бы то ни было, подруга Иришка, энергичная и обозленная, надавила на своего молодого мужа, тот обсудил все в своем кругу, и жертвой, разумеется, пал робкий Егор. Он должен был поговорить с глубоко любимым братом, чтобы тот больше не ходил к Асе.
Месяц прошел в таких событиях. Джо с Ум-ским продолжали являться. Ася несколько раз не открыла им дверь, до того доехало. Они настойчиво звонили. Ася держалась. Они стучали, стучали кулаком. Потом они остались на лестнице и пили там. Около часа ночи так саданули в дверь, что мама застонала.
Наутро Ася позвонила Егору с работы и после такой ночи понятным тоном спросила, что делать.
Вместо определенного ответа тихий человек Егор предложил Асе поехать на юг вместе со всеми. Жить в палатках под Коктебелем. У них там уже знакомое место. Долина роз называется. Там родник. Все там будут, так здорово! Ребята ловят на гарпун рыбу. Девочки варят мидий. В мидиях попадается жемчуг.
Они уже все, сказал Егор, уехали. Зовут.
Ася ответила, что ей трудно сразу решить, но она подумает.
Зачем ей нужен был этот Егор. Она продолжала любить некоторого красивого Митю, выпускника географического факультета, с которым рассталась незадолго до свадьбы Иришки. Но Митя не собирался связывать себе руки семьей, он метил далеко, поступал на актерский факультет ГИТИСа. Ему предстояла интересная жизнь, пять лет учебы! (Затем он стал малоизвестным артистом.)
Джо вечером следующего дня опять позвонил в дверь и, не получив ответа, громко и весело предложил Асе выйти и выпить с ними на лестнице, на подоконнике. Свет-то у вас горит! Чего прятаться.
Невидимый Ум-ский, князь, молчал.
И тут Ася заплакала и решилась.
Еще недавно она хотела уйти в отпуск, положить маму в больницу и своими силами побелить потолки, поклеить обои и как-то привести в порядок квартиру. Ей казалось, что тогда Митя вернется.
Она уже подала заявление об отпуске.
Но теперь все рушилось. Ум-ский маячил, как гигантский дракон, над ее жизнью. Почему-то его она боялась больше всего.
Поэтому вскоре Ася, положив маму в больницу, уехала с Егором на юг.
Но никого они на означенном месте не нашли, вся компания разделилась и переехала на другие, не связанные почтой и телефоном побережья Крыма. Егора ожидало коллективное письмо до востребования (веселое, в пятнах) с указанием, где спрятаны котелки и запасы картошки.
Разумеется, очень быстро Ася оценила преданного, тихого, благородного Егора. Он бил рыбу гарпуном, он оказался прекрасно сложен, красив даже. Он без памяти был влюблен.
Они вернулись уже вместе.
Брат его к тому времени куда-то откочевал со своим Ум-ским.
Мама вскоре умерла, дождавшись возвращения дочери.
Ася продолжала работать, где работала, и внезапно, спустя небольшое время, она поехала по поручению руководства навещать одного скульптора — и познакомилась с еще одним Ум-ским. Вот это был сюрприз!
Он был на поколение старше, великолепно выглядел — седовласый, загорелый, ухоженный, в голубоватом костюме.
Глаза его светились приветливо, он с радостью беседовал со смущенной Асей, даже восторженно смотрел на нее. В отличие от своего однофамильца, он оказался разговорчив.
Асю привезли к скульптору на казенной машине, какие-то надо было подписать договоры. Причем привезли на черной сверкающей «Волге». Ум-ский и ее рассмотрел. Возможно, он принял Асю за кого-то высокопоставленного.
Он торжественно попросил ее телефон. Она дала ему рабочий. Он был там со своим почти немым другом и, как бы скрытно, переводил ему, что-то бормоча. Этот иностранец внезапно выдвинулся и молча, улыбаясь и показывая рукой в сторону окна, сфотографировал Асю.
Вернувшись на службу, она пошла в туалет и долго смотрела на себя в зеркало. Что он ей говорил? «Первый раз в жизни вижу живую Грету Гарбо. Где вы скрывались? Спаси и сохрани вас Господь».
«Наверно, это из-за загара, — подумала глупая Ася. — Надо посмотреть на Гарбо».
И она решила начать загорать еженедельно, найти где-нибудь в поликлинике кварц. Кроме того, они с Егором подали заявление в ЗАГС, и свадьба должна была состояться через полтора месяца. За это время вся красота сойдет.
Разумеется, на свадьбу явился и Ум-ский (младший), он молча пил свое ведро водки.
В финале он разбил стеклянную дверь кафе метким ударом.
Ася, разумеется, промолчала насчет того, что видела еще одного Ум-ского, хотя нельзя было не заметить, что младший похож на старшего как две капли воды.
Однако то была игра природы.
Ну не старый же генерал был этот пожилой Ум-ский!
Много лет спустя один коллега по работе, назовем его Б., ей рассказал об этом человеке при случае, причем довольно саркастически, — что это был аферист, что он был вхож, в частности, в посольство Великобритании, и это в те-то времена, когда любое несанкционированное и вновь возникшее общение с иностранцами каралось немедленно, тут же.
— Связь с иностранцами! — продолжал сотрудник, — это распространенная формулировочка при аресте и суде, к примеру. Не статья, нет!
(Собеседник Аси сам был велеречив и одинок, вечера проводил на работе до упора, хотя дома сидели жена и младший ребенок.)
А этот Ум-ский, по словам сослуживца, ходил в английское посольство на день рождения королевы, хотя ему и жить было негде! А на день ее рождения он являлся потому, что приходился свойственником государю императору Николаю Второму. И, автоматически, также приходился свойственником британской королеве.
Ася вспомнила румяного, с гривой седых волос, приветливого немолодого красавца в голубоватом костюме. Старый Марлон Брандо! Это было какое-то полнейшее несовпадение человека, которого она своими глазами видела, и сведений о нем. Не может быть, что на самом деле он был бесприютный бомж!
Тот, кто о нем рассказывал, применял такие выражения:
— Он умудрился напустить на себя трогательное и бесспорное величие титана мысли и именно что отца русской демократии — а эти неопытные дураки англичане, дипкорпус, они буквально задыхались без контактов с местным населением, и они сочли, что словили в свои сети дивную рыбу. Этот Ум-ский говорил еще и по-английски, не слишком, но все же. Вообще все дипработники в условиях своей широкой изоляции с удовольствием пригревали любого русского знакомого, кто не боялся вот так открыто пройти мимо милицейского поста и в посольство, причем некоторых милиция при воротах почему-то не останавливала. Кинорежиссер Иоселиани был из таких, его не трогали.
— Пастораль? — спросила Ася, которой хотелось прервать течение этой речи. Она знала, чем такие монологи кончались.
— Жил певчий дрозд, — как пароль произнес ее визави. Он сидел как раз напротив, стол в стол с Асей. — Ну так вот. С Ум-ским дипломаты ласково говорили, расспрашивали. Он, потерявши голову, отвечал на все вопросы и горячо отрицал существующие порядки.
Ася слушала, одновременно собирая свои бумажки. Ей было почему-то неловко. Она даже обиделась.
— Знаете, во все времена были такие, и великие, может быть, личности, которые жили, как будто закон для них не писан. Вне закона! Все артисты своего дела любой специализации, масти, все эти пророки и якобы ученые, гипнотизеры, фальшивые люди искусства, лжеимператоры и лже-кто-угодно.
Говоря это, собеседник прихлебывал чай, заваренный Асей. Потом она должна была вымыть за ним свою чашку.
— Заканчивалось это, правда, всегда так, что закон взвивался и хлестал с ужасающим свистом. Пустое место было результатом. Мокрое место. Поехали на такси? Я вас отвезу. Денежки, кстати, есть? В долг, в долг. Отдам в получку. А то я…
— Ой, нет, какое такси, я купила домой продукты, — отвечала Ася, кивая на пол, где стояла полная сумка.
Ася шла домой в толпе (был понедельник, ужасный морозный вечер с ветром) и думала о старом Ум-ском.
Он мелькал перед ней со своей румяной благородной внешностью седого красавца. Почему же он одет был так чисто и богато? (Кто ему стирал-гладил? Чьи подарки?)
А тот, второй Ум-ский, кто поколение спустя вылупился на свет Божий, тот был да, тоже по-своему благороден, мог выпить немерено, пил литрами и оставался спокоен почти до финального удара, тем и славился. Этот младший (ужас Асиной семейной жизни) в редкие разговорные моменты своей жизни утверждал, что его отец генерал, он полюбил девушку, она забеременела, но он вынужден был ее бросить, так как это была побочная любовь, а генералам нельзя разводиться. Так выходило из рассказов Джо в передаче Егора. В тот же момент Егор, как бы пытаясь что-то объяснить, сообщал, что Ум-ский ведь князь.
Ну да, русские князья! Загулы, дамы, пиры, гитары, поездки к Яру, цыганки.
Тут же всплывали такие сведения, что цыганка нагадала ему встречу с отцом. Так якобы в минуту сарказма съязвила его мать, которая не выносила своего сына-алкаша. Вот вы встретитесь, два сапога пара!
Во всяком случае, молодой Ум-ский жил в хорошем доме, мать имела степень доцента, и он даже где-то начал учиться. Но невероятная способность пить сколько угодно, не вырубаясь, не теряя сознания, привела его в иные сферы жизни.
Тихий Егор его уважал, Ум-ский был отличный мужик. Под этим подразумевались основные его качества, за которые его ценили в данном кругу, — и умение покровительственно поговорить, даже помолчать с другими, благородная мужественность и всегда немногословная поддержка, если другу худо — или если другу надо выпить, второе было результатом первого, а первое истекало из второго, и так непрерывно: круговорот причин и следствий.
Да, Ум-ский молодого поколения мог пить не пьянея, однако образ жизни влияет на внешний образ катастрофически.
Иногда забубённый Егоров брат Джо являлся в гости к Егору опять-таки вместе с Ум-ским (тот самый ужас Асиной жизни). Они оставались сидеть на кухне ночь, один раз вдвоем забрались в ванну помыться, Джо хохотал там как бешеный.
При этом Ум-ский-младший становился все грузнее и страшнее, приобрел одутловатую морду носорога, темную шкуру коричнево-зеленого оттенка, множественные поры на лице, как бы дырки и уколы, а также соседствующие наросты, и глаза имел навыкате, с особым, студенистым блеском, как бы желеобразные.
И все его друзья (тот же Джо) постепенно темнели как от загара, сами разбухали, прорастали как грибы-сморчки извилинами и обрушениями, ямками, игольчатыми дырочками.
Такое было сообщество носорогов.
Джо тоже раздался вширь и вперед, бросил семью, уволился. Они с Ум-ским нелегально, на подхвате, работали грузчиками.
Сообщество, правда, таяло. Умирали один за другим.
Ум-ский исчез, три года отсидел как тунеядец. (Тогда, при советской власти, сажали, если человек не работал больше четырех месяцев. Учреждение называлось ЛТП, лечебно-трудовой профилакторий.)
Пока он сидел, мать умерла, и квартира отошла государству (сидящих на зоне выписывали из московского жилья, и никто ими больше не занимался).
Таким образом Ум-ский-младший потерял жилье. Совсем некуда стало идти ночевать, все гнали, не открывали. Как-то все обернулось так, что друзей уже никогда не было дома, а их женские родственники, заслышав знакомый голос, тоже, видимо, не пускали в квартиру. Или друзья прятались, понимая, какие могут быть последствия у такого визита — переночует, да так и зависнет на долгое время, выгнать друга труднее, чем не пустить… Ася это знала как никто. Ее муж Егор жалел брата и его друзей. Когда Джо приводил Ум-ского, Асе приходилось хватать ребенка и грозиться уйти с ним на вокзал.
И каждый раз Ася, идя домой, боялась нападения Ум-ского-младшего.
Правда, Джо упоминал, что Ум-ский еще надеется найти отца. Надо было только узнать его фамилию!
Ум-ские действительно встретились, как им и предсказала цыганка. Но встреча эта была, если можно так выразиться, потусторонней. И никто о ней не узнал, даже они сами: ни единая живая душа. Кроме Аси.
Однажды она, придя на работу в понедельник, услышала от сослуживца Б., что сюда накануне являлся собственной персоной Ум-ский-старший в поисках Аси. Невероятное совпадение! И за пачку печенья и чайник чая он рассказал всю последующую историю своей жизни — как выяснилось потом, ее финальную часть.
Так вот, этот Ум-ский, как и следовало ожидать, после своих визитов в посольство был все-таки арестован, взят в КГБ и затем посажен, никто его не спас, британская королева не защитила. Да ни один из дипломатов ничего и не узнал — исчез человек, и все.
После тюрьмы и лагеря это был уже совершенно другой Ум-ский, старик, какой-то отчаюга (по выражению Асиного сослуживца).
— Я выписал ему пропуск. Мне было любопытно посмотреть на эту легенду. Он выглядел прилично даже в бушлате. Вы знаете, что он сказал? В ответ на то, что ее нет уже, она побежала за ребенком в садик, он буквально возопил: «Может быть, вы еще скажете, она замуж вышла?» Что вас с ним связывает, Асечка?
— Да я его видела раз в жизни!
— Он сказал, знаете, что он сказал? «Я люблю ее больше моей жизни, и она была единственной, которую я помнил в тюрьме. Которая меня поддерживала». Я заинтересовался этим, я ведь тоже к вам неравнодушен, Асечка. Мы с ним поговорили. Во-первых, в ответ на сообщение, что у вас сын, он ответил, что у него тоже есть сын. Но ему известны только его имя и отчество, ну и фамилия. Адреса нет. Видимо, он, вернувшись после лагеря, лишенный всего, проверял свои возможности. Вы у него были явно не одна, успокойтесь. А знакомые дипломаты все давно разъехались, пока он сидел. Если домашний телефон прежних знакомых не отвечал, он звонил по месту работы. Этот отчаюга надеялся теперь уже на ваш женский народ и всюду искал приюта. Тем более горестно ему было выслушивать насчет того, что случилось с его подружками. «Как родила? Как родила? Может быть, вы еще скажете, что она и замуж вышла?» А с какой великой тоской это спрашивал он! Сидя в лагере, он сильно, видимо, рассчитывал на вас, вспоминал. А вот вам его похождения, он мне все живописал. Он дворянин, но скрывал это. Князь по материнской линии и родня императорам по линии Нассау, как он мне быстро признался. Ну как грузины все князья, я думаю. Сразу после того, как он женился в юности, будучи студентом, и его жена забеременела, наступила великая репрессия, и Ум-ского упекли лет на семнадцать. Так. Жена отказалась от него. Когда он вернулся из лагерей, он получил комнату в Балабаново, за сто первым километром. Работал в доме инвалидов войны библиотекарем. Человеческие обрубки пили сразу по получении пенсии, затем занимали у сестер и техничек и пили в долг. Затем продавали простыни и подушки, воровали друг у друга одеяла на продажу. Это было страшно. Без одеял они не выживали, топили там плохо. Кто мог передвигаться, просил милостыню у пристанционного буфета. Ум-ский там, видимо, сошелся с кастеляншей, он упоминал о ней как-то особенно, что она купила ему у соседки, работавшей в морге, зеленый костюм (привезли неопознанного жмура). Ум-ский тут же, чистый и в костюме, в воскресенье как-то нелегально поехал в Москву и в центре города завязал разговор с первыми попавшимися иностранцами. (В лагерях ему приходилось сидеть с профессорами, они его, видимо, воспитывали, учили всему. У него неземной лоск до сих пор. Французский он знал с детства.) Иностранцы привезли его к себе, собрали ему кое-какие вещи, накормили. Он остался жить у одного посла, где наездами бывали три шальные дочки. Ночью они все, включая посла, шастали по квартире голыми. Это его изумляло. Жена посла пила как лошадь. Одна из дочек полюбила князя и хотела даже вывезти Ум-ского в багажнике в Финляндию. Он побоялся. Затем хозяин квартиры, посол, закончил свое пребывание в России. Он передал его в руки следующему дипломату, нашелся еще один, советник по культуре. Ум-ский переехал к нему. Советник возил его по своим друзьям, так он и оказался у того скульптора, где произошла незабываемая встреча с вами. Ум-ский, кстати, позвонил жене сразу по возвращении из первых лагерей, когда еще не имел права проживания в больших городах. Бывшая жена сказала, что таких не знает. Он сказал, что все равно встретится с сыном, цыганка нагадала, а бывшая жена бросила трубку. Из чего он понял, что сын есть. Но попыток отыскать его он тогда не делал. Боялся навредить. У него еще не было разрешения жить в Москве. Так он объяснял. Он навел справки, очень осторожно, у других. Сын его стал студентом чего-то стали и сплавов. И Ум-ский так и жил на положении интернированного, в посольствах, т. е. на улицу один не вылезал и всюду ездил только на машинах своих иностранных друзей. Его забрали органы, когда он шел в чужом дипломатическом дворе от машины к подъезду (шлагбаум у въезда был закрыт, дежурный отсутствовал, и его друг-советник вынужден был припарковаться на улице с внешней стороны) — а все это, видимо, было спланировано, и когда они тихо шли в безлюдном дворе, тут на Ум-ского наскочили, грубо затолкали в будку, вызвали кого надо, и следственная машина закрутилась. И там, в лагере, он мне сказал, единственно, на что он надеялся, выйдя на свободу, это увидеть только одно лицо, головку в перышках и дивные глаза. Грету Гарбо Асеньку. Он вас называл еще «воробышек». Ваш рабочий телефон он хранил все эти годы. И вашу фотографию, кстати. Вернулся в телогрейке, он, действительно, даже в пятницу был одет в бушлат. Но как-то аккуратно, благородно. Хорошо, я его встретил и провел к себе. Чаем напоил. Печенья дал. У вас там было в шкафчике. Когда он назвался от бюро пропусков, я захотел его увидеть. Знаменитое же имя! Он мне рассказал, что, вернувшись, он собирался устроиться обратно в свой интернат для инвалидов, но кастелянша его не взяла. Он твердил, что был арестован, а она считала, что он жил с другой бабой, — и ядовито напомнила ему, что купила кому-то зеленый костюмчик. И вместо отдать деньги он обманул! Теперь он рассчитывает найти сына. Не помогу ли я с этим и не подскажу ли кого-нибудь, кто может помочь. Он знает, что все равно встретит его. А в справочное бюро он не может обратиться, денег нет. Намекал. А я сам сижу пустой, пятница, вечер, все разбежались, и я не знаю, как до дому добраться, ну прямо как сегодня.
Ася вернулась домой, муж уже перекрикивался с сыном — привел ребенка из садика. На кухне слышался пьяный голос: Джо, ужас!
Она вызвала в прихожую мужа и злым шепотом спросила:
— Вы что, пьете? И Ум-ский с ним?
— Аська! Это ведь Ум-ский погиб, не сходи с ума, все, все уже! — пьяновато ответил Егор. — Поминаем.
За кухонным столом, где стояла ополовиненная бутылка водки, сидел нетрезвый, расстроенный Джо с мокрыми глазами. Он был только из морга.
Вот это новость, Ум-ский-младший замерз в картонных ящиках!
Последнее дело Ум-ского было на окраине, в каком-то поселке, почти что за городом, он поехал туда, видимо, потому что там бывало легче найти ночлег. Он сошел с электрички днем (имелся билет в кармане).
Пока он бродил по улицам, пока стучался и звонил, видимо, наступили сумерки. Почему-то не остался в подъезде, как обычно делал. Может быть, спугнули. Он сунулся в незнакомую котельную, но не проник. (Они потом сказали, что к ним стучались, но они не стали открывать посторонним, не имели права.) Пришлось ему выпить четвертинку, которую он привез с собой в виде вклада за ночлег (ее потом обнаружили пустой тоже в кармане). Выпив и, видимо, согревшись, он забрался в железный сарай при гастрономе, схоронился в картонных ящиках. Вероятно, перед смертью проснулся, так как глаза имел широко открытые, запорошенные снегом. Его нашли только через неделю или дней через десять.
— Что интересно, я говорю: «Ум-ский фамилия, меня вызвали его опознать», и мне показывают… Какого-то старика явно!.. Ну я же знаю своего друга… Не мог он так постареть за две недели! Я говорю: «Вы че, оборзели? Ему же было сорок лет! А этому шестьдесят минимум! Я отказываюсь его опознать. Похож, но не он!» Они предъявляют паспорт. И нашли в его паспорте фотографию. Твою фотографию, Ася!
Они смотрели в пол оба, муж и его брат.
На мокром кухонном столе лежал потертый снимок. Ася взяла его в руки. Да. Это она там, у скульптора.
Джо продолжал:
— А они извиняются и вывозят еще одного Ум-ского. Нашего. У них двое там с этой фамилией в милицейском морге оказались. Тот тоже на улице замерз. Но наш давно, а тот недавно. В воскресенье, видимо.
Ася заплакала.
Беленький мальчик
Никто, ни одна молодая тварь (в старинном смысле слова, то есть молодое существо) — никто не думает о будущем. То есть мечтают, воображают, так и сяк прикидывают, и в этих грезах проскакивают кадры каких-то райских видений, путешествия на большой машине, аплодисменты и толпы, новые страны, большие деньги и что будем покупать и т. п., — а пока что довлеют человеку, то есть его преследуют и отягощают, мелкие нужды дня: выжить, что-то купить, сдать экзамены, выдержать придирки окружения, то есть справиться именно сейчас.
И девушка, глубоко и сумеречно задумавшись, чувствуя себя в ловушке, идет на аборт. Ничто не способствует появлению на свет этого нежеланного ребенка, а мальчик, от которого беременность, на вопрос отвечает, что пока нет. И уже смотрит на дверь, не желает ответственности на всю оставшуюся жизнь, он сам объект любви, и у него, видимо, тошнит и тянет в нутре, как только он воображает себе эту обузу.
Не его самого несут по жизни на руках, как он привык, а он должен нести. Так вот: ответ «пока что нет»!
Далее девушка действительно остается одна, но жизнь устроена так, что практически все женщины хоть раз да выходят замуж — и она вышла.
Все было весело, бедно, все в перспективе, мальчик-муж был основательный, сирота при старшем брате, и все тянулся его переплюнуть — тот женился, и этот сразу тоже, у старшего дочь — ну и у него будет дочь.
Родилась чудесная девочка, и два лица все склонялись над нею, два любящих сердца, одно кормило и одевало, другое все тянуло девочку к свету, к далям новой педагогики, дитя должно было стать лучше, чем у брата, должно было вырасти необыкновенным! И стало им. Играла на скрипочке. (А у старшего брата, с которым вместе жили в деревне, дочка была уже трех лет и все опаздывала проситься на горшок!)
Но все в мире проходит, миновали и эти годы негласного соревнования, оба брата со временем заново полюбили молодых девушек буквально синхронно и ушли, поделив квартиры. Все в рифму.
Обе двоюродные девочки выросли, старшая всему обучилась и закончила в свое время институт, и младшая тоже завершила наконец-то немудрящее заочное педагогическое образование. (Слишком талантлива была и выделялась, вот и не попала туда, куда хотела, на дневное отделение в консерваторию, метила очень высоко! А там брали потомков семей по протекции, ясное дело, дурак из династии попал, а наша нет.)
При этом она так обиделась, что больше никогда не брала в руки скрипку.
Закончим на этом, сказала оскорбленно.
Затем эта младшая девочка, краса и гордость матери и ушедшего к другой женщине отца (там детей не было), эта малышка нашла себе сердечного друга, причем крупного и неказистого до последней степени, дворянин в юмористическом смысле, вот как бывают дворняги.
Без кола и двора, приезжий из далекого городка.
Кого поплоше выбрала, тоже своего рода протест против ухода отца, мать решила.
Отец изменил, и те, красивые и умные, изменят.
Московские мальчики все были балованные, а этот не такой, он у нас чудной.
Прошел армию, беспредел, друг его там полез в петлю, покончил с собой, и тогда его самого определили в психушку, на всякий случай, после чего пришлось все равно дослуживать (чтобы в документах не было, что комиссовали по шизофрении).
Так в восторге пересказывала трудную судьбу своего суженого новозаявленная невеста. Но он талант в математике!
Видно, этот якобы талант и привел его в тот самый заочный пединститут, тут пути и сошлись — компьютерщик по вызову из подмосковных окраин и наша дочка.
Отец мрачно с ним познакомился. Несостыковка полная. Тот паясничает. Отец отчалил в гневе.
А у этих вечера вместе, проводы, беседы за чаем, рассказы о загубленной молодости. Она его за муки полюбила.
А за что он ее полюбил — да надеется на московскую квартиру, чтобы прописаться и стать жителем столицы, как они все!
И вдруг он оказался уже в постели, остался переночевать.
Хозяйку, кстати, никто не спросил, не предупредил, она обо всем догадалась, когда увидела, что в прихожей тоже остались на ночевку здоровенные, расшнурованные до предела кроссовки. Разнузданные какие-то.
Нечистые.
Ужаснулась, какой удар. Не могла спать. Приняла лошадиную дозу валерьянки, кот начал плясать вокруг, тереться.
Тем дело и кончилось.
Разумеется, мать девочки была недовольна таким зятьком, старалась ни о чем не думать, будучи интеллигентной женщиной, но подруги шутили в том смысле, что и хорошо, вдвоем будут сверкать голым задом.
И она думала так же, только не говорила. Не говорить — это уже подвиг.
Потому что все вокруг дружно твердили, что не иначе как этот позарился на ваш маленький кусок жизни, на то, что единственное осталось после развода и раздела. Сначала треть отобрал твой муж, теперь очередь за остальным? Ладно, подруги вообще всегда ревнивы.
Но мать девочки, видимо, и сама как-то не пыталась притворяться, не выглядела радостной, а печалилась, бедная, на этой нищей свадебке, где присутствовали подружки невесты и почему-то один дядя жениха, бизнесмен из Вышнего Волочка.
Который занял собой все пространство громким голосом и рассказами о Париже, где был на семинаре, который они сами же с ребятами и организовали. Он бурно хохотал, рассказывая, как трое русских бизнесменов жили в одном номере и поставили эксперимент: сколько же льда производит машина в гостиничном коридоре?
Вернувшись из ресторана, где крепко погуляли, они для этого мотались всю ночь с двумя мусорными емкостями из номера к здоровенному морозильному бункеру, который стоял в коридоре, по очереди загребая лед и сваливая его в свою ванну.
С хохотом причем, удалые бывшие научные сотрудники.
Подыхали от смеха буквально!
А о себе он рассказал, что он сам, дядя, потом заинтересовался выползающей из автоматического прибора бумагой (это дело располагалось над унитазом и производило гигиеническую подстилку на седло) и множество раз нажимал кнопки, рассчитывая, что бумага когда-то кончится! Весь был, как в сугробе, в полосах этой бумаги!
Так он горланил, подливал девочкам, чувствуя себя в полном праве, но и слегка обиженный, что свадьба не в ресторане. В конце повздорил с племянником, снялся и ушел ночью куда-то. И больше его и не видели. Таковы были родные молодого. Мать с отцом вообще не проявились, там существовала еще сестра. Видимо, не хотели тратиться ни на дорогу, ни на свадьбу.